Benedetto Dalla Luna

«Sull'amicizia, il tradimento e la salvezza»

***

«Нет ничего ужасного в том, чтобы ждать, когда тебя предадут. Весь ужас в том, когда предательства не ожидаешь».

***

      Среди бесконечного моря и облаков, за высокими волнами и ветрами скрыт архипелаг «Двух Миров». Воды омывают его берега, солнце греет плодородные земли, а ветра уносят шёпот тайн, обещая сохранить чужой секрет… Вот только ветрам верить нельзя, он, как худшая сплетница, разносит слухи и тайны, ну а вмести с ними крики и мольбу молодого волка.       Воздух рассекают удары жесткой плети, а на дрожащих плечах остаются всё новые кровоточащие раны, оголяющие перекатывающиеся мышцы и ткани. Его бьют сильно и беспощадно, но не стремятся лишить жизни, лишь наслаждаются страданиями стоящего на коленях юнца. Мальчишке всего десять лет, а его жизнь подобна Аду, вот только повинен ли он хоть в чём-то? Нет. Он лишь ребёнок с горящими глазами и рвением исследовать мир, познавать новое и, если в чём и есть его вина, так в том, что волчья душа выбрала эту семью, обрекая его на страдания.       Мальчик вздернут за руки на дыбе, хрупкое тело истощено, его колени упираются в старый гнилой пол, загоняя под кожу занозы, а лицо опущено вниз. Он больше не кричит, его больше не бьют, он едва дышит, а по щекам катятся крупные слёзы, обжигая побледневшую кожу.       — Прошу, хватит, папа, я умоляю, — шепчет волчонок, но его уже никто не слышит, он остался один в темноте, на съедение комарам и прочим букашкам, что за ночь не оставят на волке и живого места. Мальчику больно, мышцы спины, выглядывая из-под рассечённой кожи, пульсируют, не позволяют крови свернуться, а каждое движение или невольная судорога разливаются по телу разрядом тока, заставляя волка взвыть и не давая сомкнуть глаз.       Он всего лишь ребёнок — светлое и невинное существо, — которому бы бегать, прыгать и озарять мир улыбкой, но вместо этого Кристофер мечтает о смерти, мечтает и молит о возможности прекратить пытку, перестать чувствовать боль и воссоединиться с отцом, вот только Великая и Луна сохраняют ему жизнь, не позволяя испустить последний вздох, заставляя вновь и вновь переживать страдания минувших дней.

***

      — Природа-Матерь, ты ведь слышишь мои мольбы, но почему не отвечаешь? — белоснежный волк прав: Великая всё видит и слышит, а глуха и слепа она лишь к тем, кто сам отвернулся от неё, не желая слушать и следовать за своей природой. Вот только Чану она не ответит, сколько бы не молил, но он упорно продолжает сидеть у мощных корней позабытого всеми и некогда священного древа посреди леса. Волк уже не первый день стоит здесь на коленях и бесконечно вслушивается в тишину, стараясь найти утешение в шелесте листвы, шепоте травы или в пении птиц, но всё тихо, будто бы сама природа замолкает, стоит ему только вознести молитву.       На дворе стояла середина мозглой, но цветущей, как волчонок, познавший прелести течки с альфой, весны. Сегодня Природа-Мать особенно гневалась на весь волчий род, обрушиваясь на него сильным дождем, утоляя жажду земли и омывая недавно распустившиеся листики на деревьях. Альфы и омеги стаи спешили забрать волчат с улиц и укрыться в затопленных домах, и, кажется, лишь одному белому волку сегодня было всё равно на бурю, ведь стихия бушевала и в его душе.       Кристоферу совсем недавно исполнилось шестнадцать лун, он ещё юн, и, казалось бы, столь юный волчонок должен убегать со сверстниками к побережью, разводить костры, петь песни и пробовать на вкус первую любовь, а он сидит у корней Древа-Матери днями напролет, перебирая зеленеющую траву, и тихо, слышно лишь для него и Великой-Матери, выговаривал всё, что не дает покоя все эти годы: злился, бесился, сознавался в проступках, делился маленькими радостями и плакал у корней древа, — он делал там всё то, что не мог сделать с папой. Волк целые дни проводил у Древа в одиночестве, в глухой чаще леса, ведя монолог с Великой, и радовался каждый раз, как она слушала его, тонкими травинками обвивая пальцы Поцелованного Луной волка, утешая и забирая часть его боли, но увы, продолжала молчать, не отвечая на молитвы. Она давно перестала лезть в дела своих детей.              Кристофер не всегда был один. Сперва он был обычным ребёнком с кучей друзей, в, казалось бы, любящей семье. Он был рождён с чёрными, как смоль волосами, как у отца. Чан рос среди волчат, обрастая товарищами и довольствуясь восхвалениями, ведь у вожака родился сын, чей внутренний волк медленно просыпался, показывая всем свою натуру омеги, будущего супруга вожака… Но время шло, и с приходом новой зимы в стае разлетелась ужасная весть — сын вожака проклят Богинями, в его теле проснулся и альфа, борясь с омегой за главенство, а его волосы лишились привычного волкам цвета, становясь абсолютно белым, как снег, что шёл в тот день, оставляя лишь несколько чёрных прядей в напоминание о второй сущности. Так на свет появился первый гамма, а старейшины вспомнили старое, давно забытое пророчество о Волке, который принесёт за собой войну и погибель. У каждой особенности есть своя плата, и в случае Чана он поплатился собственным спокойствием и счастьем.              Теперь родители волчат запрещают тем приближаться к некогда долгожданному сыну вожака, пусть и есть те, кто зовет его благословлённым самой Великой, не веря в проклятье. Вот только среди всех обидных слов, сильнее всех ранил родной папа, что отвернулся от сына, кажется, ещё даже до рождения, с первого дня называя уродом, карой божьей и проклятым дитя, но на всё воля Великой Матери, и она никогда не изменяет своих решений, а Чан всё противится и вот уже девять лет приходит к Древу с одной и той же просьбой. Кристофер изо дня в день молит Природу-Матерь исцелить его раны, забрать его самого или же одного из его волков, что все эти годы травят душу молодому волку, сделать таким, как все, но каждый раз его альфа остается с ним, спокойно лежа где-то в углу с безразличным видом.       — А ведь знаешь, когда отец был жив было так хорошо. Помнишь, как я был еще совсем крохой и увидел первый снег? Помнишь, как мы с Чимином катались на пузе по льду? Я тогда еще не умел в человека обращаться, и лапы в разные стороны разъезжались, — Чан встает с колен и садится на мягкую траву, облокачиваясь спиной на мощный ствол дерева и, прикрыв уставшие глаза, погружается в тёплые, как лучи солнца, воспоминания о своем отце.       Бан Ёнгук был вожаком стаи и самым близким человеком для Чана, он научил его всему, что он знает, а их с папой любовь казалась ему самой нежной и правильной. Волк всё ещё помнит, как вечерами отец бережно расчесывал папе волосы, заплетая новые косички и ласково целуя в темечко. Он помнит, как отец заботился о своем омеге во время течек, выполняя любое его желание, а еще он помнит, как отец каждый год возил папу в человеческий город на месяц, оставляя стаю ради счастья любимого, он делал всё для него и своего единственного сына. В голове Кристофера до сих пор стоит воспоминание о том, как отец учил его охоте. Он помнит, как еще волчонком шёл по лесу по следам косули и нагнал её на большой поляне, покрытой фиолетовыми цветами, полностью отбивающими любой оставленный запах. Тогда-то он и погнался за ней по собственной глупости, но, так и не поймав, потерялся в тёмном лесу, не сумев найти дорогу с той самой поляны. Довольно скоро луна показалась над деревьями, находя прижавшегося к земле дрожащего, голодного и обессиленного волчонка, что не прекращая выл, зовя отца, но в тот раз отец так и не нашёл своего щенка, а из леса его вывел незнакомый белый волк. Вот только стоило волчонку переступить границу леса, как незнакомый волк растворился в воздухе, а издалека донеслись запахи родного поселния. Чан помнит, как пытался рассказать отцу о том волке, но тот лишь говорил о том, что волчонку показалось, что он слишком вымотался, от чего просто перепутал сон с реальностью, ведь в их лесах нет белых волков.       Кристофер скучает, до дрожи в пораненных пальцах скучает, ему не хватает отца, его тёплых объятий, ласкового голоса, заботливых рук и самых лучших в мире советов… Чану просто не хватает родительской любви. По щеке быстро скатывается одинокая слеза, опадая на светлую ткань, тут же впитываясь и исчезая.       Волк еще долго бы сидел у дерева, вдыхая любимый им запах земли после дождя и предаваясь воспоминаниям, если бы не шум из кустов и мокрый нос с характерным «фыр», уткнувшийся ему в щеку, заставляя тем самым подскочить на всё ещё дрожащие ноги. Это Чимин.       — Опять ты страдаешь сидишь, — серый волк оказывается молодым стройным омегой с пепельными волосами. Вечно веселый и улыбчивый Чимин сейчас стоит перед гаммой в чем мать родила и хмурится, ему не нравится, что его единственный друг отдаёт всего себя глухому дереву.       — Чимин, что б тебя… что б у тебя хвост отпал! Нельзя так пугать и ничего я не страдаю… просто я отца вспоминал, — Кристофер дергается, оцарапывая спину о грубую кору дерева, от чего его ноги подкашиваются, а расслабленное прежде лицо искажается в гримасе пронзающей боли, но он не падает лишь благодаря ловким и нежным рукам омеги, что тут же хватают его за предплечья, позволяя удержаться на ногах.       — Сильно больно? — Чимин не обращает внимания на колкие слова, он в целом довольно отходчив, но сейчас особенно, ведь его близкому больно, а он тому виной. На самом деле Пак вовсе не злой, скорее справедливый и заботливый. Всё же он злится лишь потому, что переживает за друга.       — Н-нормально, я в порядке, Минни, — на выдохе рвано произнёс волк, чуть улыбаясь, скрывая за улыбкой ложь. Ему больно, больно настолько, что волк едва воет. Раны плохо заживают, вечно травмируясь от любого неловкого движения, а шрамы уже давно стали привычной, но ужасно постыдной для волка вещью.       — Чан, я тебя наверное удивлю, но тебе меня не обмануть. У тебя, вон, волки по углам скулят и слёзы льют… Дай посмотрю, — Пак слишком давно знает Чана, он слишком много времени проводит радом с этим волком, и как никто другой знает: Чан солжёт о чём угодно, лишь бы унять тревогу в сердце Чимина, но это уже давно не работает с ним.       — Чимин, — одёрнувшись, строго произнёс Чан, чуть сводя брови к переносице, — я же сказал, что я в порядке, — пусть ему и приятна забота друга, но он не готов её принимать, особенно в том, чего не позволяет коснуться даже самому себе. Ему стыдно показывать себя таким, отчего Волк сразу же поправляет свою лёгкую рубашку с завязями на спине, скрывая от друга и от чужих глаз изуродованную спину.       Они с Чимином идут по жизни рука об руку сколько себя помнят, но вот уже десять лет Чимин для Кристофера — единственный друг, последний, кто не отрёкся от него за его натуру и единственный, кто продолжал говорить, что выйдет за него замуж, когда они вырастут. И вот волки повзрослели, мысль о женитьбе как-то ушла на задний план, забываясь под грузом наваливающихся проблем, но Пак и Бан всё остаются самыми близкими друг для друга. Каждый из них готов прийти на помощь, броситься за вторым из огня в полымя, ведь оба волка потеряли отцов, но взамен ещё совсем юные волчата нашли поддержку друг в друге. Вот только в отличии от Чана, Чимин круглый сирота, пусть Чан от части и завидует ему — лучше не иметь родителей вовсе, чем иметь такого папу как Джозеф.       Медленно взгляд гаммы смягчается, а холодные руки обвиваются вокруг разгорячённого тела Чимина. Чан прижимается к теплому другу, пряча холодный нос в изгибе чужой шеи. Кристоферу стыдно за своё поведение, одиноко и… Страшно, на душе повис тянущий вниз неподъёмный камень сомнений и чувства надвигающегося кошмара.       — Прости, снова воспоминания, — Чан говорит на выдохе, расслабляясь на чужом плече и ощущая, как ловкие пальцы омеги массируют кожу его головы, перебирая светлые кудрявые волосы.       — Забудь, ты полный идиот, но мой идиот, — он усмехается. — Чан, я тебя люблю, конечно, и я готов ещё долго так стоять, но пошли в деревню, а то я себе сейчас все свои прелести отморожу, — Пак хихикает от своих же слов как и Чан, который наконец отстраняется от друга с благодарной улыбкой на лице. Чимин всегда появляется, когда нужен больше всего.       — Пошли-пошли, — Чан сперва пропускает друга вперёд, но лишь для того, чтобы скользнуть взглядом по ровной спине с причудливым тату вдоль позвонков, взглянуть на округлые бедра и ягодицы, а после, задорно шлёпнув Чимина, обогнать, стараясь удрать как можно быстрее. Вот только корни удачно подставляют ему подножку, а омега отвешивает подзатыльник, обращаясь, вместе с тем грозя, что отставит Чана без рук до конца жизни. Кристофер точно не усвоит урок, но решает в этот раз не повторять экспериментов.       Волки идут медленно бок о бок, Чан мягко поглаживает чёрную мягкую шерсть друга, вместе с этим в тысячный раз разглядывая как поменялась их деревня с тех пор, как они ещё были волчатами. Вот уже десять лет их стая непрерывно разрастается, превращаясь из деревни в поселение, а из поселения — в город. Теперь их окружают большие дома, узкие улочки, вымощенные камнем, и фонтан на главной площади, в котором любят играть щенята, за что родители их оттуда вечно гоняют. Деревня в короткий срок стала превращаться в нечто чужеродное для волков, слишком далёкое от природы и леса, далекое от волчьих корней… просто слишком людское.       Кристоферу нравится, как было раньше: деревянные дома, костер в центре поселения и улочки, на которых были лишь протоптанные годами тропинки. Всё это не казалось столь чужеродным среди леса, как одинаковые каменные дома со сделанной под копирку красной крышей. Стая под управлением Джозефа совсем забывает о своей природе, вмешиваясь в план Великой-Матери, разрушая её творения, всё реже давая волю зверю, выбирая вместо этого прятать его подальше, подражая людям, и теперь даже васильки не цветут у домов. Всё меняется, но, кажется, никто, кроме Чимина и Чана, не видит в этом проблему, а Природа не терпит, она отворачивается, забирая красоту из их лесов, унося за собой последние частички детства обоих волков.       — Минни, прости меня, но я не могу, меня гложет тревога. Я пойду домой, что-то точно случилось, Джозеф точно снова что-то учудил, — Чан замедляется, стоит им выйти из леса, воздух резко сгущается в предверье надвигающейся беды, лишаясь и намека на былую лёгкость после дождя, сменяясь тошнотворным запахом крови. Волк поднялся на лапы, чувствуя как нервы натягиваются в струну, готовую лопнуть в любой момент. — Позже увидимся, спасибо, что нашёл меня, — рука гаммы соскальзывает с макушки волка, а сам он уже мчится в сторону поселения.       Обычно, стоило Чимину оказаться рядом, даже самый тревожный, тёмный и тяжелый день становился проще. Вот только в этот раз улыбке Чимина было не под силу поселить в его душу свет, её вытесняют тяжелые мысли и… страх. Солнечный Волк не справился в этот раз.       — Осторожнее! Не натвори глупостей, — в голове Кристофера раздаётся обеспокоенный голос Чимина. Серый волк всё так и стоит у кромки леса, провожая друга взглядом, ещё не зная, что тревога закрадывается в его душу совершенно не случайно.       Совсем скоро Чан уже стоит на пороге двухэтажного коттеджа, такого же как и у многих член стаи, только этот отличается тем, что расположен у самого края деревни, там, откуда вожак может видеть каждый дом… Раньше мог... Теперь дома строятся где попало, деля землю по договорённости, отчего улочки и потеряли былую красоту, медленно становясь похожими на плотно застроенные города людей, где каждый живёт друг у друга на голове, но никого вокруг себя не знает. Волки теперь стремятся к тому же. «Отец бы такого не допустил» — вновь проноситься в голове волка, когда он открывает дверь, тут же задерживая дыхание.       Волк учуял то, что ещё у леса забралось под кожу холодными щупальцами, скручивая внутренности, не давая сделать и вдоха. В доме чужак — человеческий альфа с отвратительным, резким и до тошноты удушливым запахом.       Инстинкты волка кричат об опасности, о приближающейся смерти, а запах крови оседает на языки металлическим привкусом. Территория альфы осквернена. Его дом пахнет моргом, вот только показавшийся с кухни омега лет сорока, вовсе не чует угрозы. Его блондинистые волосы убраны назад, а брови над карими глазами сведены, выражая тихо кипящий внутри гнев.              — Ты с ума сошел? Пускать чужака в наш дом, ещё и когда меня нет дома, это ведь опасно, Джозеф, — Чан уже давно не называет его «папа», слишком громкие слова для того, кто их недостоин. — Не первый год среди волков, ты же знаешь, что нельзя приводить кого попало в дом без присутствия альфы, — Чан захлопывает за собой дверь, подходя к папе и совершенно не стараясь быть тихим. Он зол, встревожен и недоволен, а человеку его всё равно не услышать отсюда, и уж точно не подслушать их разговор. Вот только заместо объяснений или хотя бы слов утешения, Кристофер получает лишь подзатыльник. Папа как всегда считал себя правым во всём.       — Бан Кристофер Чан, не будь таким бревном, не позорь меня! Не неси чушь и иди поприветствуй нашего гостя и моего хорошего друга, немедленно, — Джозеф говорит резко, в явном приказном тоне с целью застыдить и унизить, пусть он даже и не смотрит на сына. Слишком увлечен медным чайником, который вот вот должен закипеть. К счастью фраза: «А ты и не альфа» так и осталась не озвученной.       — Что за игры ты устраиваешь? — на вопрос волка ответ не следует. Его выталкивают в общий зал, где и сидит их «гость».       — Здравствуй, Кристофер, я господин Ларри. Наслышан о тебе, Поцелованный Луной волк. Рад лично познакомиться, — Ларри улыбается, но улыбка эта похожа больше на звериный оскал, обнажающий пожелтевшие от курева зубы, некоторые из которых были обломаны. Крис морщится, кивая и косясь через перегородку на папу, который задумчиво вертится у плиты с завариванием мятного чая с чем-то ещё, судя по непривычному, слегка даже противному для волка, запаху. Волки Чана закрывали носы лапами от невыносимой смеси запахов, в какой то момент ему даже стало казаться, что он и вовсе больше их не почувствует, но это волновало его гораздо меньше, чем чужак на его территории. — Присаживайся, выпьем чаю, поболтаем по душам, расскажешь как дела стаи, не каждый день видишь кого-то столь необычного.       Бан младший лишь кивает и садится, пускай нехотя, но всё же распологается на противоположной стороне стола, стараясь быть как можно дальше и сохранять взгляд на Джозефе, госте и выходе одновременно. Волк ему не доверял.       Чан сидит, больно кусая щеку изнутри и рассматривая альфу напротив: тучный старик, лет шестидесяти, с седыми волосами и залысиной на самой макушке. Его нос кривой, будто его однажды сломали, но так и не исправили, так же как и глаза, один из которых казался стеклянным. Ларри часто облизывает сухие губы, вновь и вновь крутя в руках самокрутку и поглаживая её пальцами с заостренными ногтями. Весь его вид вызывает желание лишь отвернуться, чтобы не видеть это несуразное нечто, что при этом одето в дорогой костюм чёрного цвета с лиловым, как аконит, галстуком и брошью волка, стоящего на перевёрнутом вниз полумесяце.       — Что же ты молчишь? Поведай мне, как к тебе относятся здесь? Ходят слухи о страшилке про тебя, неужели правда? — Ларри вновь улыбается, коварно, он и сам всё прекрасно знает, просто давит на больные места, но Чан молчит, едва удерживаясь от того, чтобы скривится. В нос снова бьет запах формалина, будто сидящий перед ним отправился к Великой еще в прошлом веке.       — А вот и чай! — тишину прерывает вошедший в зал человеческий омега, с подносом в руках, сразу же ставя кружку перед сыном. Его чай немного другой, чуть мутный, отдает глубоким синим оттенком и пахнет странно, когда же чай Джозефа и Ларри просто прозрачный, с легким фиолетовым оттенком и ароматом лаванды, но, несмотря на это, Чан все равно подносит кружку к лицу, стараясь отбить запах. Вот только чай действительно источает какой-то неправильный для травяного напитка аромат, отдаленно знакомый, но Кристофер всё никак не может понять, что это. Пить он не стал. — Как вы тут без меня? Общаетесь? — Джозеф метает недовольный взгляд на сына и натягивает фальшивую добродушную улыбку.       — Ох, спасибо, милый, а я вот всё стараюсь разговорить твоего сынишку, не знал, что он у тебя такой молчаливый, — Ларри улыбается, принимая у друга чай и подвигая к себе корзинку с печеньем, вновь облизываясь.       — Ну ты чего, ты должен его понять, он всё-таки волк, а волки слишком территориальные пси… существа, ему нужно время привыкнуть. Лучше расскажи о своём бизнесе, — Джозеф опускается на стул рядом с сыном, положив холодную руку на его плечо.       Разговор не шел, Чан поджимал губы, стараясь делать вид, что чужие слова заботят его не больше жужжания назойливой мухи, в отличии от чужака и папы, он не доверяет им обоим. Волку не нравится этот мужчина, не только внешне, но и в целом. От него пахнет алчностью, грязной похотью, кровью и слабостью. Этот запах забивается глубоко в ноздри вперемешку с чаем и формалином, перекрывая кислород и заставляя волков Кристофера настороженно рычать.       — Ты подумай хорошенько, моя компания может помочь таким, как ты, выбраться в свет, стать кем-то. Вот… Ты кем ты планируешь быть? Думал об образование или карьере? — Ларри убил добрые пол часа, рассказывая о своём проекте, помогающим волкам влиться в общество людей, давая им работу и жилье.       — Я будущий вожак. На мои плечи меньше чем через год ляжет ответственность за сотни волчьих душ и мне не до переезда, я не хочу отдаляться от природы, загонять свою сущность в угол и жить в каменных джунглях, — Чан старается отвечать вежливо и доходчиво, не переходя на грубости, но насмешливая ухмылка всё равно трогает его губы, обнажая острые клики.       — Так ты у нас любитель природы? — как-то нехорошо улыбается альфа. — Значит в отца пошёл, — волк настораживается, резко выпрямляя спину.       — Лес — мой дом, я сын вожака, во мне течёт волчья кровь и несмотря на то, что Джозеф человек, моя связь с Луной и Великой так же сильна, как и у отца. Это естественно, — пожимает плечами Чан. — У людей даже есть поговорка «Сколько волка не корми, всё равно в лес смотрит».       — Вот как, значит волчок до мозга костей. Ну ты подумай, в городе тебя ждут такие возможности. Я мог бы помочь тебе освоиться там, устроить в лучший ВУЗ, ты был бы крайне популярен, — мужчина склоняет голову к плечам и касается руки Чана, поглаживая ее огрубевшими пальцами, на что Кристофер дергается, попытавшись вырвать руку из чужой хватки, но Джозеф больно впивается ногтями в его плечо, потихоньку спуская ладонь к спине. Ему молча приказывают не дергаться.       — Честно? Я не человек, мне нет места в пыльном и душном городе. Отец всегда говорил, что место волка там, где его душа, и моя душа в этих лесах, на полях, она со стаей. Я хочу быть рядом с Великой Матерью, а не окружённым заводами. Я волк и всегда им буду, а значит — мой дом здесь, а в город можете катиться сами, — со злостью фыркает тот, отодвигая от себя чашку.       — Кристофер, прекрати меня позорить перед уважаемым человеком и пей уже свой чай. Я для кого ходил, травы собирал? — Джозеф старается звучать мягко и обходительно, вот только рука омеги уже на спине волка, а пальцы впиваются в ещё не до конца затянувшиеся раны.       Кристофер дергается, зажмуриваясь и напрягаясь как струна.       — Какая неожиданная забота, какая муха тебя укусила, Джозеф? — тяежело задышав усмехается Чан, на что получает лишь грубое: «Не ерничай, иначе перевоспитаю», от которого кровь в жилах стынет, а волосы дыбом встают от одного лишь упоминания способов «перевоспитания» Джозефа. Чан осушает чашку одним большим глотком, понимая, что иначе его ждет очередная пытка кнутом за неповиновение. Волк тут же закашливается, внутренности жгло.       — Ну тише, не надо с ним так. Не стоит портить товарный вид, всё же, если он надумает, то лишние шрамы будут очень не кстати, — Ларри сально засмеялся, толкая язык за щеку в похабном жесте. — У нас любят экзотических моделей на… подиуме, но со шрамами слишком много возни.       — Да к черту ваш подиум, город, людей! Вам своих мало? — Чан не понимает.       — Ты подумай хорошо. С твоим личиком ты мог бы многое сделать, — мужчина усмехается, пересев поближе, пока Джозеф отошел. Ларри оказывается слишком близко и заглядывает юноше в глаза. — Все любят шоу, что-то эдакое, неизведанное, то, чего раньше не пробовали, — рука мужчины лежится на оголенное шортами бедро Чана, чуть поглаживая и двигается выше. — Ты был бы прекрасным экземпляром в моей коллекции, Волчонок.       — Убрал руки от меня, — цедит сквозь зубы Чан, поднимая горящий взгляд янтарных глаз на мужчину. Волк рычит, предупреждает.       — Ну чего ты, дядя не обидит, ты же ещё невинный цветок, — рука альфа касается паха гаммы, ведя и чуть сжимая член, сокрытый за плотной тканью. — Будь хорошим мальчиком и больно не будет, — зловонное дыхание опаливает ухо волка, а после там же остаётся и след противных ему губ.       Аромат Чана, сухой, дымный, древесный, с яркими нотами смятых цветов, кислых ягод и сочных фруктов, упавших на траву, обычно напоминающий летний лесной запах сейчас скорее похож на раскаленные пески пустыни с пыльным сухим воздухом, заполняющим легкие до отказа, а значит внутренний альфа затмил омегу Чана, беря бразды правления в свои руки. У каждого оборотня внутри живет свой собственный волк, альфа или омега. Волк рождается и растет вместе с человеком, они образуют нерушимый союз, где Волк — воплощение природы и гармонии, а человек — равновесие и контроль, сознание. Но в случае Чана всё немного иначе, он не контролирует своего альфу, его никто и никогда не учил жить с ним в союзе, считая, что пробудившийся омега будет брать верх, но всё совсем не так. Альфа, как дикий зверь, привязанный к своему детёнышу, всегда готов кинуться в бой и защитить свое дитя, в этом случае он готов защищать самого Чана и омегу.       — Убрал. Руки. От. Меня, — волк перешёл на рык, из последних сил сдерживая зверя рвущегося перегрызть глотку тому, кто позволяет себе слишком многое.       — Ну-ну, не кипятись. Я чувствую твоего волка даже будучи человеком. Тебе не кажется, что ты слишком завелся и забыл о том, кто перед тобой? — человек начинает мягко, но его тон быстро сменяется. — Я могу стереть тебя и всю вашу мерзкую стайку псин одним звонком и тебе лучше не злить меня, щенок, — альфа хватает волка за лицо, сжимая его щеки, не прекращая трогать чужое тело. — Ты хоть представляешь кто я? Тебе следует заткнуться и раздвинуть ноги, если тебе так дорога стая.       — Никто иной, кроме как тот, кому меня продал мой родной папочка, ведь так? Решил после смерти отца подставить кому-то задницу и сбежать, продав родного сына извращенцу? — Кристофер сжимает челюсть, скидывая с себя чужие руки и опрокидывая стул, на котором сидит Ларри, заставляя того покатиться по полу, кряхтя в попытках встать, но Волк не позволяет наступая на горло обидчику.       — Убери от него свои лапы, — привычно равнодушный голос донёсся со стороны кухни. Вот он, Джозеф, такой, каким его привык видеть Чан. Безразличный и жестокий.       Волк сверлит презрительным, полным неприкрытой ненависти, взглядом папу, стоящего всё это время молча и наблюдавшего за происходящим с безразличием в глазах. Он вмешивается, лишь когда его сородичу угрожает опасность. Волк давно всё понял, но старается сохранить осколки своего шаткого мира, вот только и они рушатся, разбивая последнюю надежду и веру в наличие души у Джозефа. Отец Чану говорил, что убить детскую любовь к родителю трудно, но Джозеф справился на отлично. Он годами методично гасил каждый огонек теплых чувств к себе в душе волка.       — Люди действительно ошибка Великой. Отец любил тебя, он заботился о тебе, он ведь делал всё, что ты хотел, плясал под твою дудку. Он любил тебя до последнего вздоха, даже умирая, он думал только о тебе… Но это то, чем ты ему отплатил? Тебе было мало? — Кристофера рвёт на части изнутри, ему больно, он пытается докричаться до совести папы, но, кажется, её никогда там и не было. Чан не понимает, его переполняют эмоции, комната всё сильнее заполняется ароматом ветивера.       — Заткнись, ты ничего не знаешь, чтобы судить меня! Меня никто и никогда не спрашивал, люблю ли я твоего отца. И нет, мне не был нужен ни ты, ни его любовь. Я никогда не хотел за него замуж, а тем более я не хотел родить выродка, ошибку природы, да ты даже не оборотень, мало того, что у тебя их, черт возьми, два, так ты ещё и не контролируешь их. Ты монстр, Чан, ты проклят и гореть тебе в аду, а я хотел нормальную семью. Не с куском шерсти вроде твоего папаши. Я хотел жить в городе, получить образование, ходить по магазинам, радоваться прогулками с друзьями. Я хотел сам выбрать мужа, но твой отец лишил меня всего, увезя в эту дыру, за тысячи километров от моего дома, — в словах омеги ни капли сожаления, лишь сплошная желчь и ненависть. Он никогда не любил своего сына, даже за своего ребёнка его не считал, а в добавок к тому то, что отец этого мальчишки — ненавистный Джозефу альфа, но в нём один плюс — красивое личико.       — Так уехал бы сразу после его смерти, бросил бы меня так же, как папа Чимина. Зачем ты столько лет меня мучал? Пытался ему отомстить, но чем я это заслужил? Уехал бы просто и рожай себе выродков сколько хочешь. Или что? Тебе не хватило мозгов сожрать пижму, полынь или календулу? Вон на каждом углу цветет, на крайний случай борей мог сожрать, раз знал, что волчонка носишь, — в Кристофере кипит ненависть, приправленная горьким разочарованием.       — Чем ты виноват? Может тем, что это именно из-за тебя у меня не может быть детей? Ты и твой отец лишили меня всего, а лишу вас жизни. Не такие вы и стойкие к акониту, да? — Джозеф резко замолкает, понимая, что сказал лишнего. Он самолично признался в убийстве не только отца Чана, но ещё и вожака стаи, того, кто отдал почти всё, что имел ради Джозефа.       Чан уже не собирается отвечать или спрашивать что-то. Его янтарные глаза потемнели, когда волк внутри выпустил клыки, чисто из вежливости прося разрешения разодрать горло двуногим лживым тварям, отравляющим мир. Вот кто ошибка природы, инфестация и просто отродье. Кристофер отпустил поводья альфы, позволяя ему вершить месть за смерть отца.       В мгновение ока гамма обращается в белоснежного волка с горящими янтарем глазами. Его размеры едва ли не превосходят двух взрослых людей, а мощные когти оставляют царапины на деревянному полу, но стоит ему сделать шаг, как Волк пошатывается, в глазах на секунду все плывёт. Встряхнув головой Чан наконец понимает, чем же пахло в доме, так же как и то, зачем он заставлял пить этот чай. Джозеф глуп, но не безнадежен, он сделал всё, чтобы убить не самого Чана, а его волка. Подмешав аконит, он заставил обратиться и смешать волчью кровь со смертельным ядом. Точно так же, он поступил с Ёнгуком, но в этот раз Джозеф просчитался, забыв, что у Чана волк не один. Кристофер сильнее, он выносливее обычного жителя Селяиды, это аксиома.       Даже будучи отравленным, Волк встряхивает головой, фокусируя взгляд на лежащем под его лапой Ларри. Альфа склоняется, оголяя острые как лезвия бритвы клыки. Он готов убивать, долго, мучительно и беспощадно, вот только Ларри отчаянно пытается спасти свою никчемную жизнь. Человек, придавленный весом огромного волка, пинает того ногами, рвёт шерсть, а волк лишь рычит, упиваясь страхом в чужих глазах.       — Слезь с меня, монстр, — хрипит Ларри, ударяя кулаками в бока волка. — Я тебя уничтожу, я убью каждую четвероногую тварь, которую ты любишь, я найду твоих щенков и выпотрошу их на твоих глазах, и буду... — мерзкая тирада из зловонного рта прерывается бульканьем горячей крови.       Одно движение и последнее мгновение жизни для их «гостя». Альфа проломывает рёбра человека лапой, когтями разрывая внутренности и наслаждаясь сладкой смесью крови, страха, и долгожданной мести. Руки человека опадают к полу, а Волк не остановливается, продолжая разрывать на части безжизненное тело Ларри. Какофония запахов и звуков могла бы свести с ума, но Чан утопает в удовольствии, отрывая мерзкие руки, что недавно касались его там, где он больше не позволит коснуться никому, он искушает себя всё больше, вырывая челюсть и отрывая язык, посмевший угрожать его стае. Хруст костей раздаётся в ушах, лаская слух, едва ли не сильнее, чем хлюпанье крови в разодранной грудине. Ларри мёртв, но альфе мало, клыки впиваются всё глубже и глубже. Напоследок волк вонзается клыками в мягкое горло. Раздаётся треск, голова отделяется от тела, откатываясь подобно мячу, а кровь с новой силой брызгает в стороны, орошая мелким дождем стены и белую шерсть хищника. Волк никогда не позволит задеть честь семьи или навредить, для волка семья и стая превыше всего, даже самого себя. Его его морда теперь покрыта густой алой кровью, от кончиков ушей и до самых лап, зверь страшен в гневе, а вкусивший кровь волк страшен в тройне.       Покрытый кровь Волк оторвался от своей жертвы только когда не оставил от тела лишь едва напоминающее человека месиво. Он переступает разорванное тело, видя, как его «любимый» папа отползает к двери, вот только Кристофер не выпустит его, не позволит уйти так просто. Альфа идёт, оставляя кровавые следы за собой, кровь пенится в волчьей пасти и стекает с шерсти на пол. Зверь скалится, рыча на омегу, смывающего кровь с лица своими же слезами страха, медленно загоняя человека в угол.       Окровавленная морда уже совсем близко, Джозеф чувствует зловонье приближающейся смерти, а Кристофер глубоко дышит, вдыхая липкий, стекающий по загранкам души страх человека, Волк облизывается, нажимая на грудь омеги лапой. Он не давит, лишь припечатывает к стене. Чан смотрит в заплаканные глаза перед собой, он ищет в них причину для любви, ищет оправдание поступков, старается понять, но не может. Кристофер не понимает отца, он не видит в Джозефе ни капли того, что видел отец. В омеге нет нежности, заботы, нет ничего, что могло бы завладеть сердцем волка, вот только… Ёнгук любил, любил до беспамятства, до самого последнего вздоха… Волки любят лишь единожды, раз и навсегда, и Джозеф забрал волчье сердце, вот только своего у него и не было никогда. В груди лишь пустота, Чан не чувствует его, не слышит. Его папа мёртв внутри, как сердцем, так и душой.       — Ну же, давай, ты же хочешь, так чего ждешь? — Джозеф нарушает повисшую тишину первым. Он истерически смеётся в лицо своей смерти, своего сына, он бахвалится, делает вид, что ему вовсе не страшно, но руки его неистово дрожат, когда он сжимает пасть волка. — Ты монстр, Сынок, и ты это знаешь. А знаешь почему? Потому, что твой отец был таким же монстром, не контролирующим себя животным, способным лишь брать, владеть, рвать и причинять боль. Ты никогда не будешь счастлив, у тебя никогда не будет семьи, Чан. Монстры никому не нужны, а ты монстр.       Чан не отвечает, он не слушает. Страх имеет отвратительный запах, и если страхом Ларри Волк наслаждался, то от Джозефа его тошнит. Он не хочет слышать, видеть или чувствовать Джозефа рядом, его начинает тошнить от притарно-сладкого запаха мёда, что сейчас альфе больше напоминал плесневелый торт.       Когти волка упираются в светлую кожу на груди, он хочет добраться до каменного сердца, проверить, если оно вообще. Его глаза пусты, он смотрит в никуда и всюду одновременно, а в ушах лишь голос отца, говорящий о папе, о его большом и хрупком сердце. Чан не верит, там пусто, он точно уверен, но хочет увидеть. Омега под лапой взвывает, а первые капли крови из рассеченной раны уже стекают вниз, окрашивая светлые персиковые одеяния в алый. Ещё пару мгновений и Чан увидит пустоту в чужой груди, убедиться, что отец был обманут, околдован, но Волк вздрагивает замирая. Дверь распахнулась.       — Я же сказал, быть осторожнее! — на пороге стоит Чимин, его волосы убраны назад, а взгляд метался от злости до тревоги и сожаления в считаные мгновения. — Чан, посмотри на меня. Чан! — омега оттаскивает волка от раненного Джозефа. Чимин может и кажется невинным и слабым комочком чёрной шерсти, вот только, на деле же в омеге не меньше силы, чем в некоторых альфах. Да, он слабее Чана, он альфа не может не поддаться ему. Пак держит Чана за морду, мягко обхватив её ладонями. Он стоит перед ним, смотрит в глаза и мягко водит пальцами по красной от крови шерсти, а Волк не хочет стоять, он рвётся закончить начатое. — Чанни, любимый мой, тише, прошу, слушай мой голос. Он не стоит этого, не бери грех на душу, дай ему уйти.       — Нет… Я не могу, он предал отца, он убил его. Чимин, он убил наших родителей, — Чан медленно приходит в себя, он поджимает уши и жалобно скулит, прижимаясь щекой к животу единственного близкого человека, — Как ты можешь его просто отпустить… Минни, я не могу, у меня горит всё внутри, я хочу его смерти.              Чимин рассыпается изнутри, он ведёт пальцами по голове волка, разглаживая морщинку меж бровей, переходит к потемневшим кончикам ушей и едва дышит, задыхается в пустыне не в силах противостоять.       — Мне больно, Чанни, мне тоже больно, и я с радостью вонзил бы клыки ему в глотку, но убив мы лишь поможем ему сбежать от суда, а на себя навлекём ещё больше последствий, — Чимин опускается на колени, он прижимает к себе волка, держит его, позволяя Джозефу бежать. Они оба слышат как омега едва перебирает ногами по полу, как забивается в угол под стол и прижимает рану полотенцем, но не бежит и не смеет кричать. Знает, что не простят, не спасут, не помогут, он знает, что ему не позволят уйти безнаказанным. — Ты сделал всё правильно, ты защищал себя, но ты должен бежать, прятаться, не дать себя поймать, а здесь… Я закончу сам, — губы омеги касаются макушки волка, затем щеки и горячего носа, он успокаивает себя и Чана, прощаясь с ним, возможно, уже навсегда.       — Куда? Без тебя? — Волк утыкается макушкой в грудь омеги, он благодарит Великую и Луну, что она свела их вместе, что позволила двум волкам найти утешения друг в друге, пусть и такой ценой. Чимин для Чана больше, чем друг, больше, чем семья, он — часть волчьей души и сердца, его маленькая стая, его лучик солнца и маленький комочек счастья. Чан любит его, и Чимин это знает.       — Беги куда глаза гледат, в горы, ходят слухи, что за ними живёт сильная стая, а там, будет воля Великой... Я и ты ещё поохотимся вместе… будем ночью на речку бегать и птиц пугать. Мы ещё обязательно встретимся, но тебе нельзя тут быть, — сквозь накатывающие слезы улыбается Чимин, ещё раз целуя любимую волчью морду. — Я люблю тебя, а теперь иди, я найду тебя, обещаю…       Волк едва не скулит, смотря в тёплые карие глаза Чимина, а в них лишь безграничная любовь, тоска и море невысказанных слов, но им и не нужно их произносить, они и так всё знают, и Волк Чимина стоит, издалека, поджимая уши, глядит на Чана. Чан не хочет уходить, а Чимин не хочет отпускать, но Пак толкает его к двери, а сам чуть улыбается, смотря на почти полностью почерневший хвост и уши. Чан на последок лишь проводит языком по ладони Чимина, слизывает свою-чужую кровь, омега не должен быть запятнан кровью, но Кристофер уже допустил это. Он виновато поджимает хвост и уши, и лижет, пока его вновь не начинают толкать.       — Спасибо, — тихо раздается в голове Чимина, Волк благодарен ему за его появление, ведь если бы не он, то Чан бы никогда не простил себе убийство того, кого любил отец, какой бы ужасным он ни был.       Стоило Волку перешагнуть порог и вдохнуть холодный ночной воздух, как гнев сменился на боль, а сердце замедлилось, перестав выламывать рёбра Чана, и больно сжалось до размеров писчинки. Он идет, часто дыша, выпуская облачка пара, сегодня необычно холодная ночь, и Чан знает почему. Великая злиться и стая будет, вот только к его удивлению вся стая спала, будто никто и ничего не слышал, как будто ничего и не случилось. Свет не горел ни в одном из окон, погружая поселение в темноту, оставляя Чана ведомым лишь светом Луны и звёздами.       Уже на окраине, Волк совсем замедляется, едва переваливаясь с лапы на лапу, громко дыша, с каждой секундой его всё глубже утаскивает в чёрный туман, что уже тянет свои щупальца к Чану и его, теперь уже, запятнанной душе. Теряя надежду, Волк остановливается и оборачивается, дверь так и осталась распахнута, а Чимин держит Джозефа за окровавленную одежду, прижимает к стене и что-то кричит, занося руку над бледным от потери крови омегой. Чан воет так, как воют лишь в одном случае — смерть вожака или волчонка. В домах быстро загорается свет и Чимин отпускает омегу, позволяя тому безвольным мешком упасть на пол, а Чан перешагивает границу, заходя в лес. Он простился с домом и Чимином, теперь путь туда ему закрыт навсегда, а впереди лишь бескрайние горные хребты.       Чан скрывается за высокими елями, только вот Волк больше не может идти, не знает куда, не видит ничего, вокруг лишь чёрный холодящий душу туман, а лапы больше не держат. Альфа не по своей воле оседает на землю, закрывая глаза с тяжелым выдохом полным боли. Почти взвыв от отчаянья и бессилия, волк копает носом землю, упирается лапами в траву, пытаясь встать. Он старается прийти в себя, как вдруг горящего огнём ребра коснулось что-то холодное, приподнимая и подталкивая. Волк раскрывает глаза, рядом никого нет, но он прочно стоит на ногах, а впереди, меж деревьев, знакомый с детства силуэт белого волка с голубыми глазами. Он виляет хвостом, зазывая Чана идти за ним, и он идёт, медленно переходя на бег, превозмогая головокружение и тошноту, подкатывающую к горлу. Альфе плохо, а Чану еще хуже, но отчего-то он верил белому волку, следуя за ним.       Кристофер бежал и бежал, так быстро, что уже и не слышит ветра, завывающего зловещую песнь в ушах. Его внимание целиком и полностью приковывает к себе волк впереди, он не видит перед собой ничего и никого, кроме виляющего меж деревьями белого хвоста. Он не видит дороги перед собой, лишь чужой силуэт и цель — начать жить заново, так как дано Великой матерью и Луной, так как должен жить волк, так, как желал ему того Чимин… И он обязательно его найдёт, они обязательно встретятся вновь.       Вот только догнать призрачного волка не получается, его спасение быстро исчезает прямо на глазах, смешиваясь с темной. Почти у самого подножья горы волки Кристофера совсем ослабли, ни в силах дальше идти и продолжать бороться с ядом. Аконит травит тело, а предательство — душу. Волк содрагается искулит, чувствуя, как телом завладевает адская агонии. Спутник Чана окончательно растворяется для него, вот только на самом деле он остается в стороне, переминаясь с ноги на ногу смотря на страдающего волчонка, он как омега, что не может помочь своему дитя, вынужденный смотреть издалека, надеясь на силы Великой.       Чан обращается, стоя коленями на холодном камне. Волк жадно хватает ртом воздух, давя панику запутанного сознания. Ему кажется, что за ним уже идут, что он слышит вой стаи, крики людей и колокол, объявляющий об охоте, а перед глазами стоит серый волчонок с виноватой мордочкой — Чимин, он воет зовя своего альфу, вот только его никто не слышит, так же как и Кристофера, что отчаянно зовет Чимина перед тем, как его окончательно поглотит тьма, а боль отступит, погружая измученное сознание в прохладную негу.

Кристофер не позволит себе сдаться, он выживет ни ради себя, ни ради Великой или Луны, а ради единственной живой души, что будет ждать и искать его. Чан будет жить ради Чимина, ради его улыбки и смеха, ради ещё хотя бы одной встречи... Ему просто нужно отдохнуть.