Benedetto Dalla Luna

«Sobre el escape, el miedo y la salvación.»

***

«Мы сами придаём всему смысл. Мы исходим из того, что разум считает реальностью то, что мы испытываем, когда на деле он лишь интерпретирует страхи и образы, созданные сознанием так, чтобы они казались реальностью.»

***

      Боль ушла, как и страх и Чан вновь ощущает себя маленьким волчонком. Он бегает, озорно кусая отца за ноги пока тот старательно вытачивает из дерева любимую детскую игрушку Чана — маленький полумесяц. Такие есть у каждого волчонка с меняющимися зубками, ведь малыши грызут и уничтожают всё на своем пути, в том числе и родителей. Но отец никогда не ругает Чана за такие шалости, он лишь тихо посмеивается и подхватывает сына на руки, нежно целуя его в маленький волчий носик. Ёнгук души не чает в сыне, каждый день благодаря Всевышнюю и Луну за дарованного ему дитя. И Чан скучает. Скучает по тому теплому чувству, что разливается в груди, когда отец берет его на руки и прижимает к сердцу, целуя макушку причудливого сына. Волчонок прикрывает глаза вдыхая аромат земли после дождя, которым всегда пах отец.       Вновь открыв глаза, волчонок уже стоит на стульчике у стола и своими маленькими ручками лепит пельмени. Они выходят кривые, не закрываются и расклеиваются, но Чан очень старается, хмурится, поджимая губы и высовывая язычок, он трудится изо всех сил, стараясь аккуратно закрутить фарш в слишком маленький кусочек теста. Пусть и безуспешно. Весь перепачканный в муке малыш устало плюхается на попу скрещивая руки на груди и дуется на, дурацкое по его словам, тесто, а Ёнгук лишь посмеивается над сыном, стирая с его пухлых щек муку и приговаривая: — Не злись на еду, а то горькая и невкусная будет, — и Чан смеется, снова растворяясь в тепле воспоминаний об отце.       В следующую мгновение Чан уже оказывается на деревянном пирсе с удочкой в руке. Ему где-то пять лет и отец усадил его рядом с собой и напоминая, что пора взрослеть и становиться мужчиной, будущий вожак должен обеспечить стаю, даже если ему самому придётся работать для этого. И волчонок внимательно слушает, внимая каждому слову и часто-часто кивая, и терпеливо сидит, сверля взглядом янтарных глаз гладкую поверхность воды. День постепенно сменяется ночью, а в ведёрке волчонка так и не появилось больше одной рыбы, и Чан с позором поражения поднимается, когда отец подходит к нему, сложив руки за спиной.       — Прости, отец, я не смогу накормить стаю, у меня всего одна рыбка. Я не знаю почему рыбки не хотят кушать моих червячков они не клевали, — быстро лепечет малыш ещё не научившийся выговаривать букву «р». Он стоит, опустив голову, скрыв покрасневшие щеки, и готовится принять наказание, ведь скорее всего разочаровал отца, не смог стать достойным вожаком. Но вместо этого Ёнгук ласково треплет сына по волосам и опускается на корточки рядом с ним, заглядывая в лицо хлюпающего носом мальчика.       — Я горжусь тобой, Чанни, ты ещё мал, но всё равно смог поймать рыбу, и честно признался, что тебе нужна помощь, — Ёнгук мягко гладит щеку сына и улыбается ему, успокаивая своим тихим голосом, — твой урок был в том, чтобы ты понял, что один лишь вожак не может справиться со всеми делами. Поэтому в стае есть советники, охотники, рыбаки, собиратели и дровосеки с торговцами, и даже нянечки! Твоя стая — твоя семья и ты должен знать, что у каждого её члена есть свои слабые и сильные стороны, и просить помощи не стыдно, наоборот, это верх храбрости, но и бросать после первой неудачи не надо, иногда для результата требуется множество попыток, — отец улыбается, протягивая маленькому волку конфету и продолжая свою мысль. — И даже если у тебя не выйдет с сотой попытки, то в стае всегда найдется тот, кто протянет тебе лапу помощи.       Кристофер шмыгает носом и льнет к отцу, обвивая его шею ручками. Он кивает кивнул, давая понять, что урок усвоен, а отец, поднимает его на руки, несёт в теплый дом, насквозь пропахший домашней выпечкой, тлеющими дровами и уютом, тем самым теплом, которое уйдет вместе с отцом всего через несколько месяцев.       Кристофер ужасно скучает по всем теплым вечерам с отцом, он больше всего желает вернуть те беззаботные деньки, в которых он еще совсем малыш, папа не поднимает на него руку, а отец учит сына всему, что знает сам. Чану просто не хватает любящей семьи, важных советов, уютного дома, спокойствия в стае… Отца, их прогулок и дурачества. Волчонку хочется остаться в призрачно-нежной неге воспоминаний, но не может. Он слышит, как его зовут.       — Там… Чимин! Он пришёл поиграть! — волчонок восторженно восклицает, вырываясь из рук отца и бежит к двери, толкая ту, но она не поддается, а тело обдаёт холодом.       — Если уйдешь, то больше не сможешь вернуться, — волчонок хочет остаться в этом времени, просто проживать один день снова и снова, лишь бы отец оставался живым и главное рядом. Чан скучает, до одури скучает, но не может позволить себе быть там, где его не ждут, там, где быть не должен.       — Меня там ждут, отец, — Чан не оборачивается, боится, что, обернувшись уже не сможет уйти и не зря. За спиной волчонка раздается рык и это был уже не отец, а нечто зловещее, желающие оставить мальчика в своих владениях то, от чего по спине бегут мурашки, а шерсть встаёт дыбом. Волчонок вновь толкает дверь со всей силы и в этот раз она поддается и распахивается, ослепляя мальчика.       — Поднимайся, Чан, немедленно вставай, — Кристофера вырывают из сладкой, но обманчивой иллюзии, возвращая в холодную и жестокую реальность, — они идут за тобой, вставай!       Волк смотрит на Чимина из-под полузакрытых глаз, его образ расплывается и будто светиться изнутри, но он чувствует, как руки омеги тянут его в верх и толкают в спину, ближе к подножью, где раньше лежал и покорно ждал проводник, но теперь там лишь пустота, а Белый Волк выскакивает из-за его спины, пока Чан поднимется на дрожащие ноги. Со стороны леса вновь слышаться голоса и вой, а вдалеке среди деревьев мелькает свет, за ним и правда идут, вот только Чимина рядом нет, лишь Белый Волк, что вновь скрывается за деревьями, увлекая гамму за собой.       И Чан следует за ним опираясь на стволы деревьев по левую сторону от себя. Кристофер с раннего детства усвоил, что Белый Волк не желает ему зла и всегда ведет к спасению, и Чан вновь вверяет себя его лапы. Гамма понятия не имеет сколько проспал, но луна уже спешила опуститься, а Кристофер шёл за зверем туда, где леса становятся совсем не проходимыми, туда куда не полез бы ни один здравомыслящий волк. Вот только туда его и ведет проводник, и Чан послушно идёт за ним, прорываясь сквозь заросли можжевельника, дикой малины и какой-то лозы. Белый Волк ведет гамму за собой по крутой, но скользкой горе, а Чан цепляется за камни и выступы стараясь не соскользнуть. Волк идет дальше, не обращая внимания на трудности Чана, не имеющего сил обратиться.       Босыми ногами Кристофер отталкивается от ледяного камня заставляя себя не стоять на месте, но не всё удается так легко, как мы хотели бы, и Волк падает, соскользнув с очередного выступа вниз, сдирая кожу и ломая ногти в попытках зацепить. Волк сжимает челюсть и тихо рычит, проклиная свою неосторожность, но всё равно пытается вновь под нетерпеливое фырканье Белого Волка — они и так потеряли слишком много времени. И Чан не сдается, пробует снова, он уже дал себе слово, что переберется на ту сторону, а значит надо должен снова — и он лезет, поднимаясь всё выше. Медленно приближаясь к своей цели.       Чан преодолевает первые несколько сотен метров крутых склонов, и вновь выбивается из сил, падая на холодный камень. Волк лежит на спине, совершенно не чувствуя боли, лишь с упоением наслаждаясь прохладой земли и рассматривая величественные, вековые горы. Они отделяли Селяиду веками и казались совершенно непроходимыми, но вот он, среди горных хребтов, без сил умирает, но продолжает хвататься за призрачную надежду на спасение. Чан прошел уже достаточно, чтобы даже не думать о повороте назад, а значит самое сложное позади, ведь отец часто говорил: «У Великой Матери везде есть свои лазейки, оставленные для тех, кто решит встать на верный путь.» — и сегодня Чану предоставилась возможно лично убедиться в правоте Ёнгука, жаль, что таким способом.       Природа Селяиды с детства кажется Чану чем-то невероятным и неподвластным обычным волкам. Вокруг на сотни километров простилаются обширные леса, укрывающие землю толстым непроглядным одеялом, укутывая всё под собой в пелену таинственности, заманивая в глубины ещё совсем юных волчат. Одним из таких волчат был и сам Чан.       Он часто сбегал, проводя целые дни наедине с Великой Матерью и самой природой. Волчонок следовал за белками и бабочками, что каждый раз приводили его в новые удивительные для малыша места, он наблюдал за лесными животными и каждый раз как в первый поражался грации косуль, что ловко перепрыгивали через поросшие мхом пни и скакали среди елей, совершенно не замечая препятствий. В его глазах они всегда двигались будто в танце завлекая волков глубже в лес, туда, где уже сотни лет стоят вековые сосны и дубы, что в разы старше даже древних старейшин, живущих на окраине поселения.       Тайны окружающего их леса, вечно окутанные легким туманом, манили Чана, и он повиновался, следуя за зовом сердце. Он носился меж деревьев гоняя птиц и мирно отдыхающих на камнях змей. Перед его глазами до сих пор стоит образ паучка, что сплел свою сеть, на которую оседала роса, меж двух сосен, соединяя их в одну. Прямо за соснами текла лесную река, чистая, прозрачная. Она шумела, разбиваясь о камни и корни, угрожая унести волчонка в совсем неизведанные края, если он упадет в воду, но к удаче Чана через реку была повалена берёза, по стволу которой он и перебрался на другую сторону, догоняя бабочку прекрасного лилового цвета. В тот день бабочки привели его к лесной поляне, спрятанной за множество деревьев и кустов, покрытой самыми разными цветами, всех оттенков, которые волчонок мог только представить. Чан сделал эту поляну своим любимым местом, он приходил туда, чтобы, зарывшись носом во вкусно пахнущие цветы, погреть пузико на летнем солнышке, что ощущалось особенно теплыми после лесной прохлады. Позже он привёл туда и Чимина, раскрывая ему свою первую тайну — свой маленький рай, где теперь они смогут вместе ловить в траве кузнечиков и нежиться в объятиях друг друга.       Детство это то, что всё еще живёт где-то в глубине души Кристофера сохраняя в ней свет, тепло и веру в лучшее, и то, чем Кристофер дорожит так же сильно как отцом и Чимином. Но с особой нежностью Чан хранит в памяти совершенно другое воспоминание. Он бережет воспоминание об их общем с Чимином секрете, о жаркой полнолунной летней ночи, о ночи, когда Кристофер унёс Чимина в лес на своей спине лишь для того, чтобы насладиться особенным для его драгоценного друга событием — первой течкой Чимина и его шестнадцатилетием. Полная луна освящала им путь и, кажется, вся природа замерла, храня таинство момента меж двух близких душ.

***

             — Тш, всё хорошо, я рядом, — тихо шепчет Чан, не нарушая лесного покоя и притягивает дрожащего от собственного жара Волчонка ближе. Его руки ложатся на обнаженную и взмокшую талию Чимина, когда младший кладёт голову на вздымающуюся грудь Кристофера. Омега сидит на его бедрах, прижимаясь как можно ближе к горячему телу гаммы и вдыхая пыльный аромат пустыни. Его ведёт от запаха альфы Чана, и он не понимает хорошо ли ему от этого или же плохо.       — Не смей меня отпускать, — точно так же шепчет Чимин, зарываясь холодным носом в шею Чана, а тот тихо рычит, чуть сжимая чужую талию в своих руках, и Чимин лишь смеётся с этого, ведя бедрами. Его волк призывно виляет хвостом, готовый отдаться гамме.       — Минни, — он шумно сглатывает, ощущая влагу на бёдрах омеги, стекающую на его собственное обнаженное тело. Лёгкие переполняет запах карамели и расплывается на языке сахарной сладостью, — нам нельзя, — с сожалением шепчет Чан на ухо Чимина, оставляя мягкий поцелуй на изгибе шеи, получая в ответ лишь тихий стон. Его пальцы зарываются в светлые длинные пряди Чимина, чуть оттягивая, пока его пышные губы оставляют чуть влажную дорожку поцелуев к уголку челюсти, желая услышать ещё один стон.       — Знаю, но мы не будем… Нарушать, — Чимин урчит от удовольствия, прикрывая глаза, с хитрой улыбкой лиса на губах, — ведь ласки и вылизывания нам не запрещены,? — он давит на грудь Чана, заставляя гамму лечь на траву, прижимаясь ближе, а Чан поддаётся, позволяя высокой траве спрятать их от лесных духов, что обязательно бы осудили молодых волков, но об этом они подумают потом… Когда не будут окружены фиолетовыми цветами, высокой травой, светлячками и лесом, и точно тогда, когда лунный свет не будет обрамлять округлые изгибы омежьей фигуры и очерчивать очаровательно милое лицо Чимина, заставляя влажное тело и глаза поблескивать в ночи, отражая свет тысячи звёзд.       — Не запрещены, — Чан проигрывает омеге, поддаётся его чарам и ведёт руками выше. Чимин мелко дрожит, когда горячие пальцы скользят по его животу к ребрам и проходятся от шеи вниз по позвонкам. Он выгибается в чужих руках испуская сладкое мычание, позволяя единственному Волку, которому доверяет его сердце первым изучать своё тело. Чан любуется невероятной фигурой Чимин, его взгляд скользит по тонкой чувствительной шее, ровным плечам, по часто вздымающейся груди к розовым соскам, по мягкому подтянутому животу к округлым бёдрам. — Ты такой красивый, Волчонок, — Чан чуть улыбается, облизывая губы, а Чимим шумно сглатывает. Чимин идеален и омега знает это, следит за взглядом, ловит каждый и наслаждается вниманием.       — Поцелуй меня, прижми крепче, покажи, что не оставишь, — Волчонок льнёт ближе, прижимаясь грудью и смотрит с вызовом. Чан не может отказать. Он кладёт руки на талию Чимина и тянет ближе. Гамма смотрит в отражение глаз омеги и видит в них лишь бесконечную нежность, доверие и целое море невысказанных желаний и вызов для Чана.       Кристофер ведёт рукой по талии к бедру, чуть сжимает, перемещая руку к мягким половинкам и назад к талии, и Чимин облизывается, ощущая горячую плоть упирающеюся в его ягодицы, отчего по телу бегут мурашки. Кристофер оставляет поцелуй на плече, идёт выше, целует шею, лижет, оставляя едва заметные красные отметины, чуть прикусывает кожу и мочку, мучает и дразнит, ощущая подергивания омежьего члена и тихие стоны вперемешку со скулежом мольбы.       — Не тяни, Кристофер, — Чимин тяжело дышит, скользя взглядом по сильным плечам и рукам, и запуская руки в белые кудри, чуть сжимая у корней. Он двигает бедрами, хочет ощутить его внутри, но Чан не позволяет переступить отчерченную им же грань. А Чимин не может быть спокойным в руках Чана, его тело сходит с ума, он весь горит и уже не из-за течки, а из-за касаний горячих рук и губ, из-за душащего запаха и тяжелого дыхания у своего уха. Омега хочет свой поцелуй, хочет попробовать пески пустыни на вкус, хочет узнать такие ли мягкие у его друга губы и забыться, отдавшись в руки гаммы и течки, позволив Великой и Луне самим рассудить исход их ночи.       Чан не монстр, он любит мучить, оттягивать момент и растягивать удовольствие, но даже ему знакома жалость. Он оставляет последний поцелуй на шее, после на уголке челюсти и скуле, и вскоре накрывает своими губами чужие. Одно касание и губы Чана уже нетерпеливо сминают чужие. Он вжимает омегу в себя, не хочет отпускать, оставляя следы от пальцев на его бедрах, пробует сладость цветочной карамели на вкус, смакуя на языке и ловит каждый стон, стойко позволяя крохотным ноготкам Чимина впиваться в свои плечи. Кристофер держит в своих руках дрожащие тело, он играет с Чимином: то нежно целует хваля его, то остервенело терзает губы, иногда прикусывая острыми клычками, а после ведёт языком по приоткрытым губам, проталкиваясь внутри и сплетая их языки вместе.       Чимина больше нет, он не существует, он распался на звёздную пыль и несётся к небесам, разрывая поцелуй. С его губ срывает стон, Чан кусает его шею, опускаясь ниже и омега распахивает глаза, хватая ртом воздух и сжимая белые пряди, когда язык Чана вместе с поцелуями проходиться по низу его живота. Внутри всё горит, а член болезненно ноет, подрагивая от каждого нового поцелуя и истекает смазкой, пачкая плоский омежий живот.       Одно мгновение и руки Чана скользят по тонкой талии, а после Чимин уже лежит на влажной траве, раскинув по ней свои серебристые локоны, и разведя ноги, а Чан опускается ниже. Он ведёт рукой по талии к бедру, чуть сжимает подхватывая и приподнимая, он прижимается ближе, и омега задерживает дыхание вновь ощущая касания в самых чувствительных местах его тела. Губы Кристофера прижимаются к внутренней стороне бедра омеги и тот хнычет, до боли кусая зацелованные губы, но взгляд не отводит. Он смотрит на Волка меж своих ног, тонет в свечение янтарных глаз и глубоко дышит дымной цветущей пустыней, Чимину не страшно… Он жаждет ещё большего.       — Не хочу так, верни меня наверх, Чан, — командует Чимин, в их паре ведёт он, а не Чан, и гамма усмехается, поднимаясь поцелуями выше, слизывает сладкую смазку с мягких бёдер и мычит в удовольствии, а совсем скоро вновь усаживает на себя омегу.       — Развернись спиной, Волчонок, — гамма смотрит на Чимина с улыбкой, целует его пышные губы и отпускает, а через несколько неловких мгновений он уже видит перед собой изящную спину с тату фаз луны, и ведёт ведет кончиками пальцев по позвонкам. Чимин нетерпеливо выгибается, и гамма тянет его за бедра, усаживая ещё выше… к себе на лицо. Чимин задерживает дыхание, а Кристофер касается носом между дырочкой и мошонкой, опаляет кожу дыхание и на пробу касается языком, слизывая тонкую струйку смазки и проводит по влажному колечку мышц. Кристофер скользит языком по кругу, расслабляя тугие мышцы и проскальзывает внутрь, раздвигает податливые стеночки, наслаждаясь стонам и сладостью его Чимина.       Он лижет, кусает, посасывает и дразнит. Гамма сжимает член Волчонка у основания, проникает глубже внутрь, заставляя Чимина дрожать сильнее, а у самого волоски дыбом встают, и кожа мурашками покрывается от ярких стонов омеги и горячего рта. Чимин вздрагивает и тут же растекается в блаженному стоне, двигая бедрами навстречу горячему языку и поджимая пальчики на ногах, полностью отдаваясь совершенному новому чувству, но такому приятному. И омега не остается в стороне, он тоже хочет изучать, пробовать, он жаждет не только получать удовольствие, но и приносить. Чимин хочет попробовать Чана на вкус.       Он наклоняется к возбужденному члену гаммы и шумно сглатывает собственные стоны и слюну, скапливающеюся во рту от одного взгляда на блестящую от смазки головку члена Чана. Омега несмело касается его сперва рукой, облизывая пересохшие губы и набираясь смелости. Следом за очередным движением языка гаммы, Чимин и сам высовывает свои ловкий язычок, проводит им от основания к головке, и обхватывает её своими пухлыми губами. Кристофер довольно мычит, на секунду прикрыв глаза, а волчонок мелко подрагивая в руках гаммы берёт глубже, посасывает головку и скользит ниже, толкая член за щеку, не забывая играть языком с чувствительной уздечкой и уретрой. Омега стонет от каждого нового касания языка, пускает мягкую вибрацию по члену гаммы, заставляя его сходить с ума.       — Чан, — Чимин отвлекается, он сам насаживается на язык запрокидывая голову и ярко стонет, когда Чан реагирует на своё имя, сильнее сжимая его бедра. — Пожалуйста, — он и сам не знает, что просит: остановиться или продолжить, зайти дальше, не останавливаясь. Чимин облизывает пересохшие губы. Перед глазами плывут звёздочки, воздух в лёгких заканчивается всё быстрее с каждой секунду, а сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. — Быстрее, — вновь тянет Чимин и вновь вбирает член в рот почти до конца, двигая головой и скользя губами по стволу, а вместе с тем насаживается на язык гаммы и сжимает свой чувствительный сосок.       Гамма не отвечает, но подчиняется. Чан слышит мольбу, чувствует, что Чимин уже ходит по тонкой грани. Он отстраняется, оставляя поцелуи и укусы на дрожащих бедрах, поглаживает их, успокаивая и ссаживает омегу со своего лица, заменяя язык на движение жадных рук. Кристофер ведет рукой по внутренней стороне бедра, собирая сахарные капли, тягуче медленно приближаясь к, теперь уже, податливому колечку мышц. Он давит на него кончиками пальцев и проникая в горячее нутро омеги срывает с губ Чимина протяжный стон удовольствия, от которого и сам прикрывает глаза. Чан сглатывает, оттягивает их общее удовольствие и раздвигает пальцы внутри, движет ими в разные стороны и гортанно смеётся, когда Чимин выгибает спину насаживаясь самостоятельно. Гамма свободной рукой гладит омегу по бедру, когда Чимин начинает дышать чаще, а ноги начинают подводить, предательски дрожа намекая, что осталось совсем не долго. И Чимин весь сжимается, цепляясь рукой за сильные бедра гаммы, когда ему простреливает поясницу током. Пальцы гаммы давят на до потемнения в газах чувствительный комочек внутри, и Волчонок стонет, царапается и просит ещё, ведя язычком по члену гаммы. Чимин мычит, просит большего, знает, что не получит, но отчаянно просит, послабляя горло и вбирая до самого основания, от чего на уголках глаз появляются капельки слёз, но Чимину нравится до помутнения рассудка.       Гамма играет с ним долго, мучительно и до потемнения в глазах приятно. Он двигает пальцами внутри, растягивает тугие стеночки и массирует набухший комочек нервов от касаний к которому омега едва не плачет поджимая пальчики на ногах и сам насаживается на пальцы, которых ему чертовски мало. Совсем скоро, новая, до этого неизвестная волна эйфории накрывает Чимина с головой, принося за собой бесконтрольно дрожащие ноги и оргазм, под тихий рык Чана где-то за спиной. Волчонок изливается гамме на живот, пачкая его и сжимается вокруг пальцев Чана, выбиваясь из сил. А Чан запрокидывает голову выпуская гортанный стон и до синяков сжимает бедро омеги, когда тот кончая вбирает член до основания, заставляя его упереться головкой в стенку горла и стонет пуская волну вибрации и сжимая чувствительную плоть. Он наконец позволяет себе излиться в узкое горло и на горячий влажный язык Волчонка, и Чимин послушно сглатывает всё до последней капли, слизывая их с головки, и отстраняется с довольным урчанием. Омега тут же льнёт к гамме, прижимается к горячему телу и припадает к пышным губам, прося поцелуй, и он получает его.       — Ты сладкий, Чанни, — улыбается Чимин в поцелуй и обнимает гамму за шею, вновь устроившись на его бедрах, а Чан лишь шепчет «ты тоже» и хихикает с нежностью обнимая омегу и зацеловывывает любимые губы, укладываясь с ним обратно на траву.       — Руки оторву любому, кто к тебе притронется, — вытирая селённые капли слёз со щек омеги, тихо рычит Кристофер и прижимает Волчонка ближе к себе, окутывает феромоном и покусывает тонкую шею, едва сдерживая себя от необратимой ошибки. А Чимин расплывается в счастливой улыбке и смеётся, зарываясь кончиком носа в шею Чана, вдыхая любимый из всех ароматов. Он знает, что в гамме говорит его альфа, собственичает, громко заявляя свои права на омегу, и Волчонок не против. Ему он готов отдать и душу, и сердце, если ещё не отдал. Кристофер навсегда запомнит полный счастья смех и яркие глаза Чимина.       — Люблю тебя, Чанни, — Чимин наконец скидывает с себя маску строгого и властного омеги и расслабляется, он льнёт ещё ближе, прижимается всем телом в поисках тепла и улыбается, когда гамма перебирает его волосы, мягко покрывая лицо и макушку поцелуями до тех пор, пока сон не одолевает омегу.       Всю ночь Кристофер провёл с омегой на своей груди. Он с умиротворением в душе и улыбкой на губах лежал, перебирая пепельные пряди и наблюдал за мирно спящим лицом, а утром отнёс омегу в поселение ещё до рассвета, оставляя на его губах последний поцелуй. Волки отдают кому-то свое сердце лишь раз, но на всю жизнь, и пусть он до сих пор помнит вкус сладкой карамели, от которого слюна сама во рту собирается, губы Чимина, прекрасные стоны и его смущенный румянец на щеках, пусть омега и очарователен, прекрасен и он неповторим… Омега Чана ищет альфу, пусть и разнеженный Волчонок навсегда останется частью сердца гаммы.

Больше той ночи они не повторяли.

***

      Чан с мягкой улыбкой касается своих губ кончиками пальцев и скользит взглядом по верхушкам деревьев. Лес медленно просыпается ото сна и долгой прохладной ночи, с каждой секунду заливаясь золотистыми лучами солнца. Лес, поутру красив и Чан бы остался здесь, вот так, сидя на склоне горы и наблюдая за лесом и его маленькими жителями, но Белый Волк подталкивает Кристофера в бок. А Чан не двигается, быстро скользя глазами по лесу, ищет хотя бы намёк на волков и людей, идущих за ним. Он больше не слышал криков и воя преследования, среди деревьев не мелькает ни одного волка или человека, нет света огня, лес пуст и тих. И Кристофер отчаянно смеётся, запрокинув голову к небу. Похоже ним никто и не гнался, он никому не нужен, и лишь Великая играет с ним жестокую игру, путая сознание и насылая ведения. Чан облегченно выдыхает и следует дальше за Волком. Их время на исходе и вновь охвативший его чёрный туман лишь подтверждение тому.       Силы быстро кончаются, но Белый Волк толкает его лбом вперёд, вынуждая волочить ноги и дальше, вот только вскоре Чан утыкается в тупик, а звуки погони вновь возвращаются, становясь лишь громче, и в этот раз с горы он видит снующих меж деревьев волков. Не ужели ошибся и зря доверился, зря потратил столько сил, позволяя загнать себя в ловушку. Затуманенный разум кричит и бьётся в отчаянье, его охватывает паника. Белый Волк вдруг разворачивается и грозно рыча наступает на Чана, заставляя его пятиться назад. Секунда и тот отрывается от земли нападая на Кристофера и толкая его в грудь. Чан падает в пустоту в кромешной тьме, уже принимая то, что вероятно этого его последние мгновения жизни. В его голове возникает светлый образ Чимина, укутанного в одеяло, за ним поселение, а за тем отец. Волк летит вниз, даже не пытаясь схватиться за что-то, а отец лишь смотрит, его глаза полны презрения, и это бьёт сильнее чем удар о холодный камень.       — Поднимайся, — голос отца холоден, полон отвращения.       — Я…Я не могу, — Чан переворачивается на живот и сплевывает кровь, соскребая с себя с каменного пола.       — Я сказал: встать! — Ёнгук повышает голос, смотря на жалкие попытки сына встать. Чан сжимает челюсть, толкается руками от пола и цепляется за стены.       — Мне больно, — Он встает, едва удерживая себя на ногах, опирается плечом на стену и сдавленно дышит, стараясь разглядеть хоть что-то кроме отца. Чан не может посмотреть ему в глаза, ему страшно, и не зря.       — Тебе больно? — Ёнгук усмехается. — Больно?! А человеку которого ты разорвал не было больно? — Бан Старший замахивается и щеку Чана обжигает ударом раскрытой ладони. Сердце замирает. Отец никто не поднимал на него руку. — Я тебя спрашиваю! Ему не было больно?       — Было, — тихо отвечает Волк, — но он заслужил смерти, — Чан давиться своими же словами.       — Кто ты такой, чтобы решать чья жизнь заслуженна, и чья нет? Решил на Великой встать? Богом себя почувствовал? — отец не даёт Чану стоять, он тянет сына за руку на себя и толкает вперёд, куда-то в темноту. — Ты едва не убил своего папу, Чан. Ты повёл себя как животное, что живёт инстинктами, ты повёл себя как чудовище, я разве этому тебя учил?!       Есть детская сказка о птице, поющей лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех. Родители рассказывают ей волчатам на ночь, надеясь уберечь своих чад от слепого повиновения волку. Её отец и рассказал когда-то Чану: «Есть на свете птица, что поёт свою песню лишь раз за жизнь и умирает. Однажды покинув своё гнездо, птичка летит на поиски тернового куста и не останавливается до тех пор, пока не найдет самый большой, с самыми острыми шипами. Среди колючих ветвей она запевает песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что этой чарующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. Птица с шипом терновника в груди повинуется непреложному внутреннему зову, и она сама не ведает, что за сила заставляет её кинуться на остриё и умереть с песней. В тот миг, когда шип пронзает её сердце, она не думает о близкой смерти, она просто поёт, поёт до тех пор, пока не иссякнет голос и не оборвётся дыхание. Весь мир замирает, прислушиваясь, но Великой не нужна такая жертва, она закрывает от птицы свои объятия, не слышит песни, не видит жертвы. Она наказывает своё дитя за разрушение жизни, а птица так и остаётся где-то в лесах, раз за разом бросаясь грудью на куст в надежде на милость Великой.»       Сейчас Кристофер чувствует себя той самой птицей, он забрал чужую жизнь, едва не оборвал свою, а теперь обречен на вечное скитание во тьме съедаемый свой совестью. По грязным щекам текут слёзы, Волчонок едва дышит, ничего не видит, но идёт дальше, пусть его волки полностью оставили его, лишив хоть каких-то сил. Он всё равно продолжает идти, царапая кожу о выступы и по новой ломая ногти о стены, то и дело падая на землю содрогаясь в приступе боли и тошноты. Чан умирает, но надеется найти за поворот врата в Ад, туда, куда ему самое место.       Волк никогда и никому не желал смерти, считал, что каждая жизнь ценна, что каждая душа достояна шанса, но этой ночью он пошел против себя, против Отца и против природы. Он себя за это возненавидит.       — Прости меня, отец, прости, — Волчонок лежит на земле, заливаясь слезами и прижимая колени к груди. Ему невыносимо больно, но не только телу, но и душе. — Я не мог простить им твою смерть. Они убили тебя, смеялись над нами, издевались надо мной, — он громко всхлипывает, когда грубые руки тянут его в верх и вновь толкают вперед, — я скучаю, отец, пожалуйста, прости меня.       — Нет, — Ёнгук краток, холоден и безразличен к слезам собственного сына, Чан не видит на его лице ни единой эмоции, лишь омерзение от одного лишь взгляда на израненную спину Волка. — Такое нельзя простить. Пролить кровь ради мести — низший поступок. Ты накинулся на того, кто слабее, на того, кто не способен защитить себя от тебя. Ты разочарован в тебе, ты противен мне, Чан, как я могу простить тебя? — отец бьет по больным местам, а у Чана сердце кровью обливается. Его отец ненавидит его, презирает, за сына не считает… Так же сильно ненавидит, как и Чан себя.       — Никак, — одними губами говорит Чан, смолкая на совсем. Всю свою жизнь Волчонок живёт в страхе разочаровать отца и сегодня его кошмар воплотился в реальность. Ему стыдно, страшно и больно. Кристоферу больно видеть пустоту вместо нежности в отцовских глазах, страшно, что Отец не простит его уже никогда, а стыдно ему за самого себя: за свою трусость и слабость. — Отец, это и правда ты? Я настолько тебя разочаровал? — Чан сдается первым, задавая вопрос, но ответа от Отца не получает. Лишь молчание и новый толчок в спину, раны саднят, но он терпит. Он должен был противостоять волку, должен был своими силами избавиться от приставаний, не отнимая чужой жизни, но он не стал. Чан поддался зверю желавшему защитить, а Чан и не был против. Гнев, обида и ненависть затмили его разум, лишая возможности судить и он позволил волку творить всё, что вздумается. Ему нет оправдания, и он благодарен Чимину за спасение от ещё одной ошибки. Вот только одну Кристофер уже совершил и её ему уже никогда не исправить. Волк достоин достоин самого строгого наказания, и он его уже получил — Отец ненавидит его. Волчонок заслужил всю ту боль, что испытывает сейчас и нет ему прощения, ни от Отца, ни от Великой, и даже Чимин не должен был прощать его.       Чан должен умереть, но почему-то продолжает цепляться за жизнь, надеясь найти выход из нескончаемой тьмы.       Время в пещере тянется подобно жвачке: медленно и бесконечно долго. Десятки поворотов, спусков, подъемов и перепутий ведущих в тупик и заставляющих возвращаться назад в поисках другого пути. Его преследовали ведения, сбивая с пути. Он видел Ларри, Старейшин, призывающих убить его ещё во младенчестве, видел папу с хлыстом в руках, видел отца в гробу, а после вновь его насмешки и слова о том, как Чан разочаровал его, что он не достоин быть его сыном и быть вожаком. Чан сходит с ума, уже не понимая: где реальность, а где вымысел. Казалось, что Чан точно потеряется или уже потерялся во тьме пещеры о которой никто и не знает, обреченный сгинуть здесь за грех убийства. Но в очередной раз свернув и спустившись вниз едва ли не кубарем, в побеге от людей с оружием, Кристофер чувствует дуновение ледяного ветра, а с ним запах соснового леса.       Ветер уносит с собой слезы и ведения, а запах такой яркий, что бьёт под дых, заставляя на секунду задержать дыхание, а после залиться истеричным смехом облегчения — он справился, он всё же нашел выход из горного лабиринта. Ветер принёс чувство облегчения, но не уносит неподъемной вины, что давит на душу Волка. Перепачканный грязью и кровью Волк, щурясь от яркого солнца и вдыхая новые для себя запахи, делает шаг из пещеры тут же оступаясь и падая коленями в холодный белый снег.       Чан поднимает глаза, готовый задохнуться от красоты простирающегося среди гор заснеженного рая. Он не уверен было ли это очередным издевательством умирающего сознания или же Чимин всё же оказался прав, но со склона горы перед Кристофером открывается вид на тянущиеся на десятки километров густые зеленые леса и горные склоны, покрытые толстой шапкой снега, столько снега он не видел никогда. Вдалеке он видит озеро, рядом с ним, пасущихся лошадей, а в самом низу, у скалистого подножья горы, текла большая горная река. На её берегу раскинулось поселение, полное деревянных домов, такие раньше были и в их поселении. По ним видно, что волки сами их возвели: сами делали и обрабатывали сруб, возводил и печь и крышу, сами забивали щели мхом и утепляли свой дом, заботясь о своей семье. Чан всегда любил такие дома, в них приятно пахнет смолой и уютом, всегда тепло, даже если печь не затоплена, а за окном глубокая, морозная ночь с ужасной метелью. Такие дома ощущаются живыми. Их и правда хочется назвать Домом.       Вид по-настоящему завораживает, манит и увлекает с каждой секундой всё больше. Чану хочется обернуться птицей и пролететь до самых берегов, сделать круг над деревней и приземлиться на старую печную трубу, и сидеть, растворяясь в дневной суете деревни, мирно наслаждаясь тем, как жизнь течёт своим чередом, вот только тело подводит Волка, сдаваясь, стоило только ощутить мнимую безопасность. Кристофер закрывает глаза сознание медленно покидает его, напоследок изводя туманным голосом отца, кричащем о своём разочарование. Вот только прежде, чем тело безвольно упало бы вниз, его подхватили чьи-то теплые руки, спасая от верной смерти на покрытых льдом камнях.       Кристофер не особо хорошо помнит всё, что происходило последние несколько часов. Его сознание путается, обрывая воспоминания, путая их в неясный клубок ощущений и образов. Чан помнил кровь, много крови, поцелуй Чимина, нестерпимую боль и Белого Волка, гору и отца, и руки, что удержали его от падения. А сейчас вокруг лишь тьма и опутывающий холод. Он не чувствует своего тела, боли и даже запахов, не может пошевелиться или открыть глаза, он зато всё остальное ощущалось в сотни раз сильнее. Волк чувствует покалывающий мороз по коже, горячее тело и руки альфы держащего его, и уносящего все дальше в полной, но до ужаса громкой, тишине. Волк всё слышит, абсолютно всё: тяжелые шаги, хруст снега, быстрое сердце и размеренное дыхание недалеко от своего уха, даже слышит, как мышцы чужака перекатываются у него под кожей, вот только птицы молчат, и даже ветер стих в ожидании чего-то.       Чан не видит впереди деревянных домиков, мимо которых его куда-то несут, не видит, что там, куда его принесли, кипит жизнь. Он не чувствует, как ярко стоит запах костра и жареного мяса, не слышит, как щенята бегают по округе лая друг на друга, а дети носятся и кричат что-то другим. Но издалека, до Чана доносится звуки песен на неясном для него языке, похожем на то, как в книжках шаманы проводят обряд. Песни звучат так странно и непривычно для слуха, но чарующе, хочется остаться там, слушать ещё позволяя песням растекаться негой по телу. Мелодия убаюкивает, унося остатки реальности куда-то далеко-далеко, и он снова погружается в глубокий сон, от которого больше не хочется очнуться. Спасение уже близко, но почти сразу, стоило гамме вновь погрузиться в сон, как дыхание его начало замедляется, а удары сердца становится всё тише. Несущий его альфа сорвался на бег.       Альфа уже давно забыл, когда последний раз обращался в молитве к Великой, прося спасти кого-то, но сейчас он бежит, вознося молитвы и Великой и Луне, прося богинь сохранить непутевому волчонку жизнь, а впереди уже виднеется нужный ему дом. Он почти добрался.       — Тэхён, помоги! Он умирает, — встревоженный до седеющих волос волк, ворвался в чужой дом без стука или хоть какого-либо предупреждения. Альфа распахивает дверь практически снося её с петель и до смерти пугает беременного омегу, что в это время мирно развешивал сушиться на зиму травы. Голос Волка с чужаком в руках ломается в испуге, а сам он замирает в дверях, не решаясь пройти дальше, лишь устремляя взгляд прямо в глаза лекаря. Он молит его сжалиться и одновременно просит прощения за то, на что обрекает омегу.       Молодой лекарь вздрагивает, в испуге роняя корзинку трав и раскрывая глаза в удивлении, оборачиваясь на знакомый голос. Взгляд скользит по бессознательному телу мертвенно-бледного Волчонка. Тэхён видит перед собой мальчишку лет шестнадцати, совсем ещё невинного, он подмечает посиневшие губы и кончики пальцев, видит красные пятна, расползающиеся по телу лозами вьюнка, и тревога в душе становиться всё сильнее. Он видит бесчисленное количество ран и царапин, разбитые губы и синяки на бедрах от чьей-то хватки. Тэхён догадывается, но боится представить какой ад прошёл этот ребёнок, прежде чем попал сюда. Сердце Кима Младшего обливается кровью в сочувствие и жалости к волчонку, но стоит ему только сделать шаг ближе, как в нос тут же бьёт удушливый запах, закрадывающийся в самые потаённые закутку души, сковывая и не позволяя двинуться. Тревога перерастает во все поглощающий страх.       — О Боже, Хосок, откуда ты… — омега шумно сглатывает не дыша. Тэхён инстинктивно прикрывает рукой выступающий живот, хочет защитить. Омега испугался, настолько, что руки невольно начинают дрожать, вот только боится он не альфы и не за себя, а за своих еще не рождённых малышей. Он стоит, подобно статуе и мысленно проклинает Хосока за то, что он принёс в его дом чужака, отравленного аконитом, хоть альфа и прекрасно знает, насколько сильно он опасен для Тэхёна в его положении. — Ты ведь знаешь, чем мне это грозит, — он шепчет, переводя взгляд на альфу застывшего в коридоре. Брови омеги сходятся домиком над переносицей, в его глазах полно боли и сочувствия, но Хосок видит страх, плещущийся где-то на дне зелёных глаз.       Аконит — обманчивое растение, он прекрасен внешне и на запах, но до тех пор, пока его не сорвешь. Тогда этот красивый на вид сине-фиолетовый цветок раскрывает свою истинную натуру. Его яд способен убить взрослого Волка за считанные часы. Сок растения попадая в волчью кровь подавляет зверя, связывая, делая кровь густой, не позволяя волку обращаться по собственной воле, а после буквально вытравляет его, лишая человека зверя и сил, а без своего зверя человек не может существовать, с самого рождения человек и волк одно нерушимое целое. Умрёт один, умрёт и второй.       — Знаю, Тэхён, но прошу, пожалуйста, помоги ему он же совсем волчонок еще, — альфа готов встать на колени и умолять омегу сжалиться, — я сам себе не прощу, если с моими племянниками что-то случится. Сам себя в речке утоплю или на хвосте повешусь, но и ему умирать нельзя. Ты же знаешь, что Великая бы не привела его к нам, если бы ей нужна была его смерть, он прошел через горы, он искал спасения, а ты единственный, кто может ему помочь, — Хосок не подходит, он ждет разрешения от Тэхёна, от последней надежды для Волка, пришедшего с другой стороны.       — Я могу потерять детей, Хосок, — Тэхён говорит строго, но не отказывает, пусть в голосе и проскакивают горькие нотки страха. Омега шарит по полкам, его руки дрожат, — Чонгук открутит тебе голову, если что-то случится с Тэхо и Юнгуком, а я его не спасу.       Для беременных омег даже запах этого растения верный способ потерять не только волчат, но и своего волка, и Тэхён знает, что, надышавшись аконита больше никогда не сможет понести, но даже осознавая все риски, Ким всё равно тянется за плотной марлевой тканью и смачивает её соком корня мандрагоры. Он делает себе маску, плотно закрывая нос и рот, вдыхая горьковатый травянистый запах растения, надеясь на его защиту. Лекарь молится Великой за здоровье сыновей, своими действиями давая понять Хосоку, что не оставить совсем юного волчонка в беде, он не позволит ему погибнуть из-за проклятого цветка и чьей-то прихоти.       — Вы выбрали имена? — с удивлением спрашивает Хосок чуть улыбаясь, омега кивает и на секунду на его лице появляется такая же нежная улыбка. — Великая видит твои дела, она не позволит малышам пострадать, — успокаивает его альфа, ступая ближе только когда лицо омеги оказалось плотно прикрыто.       Хосок слишком добр, ему больно видеть чужие страдания, больно видеть израненное тело и понимать, что возможно уже слишком поздно, но он не готов просто так отдать волчонка в лапы смерти, он будет бороться до конца. И ему поможет Тэхён, ведь сердце у омеги ещё больше наполнено сочувствием и нежностью к другим, Ким всегда готов прийти на помощь сейчас тоже, несмотря на безумный, он сделает всё, что в его силах, что удержать чужака на этом свете. Хосок готов целовать руки Тэхёна, благодаря его всеми известными словами за то, что что тот, рискуя собой и своими детьми, всё равно помогает чужому для них волчонку, а также за то, что Тэхён настоял на передачи ему знаний о единственном лекарстве, хоть и уже много лет аконит не растет на землях Танцеры и не грозит никому.       — Намджуну скажешь, что нашел его на другой половине деревни, ты знаешь поверья, а сейчас положи его на стол и запри двери и окна, — Тэхён в мгновение меняется, откидывая испуг и становясь вновь серьёзным и сосредоточенным, таким, каким лекарю и положено быть. Он раздает команды Хосоку, а вместе с тем собирает с полок склянки полные разными жидкостями и травами, и зажигает благовония, таково начало старого, давно забытого волками ритуала.       Во всей стае Тэхён остался единственным, кто тщательно хранит старый ритуал, некогда известный даже самому паршивому лекарю. Этот ритуал разучивали самым первым, чтобы всегда иметь возможность прийти на помощь волчатам или волкам, что по своей глупости оказались очарованы цветком аконита, но теперь всё иначе, и Тайна этого ритуала передаётся от омеги к омеге в семье Ким вот уже две сотни лет, и Хосок прав, он последний из тех, кто может помочь волчонку.       — Слава Великой, спасибо… Спасибо Тэхён, — Хосок благодарно склоняет голову, но не успевает сделать положить волчонка, как ослабшее тело в его руках охватывает бесконтрольная дрожь. Волчонку с каждой секундой всё хуже и у Тэхёна кончается время на осторожность и подготовку, он не хочет чужой смерти на своих руках.

А Чан в бреду приоткрывает глаза и ищет Белого Волка, вновь спасщего непутёвого Волчонка. Кристофер хочет попросить прощения, но никого не находит. Волк оставил его.