I
24 апреля 2023 г., 01:03
Юнги встает по будильнику, но не по тому, по которому он просто ненавидел просыпаться каждое утро в школу, а затем в университет. Ему нравилось учиться, правда нравилось, он просто вставать именно не любил. А кому хочется вставать из теплой мягкой постели в шесть утра и переться куда-то на забитом толкающимися людьми автобусе или на метро, где ситуация еще хуже? Даже самым собранным и волевым сложно было оторвать голову от подушки. Юнги не был самым собранным и волевым, он был самым обычным, а значит не то что принять вертикальное положение, ему даже глаза разомкнуть было сложно, так что на звон будильника он отзывается недовольным мычанием и накрывается одеялом с головой.
Он проваливается в сладкую дрему, ту самую, когда знаешь, что после прозвеневшего будильника холодным ранним-ранним утром можно остаться в постели. Но счастье длится недолго: следом за первым звенит второй будильник, который Юнги поставил на пятнадцать минут позже, зная, что первый он, в полусонном состоянии, может выключить и дальше завалиться спать. Вставать совсем не хотелось. Юнги продирает глаза и пялится в потолок, на котором с привычным повторяющимся звуком крутится вентилятор, а за стеной слышатся звуки ходьбы и разговоров. Юнги садится на кровати и треплет сухие смоляные волосы, пялясь на дверь.
Он быстро одевается, чистит зубы и выходит на кухню, где его мама готовит завтрак, весело пританцовывая, а отец с братом смотрят новости по телевизору. У них не всегда все было гладко — их мама очень скандальная и истеричная, очень нервозная и, наверное, даже эгоистичная и лицемерная, так что страдать приходится всей семье. «Кто не без греха?», спрашивал себя Юнги, потому что, наверное, и он, и брат совсем далеки от понятия образцовых сыновей, а их отец наверняка тоже имеет пару десятков скелетов в шкафу и психологических травм, раз не развелся с их матерью, как только узнал ее настоящую. Но мама вкусно готовит, а папа проводит интересные беседы и платит за обучение Юнги и его брата Чонки. Юнги точно знал, что его любят, просто не могут же все семьи быть идеальными, да? Просто у кого-то мать истеричка, у кого-то деспот отец, а у кого-то оба родителя спились или еще чего похуже.
— Доброе утро, сынок! — весело здоровается мама, кинув взгляд на Юнги через плечо и счастливо ему улыбнувшись, она вновь отворачивается к плите. — Как спалось? Выспался? В самолете поспать не удастся, скорее всего.
— Именно из-за этого и не очень хорошо спал, — признается Юнги, подходя к чайнику, чтобы сделать себе кофе. — Все думал о перелете.
— Да не волнуйся ты, все нормально будет. Помнишь, мы в Сеул летали? Вот это как два раза туда слетать. Всего два часа - и мы в Пекине, — успокаивает его брат, откидываясь на спинке стула и похлопывая младшего по плечу. Юнги просыпает сахар от чужого жеста поддержки, но чтобы его мама не начала истерить с самого утра, что она только вчера убиралась и пылесосила на кухне, он тут же сгребает рукой весь сахар в кучку, а затем, подставив кружку к краю столешницы, ссыпает все туда.
— Тихо вы, дайте Новости посмотреть, — прерывает их отец, а Чонки закатывает глаза и достает телефон, буркая тихое «чего ты там не видел, опять про доллар, террористов и ЛГБТ».
«Сегодня мир отмечает двадцатую годовщину после победы над смертельным вирусом, поразившим весь мир. Секретная военная разработка американцев, являвшейся искусственно мутировавшей версией печально известной Эболы для биологической войны с Россией и Китаем, вырвалась из стен лаборатории и охватила свыше трети населения планеты. Вспышка заболеваемости впервые была зафиксирована в Вашингтоне, округ Колумбия, двенадцатого июня. Запомнившийся всем 2028-й год унес более двух миллиардов жизней, однако в азиатских странах власти вовремя успели закрыть границы для въезда, а также ввести проверку на заражение. По нынешним оценкам ученых, таким странам как КНДР, Южной Корее, Китаю и Японии удалось «выйти сухими из воды». По подсчётам уже местных ученых на каждую из этих стран приходилось не более тысячи заражённых. В честь побежденного человечеством вируса открываются самые передовые лаборатории и военные пункты, так, например, сегодня в час дня в центре Пекина состоится открытие военно-медицинской лаборатории содружества американских, корейских и китайских ученых корпорации «Лотос», в то время как в соседнем здании откроется военно-исследовательский центр. Прямая трансляция на нашем канале начнется ровно в час и тридцать минут. А теперь к другим новостям…»
— Какой же ужасный был год, — вздыхает горестно женщина, разрезая омлет в виде рулета на кусочки и раскладывая по четырем тарелкам, пока Юнги молча пялится в телевизор, усаживаясь за стол.
— Я думал, ковид был ужасен, — хмыкает Чонки. — Мало чего помню, но суеты было много. Мы только через три года, после начала пандемии, границы для въезда открыли. А волну этой Эболы хорошо помню, — он смотрит на Юнги. — Ты тогда маленький был, тебе пять всего было, не помнишь, поди, ничего.
— И хорошо, что ничего не помнит, — нервно отзывается женщина, а затем выпрямляется и руку на грудь укладывает. — Это был сущий Ад на земле. Нас Господь уберег, но весь остальной мир… Сколько людей тогда погибло…
— По улицам в Америке прям зомби ходили, представляешь? — решает все же немного раскрыть брату подробности Чонки. — А на нас браслеты специальные надевали, они контролировали температуру. Первым признаком заражения всегда лихорадка была, так что, чуть до тридцати семи температура поднималась, к тебе наряд скорой «виу-виу!» и увозят тебя. Сканируют всего вдоль и поперек, кровь, мочу на анализ, если ничего не находили, домой отправляли лечиться, а если находили, то расстреливали сразу же.
— Чонки! — восклицает мать. — Не за столом же!
— Я еще слышал, что многих на опыты забирали. Зараженные там в пробирках по кусочкам плавали, — увидев на себе строгий взгляд обоих родителей, Чонки замолкает. — Ученые… Вечно им там все на кусочки раздербанить надо. Мне друг рассказывал, ему тогда двадцать было, он уборщиком в какой-то лаборатории работал, что нашлись даже люди, у которых что-то типа устойчивости к вирусу было.
— И что с этими людьми было? — Юнги отпивает кофе и пялится на брата, перейдя на шепот.
— Мне мой друг говорил, что таких закупоривали в банки, типа криокамер, но без заморозки, вводили им все виды этого вируса и смотрели, как их организм среагирует, — Чонки размазывает ножом творожный сыр по хлебу.
— А потом что? — спрашивает Юнги то ли слишком для себя удивленно, то ли даже испуганно. Никогда его страшилки брата не пугали, ни про монстра под кроватью, ни про бабайку, ни про клоунов, убивающих детей, но здесь совсем другое, здесь ведь реальные люди, реальные события, тем более, даже если это и миф, то он ведь не просто так появился.
— Как что? Потом делали из них овощей, — увидев непонимающий взгляд младшего, Чонки продолжает. — Ну, оставляли устойчивых к вирусу в этих биокапсулах, втыкали в них иглы и выкачивали кровь, параллельно питая их через шунт в желудке или вводя витамины через кровь. Чтобы потом изучать или делать из этого вакцину, либо лекарство.
— Почему нельзя было просто спросить их? Подсунуть им какое-нибудь соглашение и пообещать миллионы и золотые горы? — интересуется Юнги.
— А кто согласится стать овощем, даже если бы на благо цивилизации? Ты бы согласился? — младший мотает головой. — Вот. И думаю, заражённые разделяли твою позицию. Так что… Если тебя вдруг запихнут в такую пробирку, лучше беги, — хихикает Чонки и тянет брату бутерброд, — на.
— Спасибо, я что-то… Не голоден, — бросает тихо Юнги и утыкается губами в свою полупустую кружку. — Меня подташнивает с утра.
— Э-эй, да ты чего? — Чонки гладит его по спине. — Все будет хорошо. Не помню, чтобы ты боялся самолетов.
— Я не боюсь перелета, я просто… Просто не уверен, что я тот, кто должен быть там, — объясняет Юнги и поднимает виноватый взгляд на родителей, а затем смотрит в кружку. — Как будто бы меня там не должно быть.
— И ради чего ты пахал? — вмешивается отец. — Ради этого красного диплома! Ты точно достоин там быть.
— Да, только я не один из всего потока, и точно не один из всего университета, получил этот диплом, — напоминает Юнги. — Мне просто не верится, что я — лучший кандидат. Даже со мной в группе есть более талантливые ребята…
— Но они без красного диплома, — важно отзывается женщина, помахивая палочками в воздухе.
— Знаешь, никто не отрицает, что там были более талантливые ребята, просто даже если тебя и выбрали наобум, эта поездка — хороший повод расслабиться после всех лет, что ты корпел над учёбой. Ее же тебе твой ВУЗ оплачивает — и перелет, и проживание в просто офигительно красивом отеле, и еду, и все-все-все. Отдохни и расслабься, — советует Чонки.
— Да! Тем более, вдруг тебе там работу предложат? Я слышала, у них в этом центре будут просто баснословные зарплаты, — намекает мать, а затем отвлекается на пикающие часы. — Ой, уже полпятого! Быстренько доедаем, я пока вызову такси! Чемоданы у всех собраны? Перепроверьте все, чтоб через двадцать минут стояли одетые в коридоре!
***
Для Юнги перелет проходит как в тумане: всю дорогу до аэропорта он проводит в наушниках, разглядывая через мутное стекло баннеры с благодарностями врачам, спасшими мир, в самолете он пытается задремать, но шум двигателей и детский плач прямо на соседнем ряду, отбил у него желание спать, а потом, каким-то образом, и желание есть. По прибытии в Пекин, в аэропорту, его и семью встречает гид-переводчик, который по дороге до отеля что-то говорит и про первую волну Эболы, и про Ковид, и про то, что открытие этого центра, на которое их пригласили, будет во многих странах по телевизору транслироваться. Даже когда они оказываются в своих номерах, Юнги ни напускная роскошь, ни восторженное возгласы семьи по поводу нее не восхищают. Когда он закрывает дверь своего номера, он падает на кровать и наконец вытаскивает наушники из ушей, и пялится на потолок. Юнги не был затворником, просто он всегда предпочитал одиночество - компании. Он, на самом деле, не хотел лететь, просто они так давно вместе с семьей никуда не выбирались, что он решил, это — отличный повод. Прямо сейчас он бы хотел вернуться в свою маленькую комнатку в Тэгу, к компьютеру и тетрадкам. Он никогда не вписывался в эту студенческую компашку: он не пил, потому что ему не с кем было по-настоящему весело выпить, не курил, потому что понимал, что мог отложить деньги на что-то более стоящее, он даже не трахался беспорядочно, как это делала большая часть его потока. У него была любящая его девушка, очень смешная, интересная и восхитительно красивая. Если бы спросили, Юнги бы ответил, что любит ее, но это скорее была привязанность, ему нравился ее характер, ее внешность и голос, нравилось то, как она громко смеялась и влюбленно улыбалась, когда Юнги ей говорил, что любит ее. Наверное, лицемерно с его стороны давать шанс девочке, но Юнги нравилось находиться с ней в отношениях, даже если он и не совсем искренне ее любил, не так искренне, как мог бы кто-то другой. У них двоих не было ни совместных фото, ни замочка на мосту влюбленных. Никто в университете наверняка и не догадывался, что они встречаются, потому что Юнги нравилось просто тихо ходить с ней за руку и ласково целовать ее на прощание у дома, и все. Он поворачивается на бок и набирает номер Джичи, своей девушки, поджимает ноги и нервно ждет ответа. — Привет, ты… Просила позвонить, как я заселюсь в отель, — выдает Юнги, услышав чужой голос. — Ты как? — Я хорошо! Прости, что не смогла поехать с тобой, я никак не могла пропустить это собеседование, — оправдывается девушка. — Как перелет? — Смутно помню. Ну, не разбились, — Юнги жмет плечами. — Будешь смотреть трансляцию? — Конечно! Весь ВУЗ будет! — отзывается Джичи радостно. — Ты не представляешь, как преподаватели тобой гордятся. Мне кажется, если бы они могли, они бы второй раз выдали тебе красный диплом. Ты же знаешь, ты любимчик. Особенно сонсеннима Чон, — она смеется, пока Юнги прекращает крутить в зубах эглет от шнурка толстовки и прикусывает его зубами. — Я уверена, все пройдет просто чудесно. Ты сам как? — Сомневаюсь, стоило ли мне вообще ехать, — честно признается Юнги. — Я не то, чтобы не хотел, наверное… Просто не мое это, понимаешь? Если бы я мог, я бы вечно в комнате сидел. — Это я знаю, — усмехается Джичи. — Ну, не грусти-и, Юнги. Как говорится, минута позора, но зато тебя покажут по телику. Я слышала, директор того центра, в который тебя пригласили… Он заинтересовался твоим дипломным проектом. Это значит, тебе могут предложить хорошую работу! Это же хорошо! — Чон-сонсенним всегда говорил нам думать о чем-то более масштабном, нежели просто окончить университет и получить стабильную работу, — напоминает Юнги, тяжело вздыхая. Ему не хотелось говорить этого вслух, потому что то, что он смог поступить и отучиться — большая удача и заслуга, которыми ему не стоит пренебрегать. — Издеваешься? — саркастично интересуется Джичи, а затем парень буквально слышит ее раздраженный вздох. — Ты издеваешься, да? О чем еще можно мечтать? У некоторых не то что красного диплома нет, у многих даже поступить не получилось, — она хмыкает и молчит полминуты. — Весь поток знает, что ты поступил только благодаря своему отцу. Ты не добрал до бюджета. — Я благодарен отцу, я честно хорошо учился и заслуженно получил красный диплом, но неужели от этого я обязан останавливаться на окончании ВУЗа и устройстве на хорошую работу? Я вообще не хотел ехать, я не обязан хотеть только потому, что получил красный диплом, — выдает Юнги обиженно. Кататься по миру и светить лицом на провластных каналах только потому, что он больше всех из выпуска преподавателям приглянулся? Странная логика. Он знал, почему приглянулся: потому что все, по мере возможностей, вовремя сдавал, все сессии и экзамены на «5», всегда вовремя приходил на пары, на которых отвечал правильно, когда спрашивали, а еще никогда не пререкался и не язвил. Наверное, странно было этим гордиться, наверное, остальные считали его просто нудилой, заучкой и подлизой, который не посмеет слова поперек преподавателю вставить. — Никогда не думала, что ты такой лицемер, — выдает Джичи, уже пыхтя в трубку от злости. — Это ж надо! Ты меня извини, Юнги, но не всем правительство оплачивает полет на четырех человек в ВИП-классе, проживание в люксовом отеле в центре Пекина и, по сути, рекомендует на хорошую работу! Ты так говоришь, потому что тебе все это слишком легко досталось. Не у всех отец дружит с директором университета и деканом факультета, на котором учишься! На твоем месте я хотя бы сделала вид, что тебе не плевать! — Ты винишь меня в том, что я не могу притворяться, будто рад? — удивляется Юнги. — Я не могу натягивать улыбку в благодарность. — А стоило бы, — хмыкает девушка. — Хотя бы для приличия. Мне нужно идти. Пока. Удачи на открытии. Юнги отрывает телефон от уха и смотрит на все еще горящий экран с номером Джичи и ее небольшой фотографией посередине. Он роняет руку на постель, вжимая гаджет дисплеем вниз и проводит ладонями по лицу, зарывается пальцами в волосы и пялится на ковролин. Просто отлично, он испортил себе настроение еще сильнее. В этом споре виноват не он, это единственное, что его утешает, он ведь сказал правду. Он всегда считает, что пусть лучше он скажет правду и люди будут точно знать, как он себя по-настоящему чувствует и о чем реально думает, чем будут в незнании говорить не те слова и догадываться насчет его намерений. Юнги засыпает каким-то поверхностным и совсем неглубоким сном. По ощущениям, спит он минут десять максимум, но часы говорят о том, что проспал он два часа. Он потирает глаза устало, когда в дверь назойливо стучатся, и буркнув тихое хриплое «входите», он видит в щели между стеной и дверью лицо брата. — Приве-ет. Как ты? Спал что ли? — интересуется он, проходя в номер и прикрывая за собой дверь. — Умный ход. Я просто залил в себя две кружки латте. Решил, что тебе тоже не помешает. Американо со льдом и карамелью, как ты любишь, — он протягивает Юнги бумажный стаканчик и присаживается на постель в ноги к брату, пока младший сипит тихое «спасибо» и отпивает. — Нам выходить через тридцать минут. Мама с папой там наряжаются, будто это не церемония открытия, а твоя свадьба. А что насчет тебя? Так и пойдешь? Юнги вспоминает, что на нем были черные скинни, белая футболка и серая кофта сверху. Выглядит и правда не слишком празднично. — Не вижу смысла наряжаться. Просто пойду схожу в душ и надену другую футболку, — он улыбается. — Вот когда у кого-то будет свадьба, тогда и подумаю над более официальным видом. — Сказал человек, который у меня на свадьбе в кедах был, — смеется Чонки и протягивает руку к голове брата и ворошит его смоляные волосы, — ладно, иди мойся, как кофе допьешь. Не взять тебе чего-нибудь поесть? — он встает с постели и отходит к двери. — Нет, я… Поем после открытия, там сто процентов будет какой-нибудь фуршет из закусок, — Юнги отставляет стакан на тумбочку и поднимается с кровати, рассматривая носы своих кед, а затем переводя взгляд на старшего. — Что если я никогда не женюсь? — Это нормально, — успокаивает его брат и усмехается. — Главное выбери того, кого будешь по-настоящему любить, а когда поймешь, что любишь, отбрось и забудь все и делай все ради того, чтобы быть с этим человеком рядом. — С человеком? — переспрашивает Юнги, хмурясь. — Да, с человеком. C тем, кого ты будешь по-настоящему любить, — объясняет Чонки и улыбается нежно. — Я буду любить тебя, даже если ты никогда не женишься, и я буду любить тебя, если ты выйдешь замуж. Только родителей не приглашай, они не поймут. — Все, вали, — смеется Юнги и бросает подушку в успевшего скрыться за дверью Чонки, тараторящего «ухожу-ухожу-ухожу!».***
— Господи Боже, Юнги, ты видел, в чем все пришли? Мог бы одеться поприличнее, — мать идет за Юнги, звонко стуча каблуками. Он сам опирается на стол с закускам и, повернув голову, выискивает то, что ему было бы интереснее всего сейчас съесть. — Мог нормально поесть в отеле! — Мам, отстань от него, — буркает Чонки, недовольно на женщину пялясь, пока Юнги обхватывает пальцами одну из шпажек и берет с подставки бокал с шампанским, отпивая и молча наблюдая за разгорающимся конфликтом. Не любил Юнги тратить деньги на сигареты, но сейчас бы выйти и перекурить, зная, что Чонки опять с мамой сцепится по одной из самых тупейших причин — внешность младшего. — Если бы он не пришел на церемонию открытия важного центра, как на пижамную вечеринку, то я бы и не приставала! — раздраженно восклицает она и дергает Юнги за кофту. — Что это? Джинсы и футболка? Ты издеваешься? Это по телевизору показывали, а ты стоял там как у себя дома! Опозорить меня решил? Хоть один раз тебе доверить что-нибудь можно, чтобы ты не накосячил? Такое ощущение, что тебе не двадцать четыре, а пять! — Мам, иди подыши на воздух, — рекомендует Чонки, видит, что женщина продолжает недовольно пыхтеть, но успокаивается, только вот слыша кашель отца, понимает, что в перепалку сейчас влезет и он. — Твоя мама права, твой брат пришел на важное событие, как бездомный. Так сложно было надеть что-то поприличнее? Юнги закатывает глаза, а затем дергается, чувствуя тяжелую руку на своем плече. Он поворачивается, видит сбоку от себя приветливо улыбающегося ему мужчину, поглаживающего его большим пальцем по плечу. — Простите, что прервал вашу семейную беседу. Меня зовут Ким Намджун, врач и доктор наук, курирую один из проектов, заказанных китайским правительством. Я работаю в соседней лаборатории. Может, знаете? Военно-исследовательский центр «Лотос», — объясняет он, а после тихого «наслышаны» от Юнги, продолжает, смотря на него. — Я видел ваш дипломный проект. Как вам пришло это в голову? — Сэндвичи, — отзывается тот, смотря на мужчину в белом халате исподлобья. — Ну, знаете… Типа, слои, они… — Юнги пытается иллюстрировать свой рассказ жестами. — Понял! Гениально. Никто в нашей и соседней лаборатории даже и не додумался до такого, а вы придумали такое в двадцать четыре года! Достойно уважения, — признается Намджун, улыбаясь и демонстрируя ямочки на смуглых щеках. — Вообще-то, в двадцать два. Придумал еще на четвертом курсе, просто понадобилось два года, чтобы довести проект до ума и, — Юнги хмыкает, — экспериментальный образец перестал взрываться от любого дуновения ветерка. — Да-а, испытать все свои теории на практике иногда оказывается намного сложнее, — соглашается Намджун, — что ж, окромя комплиментов и лести, я подошел к вам не просто так. Видите ли, наши коллеги по цеху, так сказать, на чьем открытии вы были, сейчас будут набирать себе штаб сотрудников, а вы, как мне сказали, в числе первых на рассмотрении. Вы очень перспективный сотрудник, однако... — Намджун замолкает, склоняет голову и пытается заглянуть в глаза Юнги. — Однако я здесь, чтобы опередить своих коллег из радио-технического отдела и предложить вам работу в военно-исследовательском. — Эм… Я-ясно, — протягивает Юнги, переминаясь с ноги на ногу. — Извините за нескромность, но я даже близко к медицине не стоял, не то чтобы я мог бы помочь с разработкой чего-то в вашей отрасли. — Видите ли, я бы не обращался к вам, если бы вы не могли помочь, — осторожно объясняет мужчина, становится сбоку от Юнги и оборачивает его плечо рукой, чуть поворачивая к себе. Он направляется вперед, и младший следует рядом. — Понимаете, сейчас наша лаборатория находится на стадии, как бы по понятнее объяснить, рефлексии прошлых действий. Многие знают «Лотос» как одну из американских компаний, причастных к разработке Эболы, однако, даже если кто-то из наших сотрудников и был причастен, то мы сейчас полностью пересматриваем наши решения, действия и намерения из прошлого. Пытаемся исправиться простым языком, но не просто исправиться, а сделать что-то действительно полезное. Позвольте показать вам нашу лабораторию? Юнги оборачивается на Чонки, а затем неуверенно кивает, на что Намджун чуть ли не подпрыгивает на месте от радости, вцепляясь в руку парня и ускоряясь. Они заходят в небольшой коридор, который оказывается висящим в воздухе переходом между двумя зданиями — тем, в котором они только что были на открытии, и военно-исследовательской лабораторией. Он недоверчиво оглядывается, смотрит вниз и по сторонам на дороги, людей и машины сквозь прозрачные пол и стены, когда перед ними открываются матовые стеклянные двери, как только Намджун свою карточку прикладывает. — Итак, добро пожаловать в военно-исследовательский центр «Лотос», — Намджун разводит руками, гордо представляя Юнги лабораторию, пока тот открывает рот и осматривает огромное здание с высоким потолком. — Простите за мою безграмотность, я знаю о существовании научно-исследовательских лабораторий, но слышу впервые о военно-исследовательской, — неловко сообщает Мин, прокашливаясь и озираясь по сторонам. — И логично, что слышите впервые! Мы самая первая не секретная исследовательская лаборатория, напрямую сотрудничающая с армией, — заявляет Намджун и кивает вперед, намекая, что им нужно идти вперед. — Итак, вы спрашивали, чем можете помочь. Видите ли, ваша разработка, ваш дипломный проект, может продвинуть наше исследование на новый уровень. Ваш «сэндвич», как вы это назвали, — он усмехается, — может стать важной частью одной из наших новейших разработок. Готовы поработать с нами? Начнем с четырех с половиной тысяч долларов в месяц. У Юнги глаза округляются, а мать сзади дергает его за кофту. Как бы сильно Юнги не желал жить в комфорте и достатке, ему бы не хотелось работать над тем, в чем он совсем не смыслит, так что он успокаивается, прокашливается, пихает руки в карманы и оглядывается. — Звучит приятно, но я бы хотел узнать побольше о проекте, — объясняет он. — Конечно, понимаю ваше рвение. Однако, если хотите узнать больше, то проследуйте, пожалуйста, за мной один, без сопровождения, — намекает Намджун, указывая мотком головы на родителей Юнги. Тот понимающе кивает, просит родителей и брата остаться здесь и ждать его, пока ему расскажут о работе. Юнги проходит с Намджуном к лифту, на котором они спускаются, как он успел заметить, на подвальный минус второй этаж, чему Юнги неимоверно радуется, как человек с легкой клаустрофобией. Когда они выходят на сам этаж, Юнги тут же встречают бегающие из угла в угол и от компьютера к компьютеру люди в белых халатах. Мин старается рассмотреть чем занят каждый отдельно, пока Намджун здоровается со знакомыми, не отпуская Юнги, уложив руку между его лопаток. Он подводит его, судя по всему, к своему рабочему месту и пару раз клацает мышкой, открывая какую-то жёлтую статейку и демонстративно отходит, позволяя младшему присмотреться. — Слышал эти слухи, что во время пандемии Эболы тех, у кого находили устойчивость к паразиту, забирали в лаборатории и не возвращали? — интересуется мужчина, а Юнги, пробежавшись глазами по статье, которая слово в слово дублировала утреннюю страшилку Чонки за завтраком, кивает. — Конечно, это правда, что ученым и врачам действительно нужны образцы крови с устойчивостью к таким опасным болезням, однако у нас есть более гуманные способы проверять это и просить людей помочь. Позвольте, продемонстрирую? Можно вашу руку, Юнги-ши? Мин щурит глаза и протягивает руку вперед. Намджун укладывает ее на свою ладонь внешней стороной вверх, берет скальпель и небольшую пробирку, заставляя Юнги дернуть рукой и недоверчиво посмотреть на происходящее. — Обычно люди боятся чего-то из-за неизвестности. Давайте я объясню: мы соскабливаем самые верхние слои кожи, слегка, до покраснения, — Намджун несколько раз проводит с легким нажимом по бледной коже Юнги, пока на той не проступают белые полосы, которые через несколько секунд превращаются в красные, сигнализируя о повреждениях. — Затем мы капаем смесь из физраствора и концентрата вируса в ничтожном количестве на «рану» и смотрим за реакцией организма, — он натягивает на себя перчатку и, капнув пипеткой на царапины на руке младшего сиреневую жидкость, растирает ее обёрнутым в перчатку пальцем. — И что должно произойти? — интересуется Юнги, рассматривая окрасившиеся в цвет раствора порезы. — Грубо говоря, если вирус вступает в реакцию с кровью, то раствор сменит цвет на зеленый прямо на вашей коже, а если же останется фиолетовым, то значит реакция не началась и у человека иммунитет к вирусу. Проверим ваш результат через некоторое время, — объясняет Намджун и улыбается услужливо, выбрасывая перчатку и отставляя колбу с пипеткой, предварительно плотно закрутив. — Этот отдел занимается наблюдением за тем, как человеческий организм реагирует на вирус. Однако, видите ли, сам паразит живет в теле зараженных не так долго, как нам нужно для исследований: как только мы достаточно узнаем о том или ином экземпляре, сам вирус умирает и уже не подлежит дальнейшему изучению и манипуляциям с ним. Так что наш отдел также занимается разработкой чем-то вроде хранилища для людских тел и поддержания их в состоянии, схожем с искусственной комой, но с сохранением процессов жизнедеятельности в том же объеме. Как для уже зараженных, так и для тех, кто устойчив к вирусу — нам нужно изучать не только уже заразившегося человека и то, как протекают процессы в его организме, но и почему не заражается человек с устойчивостью. Мы ищем причину устойчивости этих людей к вирусу. Мутация в ДНК? Может, отдельный виток эволюции? Кто знает? — Это все очень интересно, но причем здесь я? — спрашивает Юнги, тяжело дыша. Значит, все рассказы Чонки — не выдумка, они действительно держат «устойчивых» к вирусу в банках с физраствором в состоянии овощей. Юнги ни за что в жизни не будет ни работать над этим, ни даже быть причастным. Но он не может просто брать и бежать, ему нужно внимательно выслушать Намджуна, затем сказать, что он подумает, а через неделю перезвонить и вежливо отказаться. — Ваш дипломный проект может очень помочь нам в разработке аппарата, о котором я говорил ранее, — Намджун подводит Юнги к одному из этих устройств. Юнги хочет скривиться, но выдержка и манеры не позволяют. Выглядело это дело, как стеклянный гроб, только в вертикальном положении. И какой вообще процент вероятности, что если тебя загонят в такую капсулу, ты оттуда когда-то выберешься? Кажется, ничтожно маленький. Точнее, вероятность есть, но разве что уже мертвым, когда ученым ты больше не пригодишься, и тебя выкинут, как биологический мусор, или вообще… Не хочется думать. — Смотрите, все очень просто. Сверху магнитный замок. Поможете? — Намджун забирается на подставку и придерживает крышку, передавая Юнги карточку и прося приложить ее к небольшому экранчику. Юнги задирает руку, Намджун пытается разглядеть результат его теста, но младший быстро ее отдергивает, открыв крышку. — Данный контейнер полностью загерметизирован. Крышка должна плотно прилегать, иначе может произойти разгерметизация и крышка под давлением воздуха сама откроется. Внутри каждого такого устройства есть экстренный запас кислорода на три месяца, когда он заканчивается, система оповещает и ослабляет безопасность камеры, чтобы ее легче было открыть и заправить кислородом. Мы планируем поставить такие аппараты во все лаборатории «Лотоса» уже в сентябре, так что… По всему зданию разносится громкая сирена, Намджун хмурится, оборачиваясь на непонимающих и перешептывающихся коллег. — Друзья, давайте сохранять спокойствие, это может быть всего лишь учебная тревога. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, я разберусь, — успокаивает он толпу, а затем слышит шипения в громкоговорителе. «Внимание! Зараженные особого уровня опасности проникли в отсек номер А2. Срочно покиньте здание, пользуясь эвакуационными выходами. Сохраняйте спокойствие, не скапливайтесь большими количествами около маленьких дверей. Пропускайте вперед женщин и пожилых. Не пользуйтесь лифтами, избегайте контакта с зараженными». — В каком мы отсеке? — Юнги оборачивается на Намджуна, который складывает очки, откладывая их на свой стол. — А1, — цедит тот. — Так, Юнги-ши, мне необходимо скооперировать коллег. Бегите к запасной пожарной лестнице и спускайтесь по ней. Берите семью и уходите подальше от здания. Юнги кивает и направляется к выходу на лестницу около которой собирается толпа — видимо, служебных выходов не хватило. Что ж, хорошо. Лифты же еще работают? Юнги вызывает лифт и заскакивает в него, тут же нажимая на кнопку с первым этажом. Вроде еще ничего не случилось, но сердце уже колотится и страшно до жути. То, что какой-то особый зараженный сбежал — не очень хорошо, но пока ничего ужасного. Юнги успокаивает себя тем, что он сейчас просто выйдет из лифта и уедет со своей семьей в отель, а через несколько часов у них уже самолет обратно в Тэгу. И Юнги окажется в своей маленькой комнате с ноутбуком и тетрадями. Просто все уляжется и он забудет. Может, и хорошо, что он родился и позже Ковида, и волны Эболы? Он не хотел слышать и видеть весь этот ужас. Это не для него. Его — сидеть в маленькой комнате и что-то паять в надежде, что это что-то пригодится миру и принесет хоть какие-то гоши. В деньгах Юнги не нуждался, просто вкладывать свою двухлетнюю работу в создание людских гробов он не готов, даже за четыре тысячи долларов в месяц, даже за десять и за сто. Он не хочет пачкать свои руки в крови. Лифт тихим звуком оповещает о прибытии на нужный этаж, и Юнги, сделав шаг наружу, буквально тут же падает на скользкую плитку, придавленный какой-то женщиной. Юнги не рассматривал ее при входе в здание, но, судя по всему, это одна из тех, кто сидит на стойке информации. — Нуна, вам помочь? Что-то не так? — беспокоится Юнги и пробует женщину поднять, как она хватает его за челюсть и шипит прямо в лицо. Юнги пугается и пытается отпихнуть ее от себя, упирается ей в лоб ладонью и давит, а она крокочет, оголяя окровавленные зубы и, вцепившись ногтями в руку, глубоко кусает, заставляя ногой отпихнуть ее в живот и прижать рукой рану, часто дыша. Его подхватывают под предплечье и дергают — Юнги уже готовится отпихнуть человека позади себя, тащащего его к выходу, но вовремя понимает, что это Чонки. — Нужно уходить. Живо. Бежать можешь? — интересуется он и, получив на вопрос кивок от брата, ускоряется, направляясь к дверям на выход. В машине за рулем их ждет отец, который тут же давит на педаль газа, как только Чонки помогает усесться Юнги на заднее сидение. — Тебя укусили? — он смотрит на брата, оглядывающего окровавленную руку. — Блять. Мы все заражены. Меня, маму и отца тоже инфицировали. Мы даже опомниться не успели, как зараженные набежали. — Что с нами будет? — испуганно спрашивает Юнги, пытаясь заглянуть в глаза старшего. — Ты ужасно бледный. — Ты тоже. Как обычно, — Чонки усмехается, достает из маминой сумки аптечку, перематывая бинтом руку брата, а затем тут же свою. Под рукавом его рубашки было видно вздутые синие вены. — Все будет нормально, нам только нужно доехать до отеля, окей? Не переживай. — Как не переживать? На нас только что набросилась толпа каких-то зараженных, в здании сработала сирена, меня укусили, тебя укусили, почему я не должен переживать? — начинает нервничать Юнги, а затем закрывает рукой лицо. — Я так и знал, что не надо было ехать. Тут происходит какой-то кошмар. Лучше бы мы остались в Тэгу. — Зато бесплатно слетали в люкс-классе самолета и съели лобстера в ВИП-номерах, — хихикает Чонки и треплет брата по волосам, а затем откидывается на сиденье и тяжело дышит, прикрывая глаза. Юнги понимал, что все не будет хорошо. Когда мама плачет на переднем сидении, а Чонки отключается от боли и кровопотери прямо рядом с ним, все не может кончиться хорошо. Даже когда брат помогал маме с отцом лечь на кровать, запирал их номер в отеле и утешал, все понимали, что хорошего конца не будет. И Юнги не был глупым или излишне верующим, чтобы надеяться на что-то, не метался по комнате. Он просто понимал, что перед смертью не завел настоящих друзей, не влюбился по-настоящему сильно в кого-то, а с тем, с кем он играл в отношения последний год, он поссорился. Может, и не надо было ему жить так, может, это логичное завершение? — Все будет хорошо, Юнги, все будет хорошо, — Чонки обнимает Юнги, прижимая к себе, гладит по голове, пока младший прячет голову в его плече. Тот весь горячий, буквально пахнет потом и кровью, дрожит, но прижимает к себе. Юнги поворачивает голову на родителей: отец сжимает руку их матери и целует ее лицо. Если бы у Юнги был выбор, он был бы готов пожертвовать ими, но не Чонки. Чонки для него лучше мамы, он больше, чем друг и намного больше, чем брат. Он для него все-все-все, он не готов его терять. Он обвивает брата руками и прикрывает глаза, стараясь не заплакать, пока с улицы и из коридора раздаются вскрики и стрельба. Чонки терять он не готов. Он просто не был к этому готов.
