Час светящейся зари

      Моя ошибка, самая главная и тяжёлая, которую я действительно мог допустить по отношению к своей семье и считал это очень мерзким, а после карал себя и не мог выбросить из головы тяжесть с чувством вины даже после того, как меня уже простили. Суть этой ужасной, пусть и случайной ошибки заключалась в одной мелочи, а именно — недостаток внимания со стороны младших и малое уделение времени им, что я считал действительно непростительным.       Детские ножки, на которых были красноватые замшевые сапожки с разными завязками для более хорошей фиксации ноги, пробегались вперёд по едва выпавшей дорожке мягких снежных мушек. Милое зрелище девочки в тёплой курточке нежно-розового оттенка, закутанной в огромный вязанный шарф, доставшийся от матушки и шапочкой с понпончиком на макушке, из-под которой рассыпались по плечам длинные огненно-рыжие природные локоны, что выглядело явно не хуже, чем полноценная укладка. Из-за плотного обмундирования и массивного шарфа с шапочкой, её личика почти не было видно, лишь одни большие блестящие глаза, словно у моржонка. На фоне этого рыженького и очень миловидного чуда, которое радостно шагало немного впереди меня и иногда путаясь в ножках, ныряло в сугробы я выглядел очень высоким и серьёзным, хоть на деле был точно таким же. Сложив руки в карманы, я спокойно шагал вперёд, сохраняя равнодушное и немного серьёзное выражение лица со сдвинутыми бровями.       Никто из прохожих и случайных людей не мог даже догадаться, какую нежность я ощущаю к этому ребёнку, насколько моё желание защищать её от обидчиков и сохранять такой счастливой высоко. Со стороны и от лица проходящих мимо людей это выглядело так: высокий подросток в чёрном пальто и таких же тёмных ботинках на высокой подошве с холодным выражением лица, где одни лишь сдвинутые к переносице брови показывают безразличие или даже, возможно, агрессию и маленькая девочка с детским светлым личиком, пушистик на шапке которой отзеркаливает каждое её движение. Кажется, такая серьёзность несвойственна парнишке лет тринадцати, не учитывая, что на днях мне должно было исполниться заветных четырнадцать. Как просто неимоверно обожают выражаться некоторые особы, в своё детское время, они играли в пупсиков и поедали грязевые кучки из воды и песка. На самом деле, я искренне не подавал виду и ощущения неприязни, которое испытывал при одном лишь упоминании грязи и спокойно отвечал, что всегда был таким спокойным. Стоило мне обернуться, мои глаза переставали быть такими же дружелюбными и принимали приопущенное положение, после чего легко закатывались и я издавал недовольный звук медленного выдоха. Мне было тяжело подумать, что в осознанный возраст, какой-либо подросток способен на полнейшем серьёзе класть себе в рот грязь с земли, по которой ходил не один человек. То ли дело, сделал бы это маленький ребёнок лет четырёх, в таком случае возможно осознать, что он ещё не до конца понимает, какую глупость вытворяет.       —«Дорогие особы, не судите всё население планеты по себе родненьким, ведь каждый человек индивидуален и имеет свой неизменный характер. Какая же жалость, что взрослые люди не осознают это достаточным образом», — раздался смешок с моей стороны, который сопровождался улыбкой, походившей на озлобленный оскал, — Жалкое зрелище.       — А? — обернулась девчоночка с милейшими глазками и миниатюрным ростом, что мне мгновенно стало неловко за мысли вслух и я аккуратно положил ладонь на её шапочку. Огромные глазки со сцепленными ресничками медленно закрывались и снова открывались, беззащитно и любопытно оглядывая меня и мою одежду. Всё же, я поражался обоянию этого чудного существа.       — Ничего, Лиззи. Не обращай внимания на мои переговоры с самим собой, — я изменил выражение лица на более дружелюбное, дабы не ставить сестрёнку в неизвестность, — Продолжай радовать меня своими снежными ангелами, солнышко. Беги.       Я не увидел полностью выражение лица маленькой девочки, но услышав довольное хихиканье и заметив немного прищуренные от удовольствия глазки, понял, что девочка рада и спокойна. Моя рука аккуратно и не очень сильно подтолкнула рыжеволосую девчонку вперёд, словно направляя куда-то в определённое место. Оборачиваясь обратно и заставляя свои длинные красивейшие волосы разлететься во все стороны, младшая сестрёнка снова возобновила быстрый шаг вприпрыжку, иногда останавливаясь, что бы исполнить какую-нибудь свою игру и прихоть, как к примеру, скомкать не большой снежный шарик и бросить вперёд.       Случайно, я не заметил такого и не ожидая такого меткого броска, получил кратковременный удар в переносицу, отчего пару секунд видел перед собой лишь красноватое полотнище, ощущая холодок на глазах. Голова с каштановыми пушистыми волосами, немного вьющимися на концах, рефлекторно дёрнулась назад, а от удара, мои руки выронили гаджет и потянулись к пульсирующему носу. Телефон глухо шлёпнулся куда-то в снег, а я наклонился, прикрывая часть лица ладонями и грубовато рыча от собственной реакции с неосторожностью. Малышка, кажется, не ожидала такой реакции и слегка испуганно, подбежала ко мне поближе, кладя ручку с варежкой на бедро.       Её взгяд перепрыгивал с электронной вещицы, которая уже потемнела на разные уличные объекты, затем уже только на меня, будто пугаясь и стыдясь. Видя мой агрессивный и будто горящий взгляд, она тихо пискнула и сжалась, закрывая носик варежкой.       — Майки, братик, извини меня! Я нечаянно, твой телефон… — грустно произнесла малышка, начиная искать мобильный телефон в снегу, но мой острый взгляд нашёл гаджет намного быстрее с высоты.       Моя слегка похолодевшая от минуса на улице рука потянулась вниз и ловко забрала смартфон, отряхивая его и убирая в карман пальто.       Изначально, меня пронзило раздражение из-за отвлечения от своих дел и такого отношения ко мне, но замечая растерянные глазки дорогой Элизабет и то, как она перепуганно и нервно заламывает пальчики, мое негодование словно испарилось в воздухе, не оставляя и крошечного следа. Мои руки накрыли её ладошки и я тепло улыбнулся, присаживаясь и поправляя слегка съехавшую шапку. Девчушка была удивлена моей быстротечной сменой настроения и распахнула глазки ещё шире, наклоняя голову в бок.       — Электронных игрушек у меня будет ещё много, не беспокойся, а вот таких чудесных сестрёнок как ты, точно нет, — я наклонился и быстренько слепив белоснежный комочек, слабо бросил в плечико младшей, — Теперь мы с тобой на равных, Элизабет. Продолжим?       — Аха-ха, братишка! Давай, но это было очень неожиданно! — звонко рассмеялась милая Лиззи, убегая в другую сторону и ловко уворачиваясь от моих бросков.       В тот светлый и снежный денёк, в который увесистые облака решили лишь рассыпать множество белых снежинок, младшенькая поборола меня быстрее вопреки её скорости и ловкости. Я был так же ловок, но мне было не по себе выигрывать у маленькой девочки и пришлось непременно поддаться, после чего, ощущая толчок в живот, повалиться назад себя в кучу снега.       Иногда, я настолько забывал проводить время с этой ангельской девочкой, что прямо видел в её глазках тоску и печаль от нехватки внимания старшего брата. Сколько же мне позже придётся извиняться перед Элизабет? Немного, не беспокойся, ведь сестрёнка будет счастлива каждой свободной минутке, проведённой с тобой. РАНЕЕ УТРО, 4 ЧАСА…       Как бы грустно это не звучало, новый день и его прелести подарили не очень приятные, даже отвратительные ощущения с самого его начала. Пожалуй, ярко-жёлтый рассвет, отдающий в то же время красным с розовым, предвкушая ветренный денёк, ещё даже не успел озарить весь город и землю своей неземной красотой, но уже успел испортить весь его остаток.       Порой, с каждым днём, с каждой секундой и часом в нём, я всё больше открывал потаённые пути для самого себя, которые раннее и не догадывался, что буду изучать тщательнее. С какой-то минуты этой ночи, я постепенно начал принимать как должное, что младшему брату явно приходится не проще, чем мне и отрицать после сна и увиденного это невозможно.       Пару раз, сидя на самом краю той просторной кровати с книгой детских сказок в одной руке и с пачкой таблеток в другой, я глядел на этого несчастного ребёнка и просил у Всевышнего, чтобы тот пришёл в сознание как можно скорее. Не раз, меня пыталось побороть желание упасть на свои колени и выронив вещи из обеих рук, заснуть сладким и безмятежным сном, но совесть, интерес и нежелание получить крупного наказания от рядом стоящего отца держали меня как на поводке. Сил почти не было из-за беспокойного сна, резких и неприятных событий после него.       Множество раз за эту тёмную и звёздную ночь я задумывался, безмолвно спрашивая себя об одном. Что же так резко и внезапно побудило меня начать сочувствовать младшему? Неужели, обыкновенный сон? Как казалось мне, это сновидение было совсем не мимолётным и случайным, оно несло в себе своеобразный знак и побуждение, как бы предупреждая, что вопреки моему игнорированию с ненавистью, позже случится что-то непоправимое. А может быть, уже случилось сегодня этой проклятой ночью?       Невысокий пожилой мужчина с сероватой бородкой и усами сделал шаг назад от похолодевшего тельца на кроватке, глубоко вдохнув, а затем размеренно выдохнул и коротко кивнул головой, удовлетворительно прикрыв глаза.       — Касаемо этой ситуации, господин Афтон, мальчику мало что предоставляет весомой угрозы, разве что стоит проверять ребёнка, дабы вода могла ещё остаться в дыхательных путях. К счастью, ваш старший сын довольно скоро успел вынуть ребёнка из воды. Будь то минутами промедления, ничего было бы уже не поделать, увы, — произнёс немного хриплый голос мудрого мужчины с красиво уложенной причёской. Его врачебный костюм белоснежного цвета немного дёрнулся, повторив движение хозяина. Лекарь наклонился к огромной сумке с разными лекарствами и бумажками, после чего достал одну из них и написал на скорую руку несколько предложений довольно разборчивым и очень красивым почерком.       — Поспешу сообщить…помимо произошедшего, у вашего сына есть другой перечень проблем, — мужчина многозначительно взглянул на отца и слегка изменившись в лице на грустновато-мрачную физиономию, поманил рукой, — Мне стоит с вами обсудить иной, очень опасный и вредоносный недуг мальчика. Пройдёмте.       Высокий бизнесмен в деловой форме своего невероятного тёмно-фиолетового цвета слегка недоверчиво и опасаясь, кинул взгляд на врача, но проявляя уважение к мудрому мужчине, который уже не первый день и год помогает известной семье, прикрыл глаза и медленно кивнул. Добродушный и изредка серьёзный доктор не держал зла на грубоватую и не всем подходящую натуру отца, ведь уже давно привык видеть его таким. Негромко зашагав по очереди в сторону выхода из комнаты, мужчины покинули детскую и слегка прикрыв дверь, встали около входа, с самых первых минут что-то напряжённо обсуждая. Минута за минутой, а за пределами стен приятных пастельных цветов уже были слышны и грубоватые отрицания, сменяющиеся на перепуганные слова утешения и, возможно, ложных надежд. Тот диалог был тревожен настолько, что моё желание проверить старших возросло до огромной планки. Мне редко доводилось слышать беспокойные и тревожные нотки в голосе отца, поэтому уловив их на сей раз, приподнялся и на одних лишь носочках, припал к стене около двери, пристраиваясь и желая подслушать напряжённый разговор. Из-за страха не уловить какую-то важную часть, я задержал дыхание и даже перестал сглатывать. Прошло немного времени, прежде чем я наконец сумел разобрать небольшую часть:       —…госпитализация здесь просто необходима, господин Афтон! — встревоженно, воскликнул пожилой врач, разводя руками.       — Я думал, вы за столько лет научились осознавать, насколько моему сыну страшно одиночество. Он ещё слишком мал, а моё время по-настоящему драгоценно, что бы проводить время в больнице рядом с ним, — холодно и твёрдо ответил мой отец врачу, от чего тот хмыкнул и укоризненно цокнул, уводя взгляд.       — Простите мне мою грубость, если это возможно, но иными способами, мальчика нельзя будет вылечить… Сию минутку, позвольте! — шуршание бумаг пару секунд заполняло мерзкую тишину и стук по ним возобновил разговор, — Взгляните на эти цифры, понимаете, восемьдесят пять процентов из ста вероятных совсем не малое число… Увы, такие проценты нам глаголят о кончине, — огорчённо вздохнул старик.       — Кончина? Что вы такое говорите? — разгневался папа, едва удерживая негодование в своих руках и уже сжимая от беспокойства зубы до скрипа.       — Умоляю вас, будьте спокойны! На данный момент, ситуация поправима, но только если соблюдать важные правила, которые не обходятся без вышеуказанного… — настойчиво повторил доктор в возрасте, замечая агрессивный взгляд отца и успокаивающе приподнимая руки, но дальнейший их диалог я не смог прослушать и едва удерживая воздух, выдохнул, расслабляясь.       Короткий взгляд, кинутый в сторону кровати и спящего на ней братишки. Шаги до его большой и невозможно удобной кровати были особенно тяжёлыми, будто я шагал навстречу своей смерти.       Осторожно поправив волосы и чёлку одной рукой, я положил книжонку около ног младшего и взъерошил копну каштановых волос. Это действие я повторял вовсе не для того, что бы хорошо или приятно выглядеть, а дабы снять свой накопившийся и разъедающий стресс. Нередко в глубоком детстве, я мог сжимать или закручивать на палец прядки волос и позже ощущал расслабление. Иногда, пальцы путались в мягких волосах из-за остатков лака или мусса для укладки волос, поэтому могли спокойно вырывать какие-то небольшие клочки или полноценные пряди, но это было настолько больно, что мне приходилось держать себя в руках всё сильнее. Глядя куда-то за окно и вглубь тёмного цвета небес, я поправлял волосы уже более нервно и невольно проводился ладонью по лицу, ощущая напряжение на нём. Долгий выдох с тихим шептанием чего-то неразборчивого себе самому…я понимал, насколько ужасно ощущаю себя морально. Моя рука замерла в воздухе совсем рядом с причёской и не собиралась скоро опускаться вниз, а я задумался, стоит ли в очередной раз сделать себе больно, сжав свои шикарные волосы. Я зациклился на одной лишь точке в углу комнаты и будто задержавшись в тисках темноты, замер, заворожённо глядя лишь на это место. Пожалуй, такие едва заметные моменты очень открыто говорили о перенапряжении моей психики и буквально кричали, что мне пора сделать перерыв. Это ли делала учёба? Или это делала тревожность? А скорее всего, всё вместе дарило мне огромную порцию стресса, жадно и агрессивно заставляя разжёвывать, затем проглатывая и уже столько лет принимая, как должное.       Меня словно ожидал добрый человек с профессией психотерапевта, мягко заманивая к себе и желая лишь помочь, но я не решался выкроить ничтожное колличество забитого времени и сорвавшись с места, отправиться к нему. Может быть, мне стоило попросту выплеснуть это напряжение в форме длительной истерики или агрессии? Стаканом больше или стаканом меньше, а психологическое состояние улучшилось бы точно. Думаю, со всем этим мне помогли бы разобраться, но даже отец считал подобное сплошным смехом и под его упрёками, я не смог бы и подступить к кабинету.       Правая рука дрогнула и острожно опустилась на колено, а я снова перестал ощущать силу в шее и голова опустилась на руки. В те секунды, меня невозможно клонило в сон и ощущения давали понять, что совсем немного осталось до моего обморока. Но нарочно, пальцы сжимали пачку таблеток всё крепче, не позволяя взять дрёме контроль над моим сознанием. Братишка явно испытывал не лучшие ощущения и я был обязан быть с ним рядом всё это время, на случай, если ему внезапно станет худо. Любое телодвижение с моей стороны отныне показывало лишь тревожность и нежелание вообще двигаться, а лечь в расслабленной позе и навеки покинуть это мрачное и неприятное место.       Место, которое раньше процветало теплом и добротой, теперь сгнивало день за днём, оставляя после себя гадкое послевкусие…я невероятно устал быть здесь, ощущать этот запах страха и безысходности перед новым днём. Я не желал отныне идти домой так, как раньше подпрыгивая и размахивая портфелем в разные стороны, спешил на вкусные блинчики с вареньем, которые так любила и умела готовить мамочка. «Не забудь вымыть руки, сыночек. Ты же хочешь быть сильным и здоровым?»       Теперь лишь, я даже не хотел щёлкать по экрану, набирая сообщение для водителя. Мне не составляло желания тревожить человека по мелочам, пускай ему за это платят немалые деньги и он уже множество лет работает на моего отца. Всё же, поездка длилась бы значительно быстрее, чем прогулка по тёмным улочкам, освещаемым лучами холодного цвета и иногда поблёскивающими крошечными точками на небе.       Иногда, я любил в разгаре жаркого лета вместе со своими младшими и друзьями вскарабкиваться на саму крышу дома, после чего наблюдать свысока ярко-красный со смесью рыжего закат, который дарил множество фотографий красивого цвета в галлереи разных детишек и взрослых. На красивый вечерний пейзаж небес глядели совсем разные люди, может, с разных частей мира и других стран, нг каждому этот закат дарил радость, тоску или грусть. Я, в очередной раз глядя на цветную и слегка печальную картинку, думал только о двух словах: я скучаю…       Ощущать рядом с собой несколько друзей-мальчишек, с которыми я всё своё детство носился по футбольному полю и одинокому пустырю с городским пляжем, справа под боком нежную младшую сестрёнку и с другой стороны, тогда, ненавистного мне братишку. Это было действительно атмосферно и так беззаботно, что я не раз желал продать душу самому дьяволу, лишь бы вернуться на денёк в то светлое время. Отказывать даже в таких ситуациях малому, мне не разрешала совесть и позже карала бы меня по всей строгости за бездушие. Всё же, братишка словно маленькая, но очень надоедливая пиявка впился в мою душу и не отпускал, ведь безгранично любил, а меня это не на шутку раздражало. Милая Лиззи была словно лёгкой кошечкой, которые животные сами по себе и им не страшна высота. Поэтому, наблюдая горящий вечерний закат и выпивая из стаканчиков любимый вкус лимонада, мы дожидались полного мрака на улице, за которым Всевышний рассыпет множество звёздочек по чёрному полотну, как хозяин рассыпает крупу своим курицам.       Зачастую, родители моих друзей знали, где они пропадают и не ругали, всё же это молодыа ребята, а детям соответственно веселиться и устраивать мелкие шалости. Когда полумесяц восходил на самую высокую точку и теперь был виден среди тёмно-синего полотна как на ладони, вокруг рассыпался дождь из мелких и иногда, мерцающих звёздочек. Мы один за другим опускались назад себя и лёжа спиной на крыше, ноги получалось, свисали вниз. Кто был помладше и трусливее, перепуганно хватался за меня и одежду, а я лишь улыбался и похихикивал над малолетними трусишками. Мы глядели на разные силуэты созвездий и всё это было так невероятно красиво, что некоторые могли засыпать прямо на неудобной поверхности, поддаваясь заворожённому виду.       Я задумывался, а вдруг наши усопшие близкие живут на этих крошечных далёких звёздочках, принимая как свой родной дом, уже совсем позабыв о нашем призрачном существовании? Что если там, где-то очень далеко от нас горит другая красочная жизнь, где никому не больно и каждый имеет право отдыхать, как только душе угодно? Почему-то, при раздумьях о таком, мне становилось сложно дышать и перехватывало в груди, будто я тосковал по тем, кто находится в тех счастливых мирах. Мне хотелось лишь на денёк побывать в тех мирах чудес и вкусить настоящий момент спокойствия с умиротворением, что так не ощущал у себя дома. На самом деле, очень грустно, что такой ребёнок, как я, уже в раннем возрасте и на полном серьёзе рассуждает о смерти. И не просто рассуждает, а превозносит выше небес, ощущая чём-то прекрасным. Насколько доводила меня жизнь, что мне так радостно и сладко было думать о скорой кончине, после которой меня наконец перестанет занижать родной отец и я позабуду навеки об этой боли. Только вот, как же мне было страшно, что на самом деле, каждая моя догадка — это сладкие грёзы и ничего подобного никогда не существовало. Что если после долгожданной смерти я встречу перед собой не Бога, а лишь чёрную бесконечную дорогу, ведущую в никуда? Тяжело было думать о таком и я вышел из своего очередного мысленного транса, переводя внимание на тельце ребёнка сбоку.       Личико этого малого было действительно милым и приятным, чего нельзя сказать о нём же в приступе истерики. Явно же приятнее глазу смотреть на спящее тихое создание с миловидным выражением лица, нежели на багровый оттенок кожи, капли пота, стекающие со лба из-за поднявшегося давления и шумных звуков. Такие вещи понимал и осознавал каждый, но не любой мог свободно произнести вслух.       Мой взгляд снова остановился на бледноватом, но между тем ещё живом личике младшего братишки. Пускай ребёнок и был спокоен, где-то в своих снах, он однозначно страдал и выносил внезапные неприятные кошмары, в чём я был больше, чем уверен. Это выражали его подёргивания бровями, сжимающиеся от любого шороха губы, которые Кэссиди мог покусать из-за стресса, и другие различные странноватые гримасы. Моя ладонь слегка дрогнула, после чего я осторожно опустил влажноватую, но холодную руку на его лоб. Как же странно, но я мог ожидать, что его кожа будет мёртвенно замёрзшей. Даже учитывая его тяжёлое хриплое дыхание, подрагивающее тельце и напряжённую грустновато-испуганную гримасу на лице, он не терял силы полностью и пытался дышать.       Этот малыш однозначно не хотел умирать, ему была дорогá жизнь, как не было дорого ничего в этом мире. Возможно, именно я вырос пессимистом, хотя длительное колличество времени боролся лишь за радость и свет, идеализируя даже тёмные черты некоторых событий, но точно не младший Афтон. Его, как и любого малолетнего ребёнка могла обрадовать даже незначительная мелочь. Фантик от конфеты, оторвавшаяся пуговица от рубашки, красивый лоскут ткани… Такие безделушки приносили ему особое удовольствие и счастье, после чего он быстро схватывал с пола или тумбочки вещицу, убегая в свою комнату. Ранее, мне такая картина приносила лишь смех и высмеивание младшего брата, ведь я даже с детства считал, что это по-истине глупо и лучше потратить время рационально, нежели рыться в бесполезном хламе. Разные ценности, совсем разные предпочтения… Только позже, мне удалось это понять и оценить. «Хорошо, он действительно счастливый и беззаботный ребёнок, которому не важно, ценный подарок или бессмысленная вещица…»       Моё лицо немного наклонилось вперёд и я оказался совсем близко с Кэссиди, оглядывая каждый его сантиметр, только вот эти разглядывания лишь сильнее печалили. Потемневшие круги около глаз, сменяющиеся желтоватым, суховатая кожа и отсутствие здорового румянца на щеках, которые впали от редкого питания. Действительно, становится похожим на меня этот малыш, но ему совсем не стоит становиться таким чёрствым куском кирпича, как я.       — Э-эй, Кэссиди, младший, — неловко и буквально шёпотом, позвал я ребёнка, на что ни одна мышца его лица не двинулась, — Послушай, отец волнуется, Лиззи ещё не узнала о твоём негодовании. А что же будет, когда узнаёт матушка? Просыпайся скорее, ты обязательно поправишься и заодно расскажешь мне ситуацию, ведь я совсем не понимаю, какого чёрта ты забыл в том месте.       —… — раздалась тишина с его стороны, но казалось, что теперь ребёнок реагирует на мои слова.       — Не подумай, там не так всё и…эх, худо, — зажмурился я, невольно шикнув и неловко стукнув себя по лбу за ложь, хоть она и во благо, — Не суть, ты обязательно будешь здоров! Крепись, ты сильный малый.       По-дружески и очень осторожно стукнув по плечу младшего, я собирался подняться с просторной кроватки и уже со спокойной душой собирать свою сумку на учёбу, медленно обкладывая туда учебники с принадлежностями, как не успев и моргнуть глазом, зафиксировал движение по левой руке. Младший братишка сонно промычал, но этот звук походил больше на мучительный и слабый стон, молящий о помощи. Кажется, не в силах бледноватого страдальца было приподнять ручку или коснуться пальцами меня, дабы остановить и удержать рядом с собой на лишние пару секунд. Я был проницательным и умным подростком не по годам, поэтому уловил всю мысль и суть этого мычания без лишних слов с объяснениями. Выдыхая и медленно покачивая головой со слабоватой тёплой улыбкой, которая сама за себя подбадривала младшего, я обернулся обратно.       Малыш широко раскрыв глубокие и красивые глаза, глядел на меня и взгляд был со смешанными чувствами. Кажется, он был безгранично рад, ведь безусловно помнил, что произошло недавно. Его слабые ручки, трясущиеся от слабости и голода, потянулись ко мне вперёд, а блестящие радостные глазки немного прикрылись. Мне было, откровенно, неприятно позволять кому-либо себя трогать и касаться любыми способами.       Увы, я оказался не таким и тактильным человеком, но буквально глядя на это чудо с круглыми сверкающими той же радостью глазками, мне было тяжело отказать в одном лишь объятии. Пару-тройку минут, убирая от него свои руки и отворачиваясь, я шумно выдохнул и наконец-то смог побороть свою неприязнь к тактильному контакту и обнимашкам. Зажмурившись, я развёл руки в стороны, позволяя крошечным ладошкам обвить мой торс и прижаться мягкой щёчкой с пижамной рубахе. Хватка малыша была очень слаба, ведь вследствие болезни, Кэссиди совсем растерял силы. Ощущая на себе эти тёплые объятия, мне по прежнему было неловко и нередко появлялось желание скинуть с себя ручонки младшего, после чего подняться и совсем выйти из этой комнаты. Только, я продолжал держать равнодушное выражение лица и после минуты таких, удивительно, приятных ощущений, ответно положил ладони на спинку младшего брата.       Всё же, где-то внутри оставался гадкий осадок ненависти и отзывался очень активно, ведь по-прежнему, мне не особое удовольствие доставляло времяпрепровождение с ним. Только, свет и появившаяся из ниоткуда доброта просачивалась через этот огромный осадок, со временем измельчая его в пыль. Здравый смысл мне кричал о добродушии, а сердце — о боли. Что же в подобной ситуации говорила моя нервная система? Она молила об отдыхе. И в те моменты, спокойно ощущая на себе сжимание ручонок маленького больного ребёнка, которому кажется, кроме меня и не надо никого на свете, я утвердил тот факт, что сегодня не отправлюсь на учёбу. Он нуждается во мне, я не могу бросить его после произошедшего и обязан узнать причину таких действий.       Скрип двери, стук лакированных ботинок, за которым в дверном проходе образовалась высокая фигура отца с озлобленной физиономией. Он однозначно не простит.