Хрустальный замок

      Харуки смотрел в его глаза, в которых постепенно угасал тёплый свет. Он будто выцветал. Плечи поникли. Губы сжались в тонкую полоску. Он не делал попыток остановить, не хватал за руки, даже не задавал единственный правильный вопрос: «Почему?». Только наблюдал, как рушится хрустальный замок, выстроенный из искристого смеха и общей мечты. Дверь закрылась, когда от былого блеска осталась тоскливая горка пепла.       К сожалению, ответ на вопрос был. Сложный, неоднозначный, но был. К нему Харуки планомерно шёл долгих два месяца, с каждым днём чувствуя, что сил оставалось всё меньше. Началось всё в середине зимы с обычной простуды. Казалось бы, заболел и заболел. Он, как положено, сходил к врачу, принимал лекарства, но легче не становилось. Противная слабость никуда не уходила, голова болела, аппетита не было. Температура в тридцать восемь градусов стала почти привычной, равно как и тошнота от антибиотиков.       Через три недели Харуки впервые сдал анализы. Доктор долго хмурился, поглядывая то на результаты, то на самого Харуки. Ему совсем не нравился этот взгляд. Молчание пугало ещё больше. Даже потряхивало слегка. Впрочем, это могла быть опостылевшая лихорадка. Доктор отложил бумаги и поправил очки.       — Мне очень жаль, но изменения в анализах характерны для заболевания крови, поэтому я направлю вас на консультацию к гематологу.       Харуки тогда просто дёрнул плечом. На консультацию, так на консультацию. Что угодно, лишь бы снова чувствовать себя здоровым. А пока он тащился домой, где его ждали удобная постель, свежий чай и новая интересная история. Где его ждал он. Наверняка делал вид, что увлечён чтением, хотя на самом деле беспрестанно смотрел на часы. Встретил. Обнял, на мгновение прижимаясь прохладными губами ко лбу. Руки Харуки сами собой стиснули теплый свитер на его спине. Пока «заболевание крови» звучало не так страшно.       Вода смыла с лица остатки утреннего сна. Зажужжала кофеварка, наполнившая маленькую кухоньку запахом кофе. Пять лет назад он был бы давно бодр и заканчивал сервировать завтрак для вечно не выспавшегося него. Он бы смешно медитировал, разглядывая кружившие в чае чаинки, а сам Харуки расспрашивал о планах на день. Сейчас все вопросы звучали бы в глупо. Светлая мебель при всём желании не могла ответить, да и самому говорить не хотелось.       Харуки потянулся за маской, но тут же одёрнул себя. Совсем недавно доктор разрешил не носить её. Он всё ещё привыкал к тому, что ветер мог спокойно дунуть в нос и пощекотать щёки, что мелкие капли моросящего дождя холодили губы, что обоняние не раздражал запах зубной пасты. Быстро взглянув в зеркало, Харуки закрыл дверь безжизненной квартиры на ключ.       С того дня, когда он сделал самую правильную и самую жестокую вещь в мире, жизнь стала напоминать ведро. В него можно что-то положить, но рано или поздно оно всё равно опустеет. Так было и с Харуки: в его жизнь приходили люди и так же быстро из неё уходили. Он никак не мог отделаться от мыслей, что в них чего-то не хватало. Кого-то. Его.       Серый и скучный день тянулся медленно. Близившаяся командировка погрузила весь рабочий стол в ворох бумаг. Они возвышались на нём стопками, грозясь обрушиться под собственным весом. Глаза болели от работы за компьютером. Не помогали даже глазные капли, как бы не хвалил их провизор. Харуки потёр веки и сделал очередную пометку в блокноте. За неполных три дня поездки ему предстояло сделать очень много. Ничего забыть нельзя, иначе контракт на поставки стройматериалов будет сорван.       — Хару-чан, — развесёлый голос Юки раздался откуда-то из-за бумажного бастиона, — пойдём обедать?       — Не хочу, — честно отозвался Харуки.       Юки отодвинул одну из стопок в сторону и хмуро на него посмотрел. Он оставался едва ли не единственным человеком, которого Харуки посвятил в то, что с ним происходило. Тот никогда его не жалел, а всегда относился так, будто никакой болезни не было. Как бы не выглядел Харуки, как бы он себя не чувствовал. Возможно, поэтому за последние пять лет их дружба только окрепла.       — Да брось ты эту макулатуру, — он вытащил из пачки сигарету и сжал зубами. — В кафетерии сегодня есть твои любимые сэндвичи. Я уже всё заказал. Нам оставят. Или я тоже есть не пойду!       — Шантажист, — фыркнул Харуки, но послушно отложил блокнот.       За их столиком у окна во время обеда всегда было тихо. Юки утыкался в телефон и погружался в очередную переписку с клиентами, а Харуки неторопливо жевал. Чай дымился, окружая их лёгким травянистым запахом. Харуки вспоминал, как много забавных сообщений приходило от него. Казалось, он интересовался всем на свете: музыкой, искусством, историей, модой, архитектурой. И знал, что предсказуемо, невообразимо много.       Экран смартфона приветливо засветился. Палец невольно потянулся к значку переписки, но Харуки оборвал движение. Всё время с того дня, он запрещал себе перечитывать сообщения. Это было больно, так больно, что перехватывало дыхание. Организм всячески противился приказу мозга забыть: ныли кости, сводило челюсти, рвало нервы. Но Харуки справлялся. Научился не замечать в списке контактов заветное имя. Научился жить без него.       Не проходило ни дня, чтобы он не написал. То спрашивал, что купить домой, то интересовался, нет ли у Харуки планов на вечер, то просто жаловался, что в университетских коридорах слишком шумно. Он даже не догадывался, как Харуки скучал, если молчание затягивалось, как невольно бросал взгляд на затихший смартфон. Не знал и того, зачем Харуки спрашивал, не забыл ли он завтрак или бутылку воды. Это было так привычно. Игра. Для каждого своя, но общая.       Он всегда приходил домой раньше и почти сразу садился за книги, стопками разложенные на кухонной барной стойке. Помимо книг, там непременно складывались тетради и разрозненные листики с записями. Он вёл блог о книгах, где подробно разбирал сюжет, персонажей и стилистические приёмы. Харуки периодически заглядывал туда, хотя ещё до публикации очередного поста уже знал всё. Он любил иронизировать над неудачным переводом, хихикать над нелогичным поведением или задавать вопросы автору, который, конечно, никогда их не услышит.       Харуки наблюдал за ним и улыбался. В его глазах всегда горел свет. Яркий и тёплый, окунуться в который казалось настоящим счастьем. Иногда он начинал бормотать, несвязно и едва слышно. Разобрать удавалось отдельные фразы: «Словарь синонимов бы сюда… А тут автор поленился… Нет, это вообще не так работает». Харуки знал, что если сейчас его отвлечь, то он посмотрит на него удивлённо и вопросительно. Будет при этом выглядеть настолько хрупким и трогательным, что в груди потеплеет от трепета.       Поздно вечером, когда дела были сделаны, а посты написаны, они укладывались в постель. Он прижимался к Харуки, утыкался носом в его шею и счастливо выдыхал. Харуки поглаживал растрёпанные мягкие волосы. А еще он частенько начинал рассказывать истории. Не те, которые выдумывал сам, а любимые из тех, которые когда-то читал. Они в его негромком голосе оживали, набирали силу и оборачивались яркими картинками. Харуки замирал, погружаясь в гипнотический транс.       Та далёкая жизнь была простой и привычной. Она текла сама собой, принося удовольствие. Пока не стала невообразимо сложной. Не дошла до опасной грани, за которой начиналось то, о чём Харуки до сих пор старался не думать. Он хотел просто жить. Тогда с любимым человеком, сейчас с знанием, что он есть и счастлив. Время всё расставило на свои места, как бы Харуки не сопротивлялся.       — Так, значит, он тоже ушёл, — Юки отложил телефон и потёр переносицу. — Почему?       — Потому же, почему уходили все остальные, — Харуки пожал плечами. Ему предмет разговора был совершенно понятен. Отношения с последним парнем не сложились. Как с предыдущим. И до него тоже.       — А ты не пробовал быть чуть-чуть ласковее, например?       — Пробовал, — кисло отозвался Харуки. — Как видишь, не вышло. Не могу я, понимаешь? Не могу. Всё не так. Голову он поворачивает иначе. Разговаривает по-другому. Я не могу не сравнивать.       — И сравнение всегда не в ту пользу.       — Как видишь, — повторил Харуки и допил чай.       На языке осела горечь. Зря Юки снова поднял эту тему. Совсем недавно Харуки честно попытался последовать его совету и познакомился с замечательным парнем. Они с удовольствием проводили время вместе, но постепенно оба стали понимать, что отношения как были приятельскими, так и оставались таковыми. Они общались до сих пор. Могли выбраться в бар или отправиться на велопрогулку. Ничего, кроме общения, между ними быть не могло.       Тогда Харуки счёл это просто случайностью. Однако дальше стало хуже. С несколькими парнями он даже переспал, но наутро все они бодренько прощались и клятвенно обещали позвонить, а потом бесследно исчезали. Харуки жаловался Юки, тот хмурился, но молчал. До сегодняшнего дня. Признание в том, что сам Харуки не мог вести себя с посторонними иначе сорвалось с губ так легко, что собственная искренность даже не напугала. Значит, он сам давно подозревал, в чём причина неудач, просто не мог сформулировать. А у него всегда получалось.       Он много знал. Так много, что в свои неполные двадцать казался значительно старше самого Харуки, недавно перешагнувшего четверть века. Он вдумчиво смотрел новости и изредка комментировал их, легко разбирался с оплатой счетов за квартиру или покупкой продуктов. Правда, простые бытовые вещи оставались за гранью его понимания: поломка крана или неработающая розетка вызывали растерянность и искреннее удивление. Тогда-то всё становилось на свои места. Харуки вызывал мастера или брался за инструменты. Так складывалось равновесие между ними.       Харуки бесконечно нравилось наблюдать за ним. Как он читал, периодически поправляя очки, или писал наброски для будущих постов, покусывая карандаш. Как он спал, трогательно прижимаясь к Харуки. Как он играл в приставку, если позволяла загруженность учёбой и блогом. Сам Харуки от игр был максимально далёк, взяв за правило, что смотреть интереснее.       Он не возражал, хотя поначалу предлагал поменяться. Харуки неизменно отказывался. Не объяснять же, что Харуки в восторге от того, как он начинал негромко рассказывать историю мира игры или интересные факты о персонажах. Где-то он вспоминал интервью разработчиков, сравнивал с другими играми или предыдущими частями. Харуки, периодически делавший вид, что листает журнал, устраивался удобно на диване за его спиной и слушал. Слушал, погружаясь в волшебство. По его мнению, оно было именно таким.       Юки подвёз Харуки до дома, попутно пересказывая ему разговор с одним из клиентов, который стёр половину договора ластиком в поисках подвоха. Юки успел выпить кофе, подписать пару бумаг у шефа и покурить раз пять. Клиент подвоха не нашёл, поэтому раздосадованный ушёл, чтобы вернуться через неделю, то ли набравшись сил, то ли обуздав подозрительность. Кто ж его разберёт!       Харуки устало усмехнулся. Он хорошо знал этого клиента. Раньше, до того как Юки был перевёден на нынешнюю должность, он часто устраивал скандалы шефу. Да так громогласно, что к ним в офис сбегались работники с других этажей. Кто-то особенно чувствительный предлагал то скорую вызвать, то полицию. С Юки клиент пока ругаться не спешил. Видимо, нашёл в нём точку равновесия. Еще бы! Юки одной улыбкой умел задобрить посетителей так, что они не соглашались работать ни с кем, кроме него.       Командировка. Харуки терпеть не мог поездки. Очень много сил у него отнимали перелёты, дорога в гостиницу и нудные встречи с поставщиками. Это только первое время после выписки из больницы мир и работа казались чем-то вдохновляющим, а со временем превратились в скуку и рутину, от которой было просто некуда деться. Надо, так надо. Этот раз не стал исключением.       Перелёт Харуки выдержал стоически, хотя от крика ребёнка в другом конце самолёта устал настолько, что тихий салон такси воспринимался как благословение. Мимо поплыли незнакомые улицы, по которым спешили люди, прячась под зонтами. Им не было никакого дела до очередного гостя в их городе, заскочившего на несколько дней, чтобы потом вернуться в пустую одинокую квартиру.       Харуки вспомнил, что оставил в мойке пустую чашку, что не повесил на место полотенце, что забыл в холодильнике пачку с соком. Вспомнил и тут же отмахнулся. Какая разница? Что бы он не сделал, это никому не помешает. В квартире никого нет, а соседям тем более всё равно, что твориться в ванной, в спальне или на кухне. Это раньше было совсем по-другому. Он стремился поддерживать идеальный порядок, чтобы ему было комфортно.       Комфорт Харуки в какой-то момент стал представлять собой кровать и тёплое одеяло. Ознобы никуда не делись. Боль во всём теле почти не привлекала внимания. Из-за мелких язвочек во рту на языке всегда ощущался тяжёлый вкус крови. Есть не просто не хотелось, а от одного вида еды тошнило. Он старался поить Харуки хотя бы соками, чтобы были силы ходить к врачу, и помогал принять душ. Харуки делал всё, чтобы он не расстраивался. И что, что двигаться больно, а пить невозможно?       На том приёме доктор-гематолог, к которому Харуки направили, посмотрел анализы, затем взглянул на него самого поверх очков. Он иногда так делал, когда руки были заняты, а Харуки что-то спрашивал. Однако в глазах доктора не было и намёка на теплоту.       — Мне очень жаль сообщать вам эту новость, Харуки-сан, — доктор отложил бумаги и снял очки, — но по всем признакам весьма вероятно, что у вас острый лейкоз.       — Это рак? — севшим голосом спросил Харуки. Он подозревал, что «заболевание крови» это уже плохо, но само слово «лейкоз» звучало ещё страшнее. Что это?       — Если очень грубо, — серьезно кивнул доктор. — Но рак, который хорошо поддается лечению. Мы проведём несколько тестов, чтобы подобрать терапию. В любом случае, сдаваться нельзя. Сейчас медицина на таком уровне, что многие болезни удаётся вылечить таблетками. В том числе, и лейкоз.       Доктор говорил что-то ещё, хмурил кустистые брови над серьёзными глазами. Со временем воспоминания померкли. А может дело было в том, что тогда ему не было дела до чужих слов, когда весь его мир на глазах превращался в безжизненные руины. Казалось, что всё это было просто иллюзией, выходкой взбесившейся фантазии, но нет. Боль в теле и возвращавшийся озноб утверждали обратное. «Заболевание крови» оказалось значительно страшнее, чем он думал.       Встреча с поставщиками тянулась бесконечно. Харуки устало рассматривал троих плечистых мужчин в дорогих костюмах. От их парфюма воздух в просторной переговорной филиала стал тяжёлым и попадал в лёгкие с огромным трудом. Харуки чувствовал, как у него подрагивали крылья носа. Виски начали постепенно ныть. Он отвлёкся на мгновение и взглянул на видневшийся отсюда парк. Пусть деревья щерились голыми ветвями, но даже отсюда было видно, как среди них резвился освежающий ветерок. Сейчас, как не так давно, он казался несбыточной мечтой с той лишь разницей, что условия добровольного заключения слегка изменились. Тогда — больничная палата, сейчас — офис. Суть не изменилась.       Мужчины негромко обсуждали контракт. По сути, их решение было давно известно. Они подпишут. Но соблюдение протокола встречи никто не отменял, поэтому только и оставалось, что разыгрывать свою роль. Харуки вежливо улыбнулся на обращённый к нему вопрос о транспортировке. Негромко рассказал о компании, с которой они сотрудничали бесконечно давно. Про себя подумал, что всё это простыми словами написано в бумагах, но промолчал. Мужчина степенно кивнул и снова переключился на своих коллег.       К концу второго часа всем надоело делать вид, что они впервые видят контракт. Руководитель фирмы-производителя поставил размашистую подпись внизу страницы. Харуки вздохнул с облегчением. Вышли из офиса вместе. Попрощались вполне дружелюбно, очевидно довольные друг другом. Мужчины разъехались на дорогих машинах в разные стороны, а Харуки побрёл вниз по улице.       Вечерело. Становилось прохладно. Куртку он застегнул по самый подбородок, хотя продолжал зябнуть. По шее пробегали мурашки. Кончик носа отчаянно мёрз. Только спрятанным в карманы рукам было тепло. Хоть так. А вокруг шумела толпа. Люди примерно того же возраста или чуть младше встречали знакомых, радостно смеялись и отправлялись небольшими компаниями в кафе и кино. Харуки сам с удовольствием выбрался бы куда-нибудь, но его единственная за последние годы компания осталась в другом городе. В том, что Юки точно согласился бы, сомневаться не приходилось. Его энергии всегда можно было только позавидовать. Он и сам частенько вытаскивал Харуки, чтобы «пылью не покрылся, а то выбивалка где-то потерялась».       К сожалению, Юки рядом не оказалось, а желание возвращаться в пустой гостиничный номер, ещё более безликий, чем квартира, с каждым шагом становилось всё меньше. Харуки остановился, потерянно разглядывая пару друзей, горячо обнявшихся под раскидистой акацией, украшенной маленькими лампочками. Их хрупкий свет очертил широкие улыбки и блеск глаз. В воздухе раскатился задорный смех. Харуки почти наяву почувствовал, как его пояса коснулись бесконечно знакомые руки, от которых по телу разливался жар, а шею пощекотало дыхание.       Харуки обернулся. Никого. Наваждение рассеялось, оставляя очередную болезненную царапину на броне, за которой он отчаянно пытался спрятаться от счастливого безоблачного прошлого. Оно уходить не желало, а периодически, наоборот, всеми силами стремилось напомнить о себе. Будто он сам не знал, что виноват во всём. Знал. От этого знания становилось только хуже.       Вывеска ближайшего бара привлекла внимание своей лаконичностью. «Сталь», — гласили витые буквы. Зайти или нет? Харуки тряхнул головой, отгоняя чувство вины, вступившее в очередной сговор с совестью. Они были весьма частыми гостями его бессонных ночей, но до сна было ещё далеко, поэтому шанс отпугнуть их оставался. Харуки свернул к неприметной двери, спрятавшейся в тени высокого двускатного козырька. Приветливо звякнул дверной колокольчик.       Обстановка внутри показалась уютной. Полумрак рассеивали небольшие светильники, стилизованный под масляные лампы. Небольшие круглые столики были сдвинуты к стенам. Их окружали удобные светлые пуфики. У барной стойки выстроились высокие стулья с подставками под ноги. Ни громкой музыки, ни шумных компаний. То, что нужно было.       Харуки устроился у бара. Заказал коньяк. Хотелось избавиться от назойливого шёпота совести. Ничего лучше в голову не пришло. Алкоголь, на который у него всегда была аллергия, теплом прокатился по продрогшему телу. На щеках загорелся неровный румянец. Язык обожгла кислинка лимона, заботливо предложенного барменом. Было время, когда Харуки хотел умереть. Это казалось самым естественным, о чём можно было подумать. Взять и прекратить страдания одним росчерком ножа на запястьях или неправильно подобранной дозой обезболивающих. Но он продолжал жить, будто в насмешку над тем, что прталось внутри него, что пыталось сломать его. Оно незаметно выпивало силы, уничтожало здоровье, оставив напоследок самое сладкое — мысли.       — Будем менять схему лечения, — сказал доктор.       Харуки обречённо кивнул. Он слышал это уже пятый раз. Или шестой? Время теперь текло для него по совсем иным меркам. Он жил от визита к визиту, а бодрствовал от сдачи анализов до сдачи. Уже не раздражал специфический запах клиники. Он привык, пропитался им с ног до головы. Порой забываясь неглубоким сном, полным обрывочных картинок, Харуки не понимал, где он.       Пустая постель тоже перестала пугать. Смятое утром одеяло, вымокшее от ночного пота, так и валялось неаккуратным комком в изножьи. Подушка, которую Харуки сжимал в приступе очередного озноба, походила на ворох тряпок. Простынь сбилась. Некому было убрать этот бардак. Впрочем, он прекрасно гармонировал с россыпью серебристых блистеров от лекарств на тумбочке и полупустой чашкой.       — Палата для вас готова, если вы вдруг передумаете, — на прощание доктор всегда напоминал об этом.       Харуки снова покачал головой, чем вызвал недовольный вздох. Так заканчивался каждый их разговор. Доктор предлагал — Харуки отказывался. Он понимал, что так будет легче и лучше, но не хотел. Не хотел покидать квартиру, где оставались немногочисленный напоминания о той части жизни, когда он был здоров и нужен. Когда он мог обнять его. Как бы больно ни было, он не мог поступать иначе. Пусть это глупо и похоже на упрямство, но Харуки верил, что ему так легче смириться с тем, что болезнь пока была сильнее, и бороться. Вопреки всему.       Харуки наблюдал за тем, как от его движений кубики льда ударялись о прозрачные стены бокала. Их едва слышный стук успокаивал. Перестало казаться, что он один во всём мире. Наверняка со стороны он напоминал простого мужчину, зашедшего развеяться после тяжёлого дня. Вероятно, Харуки так хорошо вжился в роль отдыхающего, что прошедшая мимо компания чуть замолкла и виновато на него покосилась.       Часы над барной стойкой показывали восемь вечера. Хотя в баре посетителей прибавилось, но недостаточно, чтобы они друг другу мешали. Шумная компания забралась в самый угол и дружно распивала из высоких бокалов пиво. Пара девушек, устроившихся на удобных пуфиках рядом со входом лениво потягивали цветные коктейли с яркими зонтиками.       В тени портьеры, отделявшей кухню от зала, притаился кто-то ещё. Харуки со своего места видел только тень человека, увлечённо вглядывавшегося в небольшой альбом. Рука с карандашом порхала над бумагой, чтобы лишь иногда замедляться, пока сам художник рассматривал то, что рисовал. Его уверенные движения усиливали сонную негу, постепенно оплетавшую Харуки. Или он успел напиться?       От чего-чего, а от алкоголя он давно отвык. Пришлось избавиться от привычки даже изредка баловаться пивом. У него была аллергия на спиртное и категорическое неприятие любителей крепких напитков. Харуки с удовольствием пошёл на такую жертву. И потерял совсем немного. Взамен стал разбираться в сортах чая и перепробовал все виды молочных коктейлей. Кто ещё мог похвастаться таким достижением?       — Кхм, позволите? — голос, раздавшийся над ухом, показался приятным. Приглушённый, плавный. Интонации мягкие, почти ласковые.       — М? — Харуки обернулся через плечо.       Очки чуть заметно сверкнули в слабом свете импровизированных ламп. Внимательные глаза искрились весельем. Ресницы отбрасывали игольчатые тени на высокие скулы. На бледной щеке чернела грифельная полоска. Аккуратно причёсанные волосы едва касались чуть слегка ссутуленных плеч. Парень, в котором не сразу удалось узнать художника из неприметной тени, был высок. Водилась за высокими людьми такая привычка чуть сжиматься, чтобы рост казался немного меньше. Он тоже так делал, когда попадал в незнакомую компанию.       — Позволите? — художник, имя которого сразу выветрилось из головы, указал на стул рядом. Харуки кивнул. — Вы скучаете. Это заметно. Давайте поскучаем вместе?       — Хотите предложить мне чашку кофе? — сощурился Харуки. Безотчётное движение, которым художник поправил очки, выглядело так знакомо, что сердце тут же кольнуло нерастрачённой нежностью.       — Думаете хорошая идея запивать коньяк кофе? — тонкие губы чуть дрогнули в намёке на улыбку.       Вопрос-вопрос. Вопрос-ответ. Давно выученная Харуки игра расслабляла и пробуждала интерес. Его же успешно подогревала рука с крупными косточками суставов, которая привычным жестом потирала запястье другой в попытке оттереть карандашный узор. На его коже часто оставались следы шариковой ручки, когда набросок поста выходил особенно эмоциональным.       — А вы пробовали? — Харуки сверкнул глазами.       — Вы меня угостите?       — Любите приобретать новый опыт?       Вместо ответа художник тонко улыбнулся. В его глазах блеснул свет. Чистый и ясный, какой бывает после сильной бури, рвущей провода и ломающей деревья. Запах кофе смешивался с пряным парфюмом, пусть незнакомым, но определённо интригующим. Пальцы, перемазанные грифелем, обхватили тонкий фарфор чашки, оставляя на гладком боку тёмные отпечатки.       — Случайно не знаете, как избавиться от привычки пачкать всё и вся? — спросил художник.       Сердце болезненно кольнуло. Когда-то знакомство с ним начиналось почти также. Он, правда никогда не рисовал, зато постоянно терял магнитные закладки. Все потому, что обожал цеплять их на манжеты или воротнички рубашек. «Не знаете, как отучиться быть рассеянным?» — это был первый вопрос, который Харуки услышал от него.       Голос, жесты, невинная улыбка художника казались знакомыми. Он весь будто был зеркальным отражением того, кто навсегда остался в далёком прошлом, безжалостно перечёркнутом одним уверенным движением. Так было надо. Харуки давно убедил себя в этом. Иного пути просто не существовало. Возможно ли, что этот знакомый-незнакомый парень его второй шанс на жизнь в хрустальном замке?       Когда-то пределом мечтаний Харуки была нормальная жизнь. Пусть серая и одинокая, лишь бы без боли, без ежедневных сражений за каждый вдох, за каждый съеденный кусок пищи, вкуса которой он всё равно не ощущал. Всё заглушал неистребимый привкус крови.       Тело казалось чужим и походило на объект безумных опытов. Глаза запали. Круги под ними получалось прятать только за солнцезащитными очками. Кое-где стали безобразно видны кости. Губы вечно трескались и не заживали. Кожа посерела и истончилась, как бумага для выпечки. Пришлось научиться носить перчатки в любую погоду, чтобы ненароком не поранить пальцы.       Врач, которому Харуки передали совсем недавно, упрямо поджимала губы и снова предлагала ему палату в отделении. Харуки взглянул на неё, юную и уставшую, и покачал головой. Он не хотел доставлять лишних хлопот врачам, но чувствовал, что если согласится, то из больницы больше выйдет. Доктор не уговаривала. Просто протянула ему маленькую шоколадку, как делала всегда в конце приёма.       — Возьмите, Харуки-сан. Для здоровья не совсем полезно, но для настроения хорошо. По крайней мере, так утверждают исследования, — она нервно одёрнула полу халата с красным воротничком.       Такие носили все врачи отделения, но на ней он смотрелся особенно уместно. Было ли дело во взгляде, уверенном и полным жизни, или в её особенной энергии, которую она неизменно приносила с собой в сладковатом аромате духов, Харуки не знал. Шоколадку взял, чуть коснувшись холодных пальцев. На запястье алела свежая царапина под тёмной корочкой. На мгновение прорезалась зависть: его раны долго кровоточили прежде, чем становились такими. Это было посланием от того, что всё еще жило внутри него. Предупреждением, что смерть уже совсем рядом.       — Доктор, можно вопрос? — однажды Харуки решился. Лучше знать правду, чем постоянно на что-то надеяться. Хотя бы хватит времени смириться.       — Конечно, — она отвлеклась от кипы его анализов и потёрла покрасневшие глаза ладонью. — Извините. Я вас слушаю.       — Сколько мне осталось? С моим диагнозом.       Стало тихо. Казалось, даже часы на стене остановились. Харуки считал свои вдохи, чтобы хоть как-то успокоить тревожно забившееся сердце. Ему не хотелось знать ответ, и одновременно он не мог больше стремиться в неизвестность. Пускай так он обесценивал все усилия врачей, но то, как он существовал, уже не было жизнью.       — Что это за вопросы? — доктор нахмурилась и встала. Её аккуратные ладони сжались в кулаки. — Этого никто не может знать, но это вовсе не повод сдаваться. Я понимаю, что вы устали от борьбы, от препаратов и от боли, но мы ещё не всё попробовали. Шанс на выздоровление есть! Хотя бы поэтому не стоит опускать руки. Если вы признаете поражение перед какой-то там болезнью, то какой был смысл вообще начинать лечение? Нет, пока есть хоть доля шанса, я не дам вам всё бросить. Я буду пытаться до конца!       Она раскраснелась. Глаза яростно заблестели, хотя голос всё равно звучал уверенно и спокойно. По вытянутым рукам, которыми она упиралась в стол, смяв несколько бумаг, прошла едва заметная дрожь. Это будто вывело доктора из оцепенения. Она мигом стряхнула с себя всю накопленную за ночную смену усталость и выпрямилась.       — Заодно и ответ на свой вопрос узнаете, — в тишине прозвучал её голос.       — Какой шанс остался? — Харуки не посмел бы спорить после такой речи. По спине пробежались мурашки. Даже ставшая давно привычной тяжесть в голове испарилась. Доктор права, сдаваться ещё рано.       — Совсем другое дело. При остром лейкозе, как у вас, опухоль засела в костном мозге. Препаратами удалось замедлить её рост, но клеток крови, которые не работают, всё равно очень много. Да и сам костный мозг уже настолько истощён, что вернуть его к норме вряд ли удастся, — она не стала ходить вокруг да около. Харуки и сам понимал, что с каждым днём всё становилось хуже и хуже. — Но шанс есть. Пересадка. Самое сложное — найти донора. Это может быть долго, да и последствия тоже не самое приятное, что может произойти, но это реальный шанс. Если вы готовы попробовать, то…       — Готов, — Харуки перебил доктора. Что бы она не предлагала, он согласится со всем. Пусть сам не особенно верил в успех, ему хватило того, что доктор старалась ради него. Расстраивать её не хотелось. Он будет помогать всем, чем сможет. Даже если ответ на его главный вопрос окажется смехотворным.       Художник звонко рассмеялся, откину голову назад. Его волосы мягкой волной рассыпались по плечам. Неяркий свет блеснул в стёклах очков, лишь чудом удержавшихся на носу. Из-под воротника показалась линия шеи с чувственно выступающим на ней кадыком. Харуки поспешил отвести взгляд и глотнуть кофе. Он обожал вылизывать его шею. От этого нехитрого действия по коже разбегались мурашки, а мысли испарялись так стремительно, что невозможно было ухватить хоть одну.       — А твой коллега, надо полагать, само очарование, — художник продолжал улыбаться. Харуки просто кивнул. Он сначала не сбирался рассказывать о Юки, но слишком уже тёплая обстановка бара располагала. — Вы с ним, наверное, отлично уравновешиваете друг друга. Он — душа компании, ты — разум и воля.       — Почти угадал, — Харуки кивнул. Вкус коньяка уже почти не чувствовался, зато кровь кипела. Ощущение казалось давно забытым. Тело постепенно оживало, точно провело много лет в спячке, а теперь наступил застенчивый рассвет. — С чего ты взял, что я — воля?       — Я так вижу, — как излюбленный аргумент творческих людей оказался к месту. Он тоже иногда так говорил.       Снова зазвенели бокалы. Харуки подпёр затуманенную голову кулаком. Художник что-то рассказывал ему, но усвоить информацию не получалось. То ли выпитое яростно противостояло, то ли перегруженный мозг отказывался подчиняться. Хотелось чего-то эдакого. Руки чесались обхватить запястья художника, почувствовать забытое тепло.       — Давай сбежим? — художник вдруг понизил голос до шёпота. Дыхание пощекотало шею. Волнительный трепет заставил сердце замереть и безнадежно сбиться с ритма.       — Давай! — горячо согласился Харуки.       Бесшумно они выбрались из бара с неприметной вывеской. Художник нарочито небрежно набросил сумку на плечо. Ремешок чуть передавил куртку, будто разделив вечер на «до» и «после». Отметка «до» осталась позади, а что ждало за следующей, можно было только гадать. По щеке Харуки на мгновение скользнули пальцы, огладили скулу и слегка ущипнули за мочку уха. Харуки шумно выдохнул.       — Подожди, — ему едва хватало дыхания, чтобы говорить без пауз. — Не здесь, а то до гостиницы мы не дойдем.       — Как скажешь, — художник коротко поцеловал его в щёку.       Он никогда не допускал свободных касаний вне дома. С непривычки у Харуки горела кожа. Её не мог остудить даже прохладный ночной ветер. Они шли, как два преступника, поминутно оглядываясь и заговорщически подмигивая друг другу. Пару раз останавливались по деревьями, чтобы спрятаться в их тени от любопытных фонарей и посмеяться.       Харуки было легко. Всё в художнике казалось знакомым до мелочей и вызывало умиротворение. Наконец его мир становился целостным, склеивал давно раскрошившиеся картины и начинал звучать, как когда-то давно. Некогда хрустальный замок состоял из мелодичного звона его голоса, из аромата шампуня и разнообразных салатов, из пропитавшей их обоих близости. Сейчас руины, поросшие серыми сорняками, очистились и поблескивали в тусклых отблесках рассвета. Что будет, когда солнце дойдет до зенита?       В номере художник прижал Харуки к стене, едва за ними закрылась дверь. Обжигающее дыхание обласкало замёрзшую шею. Проворные руки стянули пальто и отбросили ненужный шарф. Харуки плавился. От мягких волос под пальцами, когда он прижимал художника ближе, от вспыхивающих под закрытыми веками искр. Умелые руки сжали его ягодицы, заставив вздрогнуть. Касания, обрушившиеся десятибалльным штормом на изголодавшееся тело, кружили голову ничуть не хуже выпитого. Кровь жидким огнем растекалась по венам. Пульс зашкаливал. Его шум эхом отдавался в ушах. Знакомо, но ново, отчего сбилось дыхание.       Когда-то Харуки задыхался вовсе не от страсти. Лекарства всё ещё оставались неэффективными, а подходящий донор не находился. Лихорадка и тридцать восемь градусов на термометре стали нормой жизни, но они не были пределом того кошмара, в который постепенно погружался Харуки.       В какой-то момент появились отёки. Тяжёлые, болезненные. Они охватывали ноги, делая их неподъёмными, перекидывались на руки, из-за чего согнуть пальцы не получалось. Постепенно Харуки перестал ходить. Он согласился занять палату, которую ему неустанно предлагала доктор. И это оказалось самым правильным решением.       Его окружили дежурной медицинской заботой: поили, кормили, провожали на процедуры. Впрочем, последние всё чаще переносили в палату. В октябре Харуки не мог дышать без маски с кислородом. Стоило её снять, как начинала кружиться голова.       Доктор навещала его каждый день. Хмурилась, прикладывая к груди фонендоскоп, и качала головой. Харуки больше не спрашивал о том, сколько ему осталось. Понимал, что не так много. Не хотел расстраивать, не хотел видеть, как опустится упрямо вздернутый подбородок. Доктор боролась за него, только поэтому он стоически сносил всё, что происходило.       — Совместимость с последним донором составила пятьдесят пять процентов. Это лучший результат из тех, которые есть, но всё равно недостаточный, чтобы пересадка прошла успешно, — отчитывалась она.       Харуки кивал. На несложные короткие фразы его дыхания уже не хватало. На последнем снимке он, далекий от медицины человек, не увидел своих легких. Возможно, освещение подвело, или он просто не знал, куда смотреть, но тёмная картинка упорно не выходила из головы.       Несколько раз к нему приходил круглолицый хирург с обжигающе холодными руками. Он усаживал Харуки на постели и прокалывал мышцы на спине, чтобы убрать лишнюю жидкость, которая очевидно мешала дышать. Становилось легче, но ненадолго.       Схватку с болезнью Харуки проиграл. Как бы не пытались ободрять его улыбчивые медсестры и не упрямилась доктор, факт оставался фактом. То, что поселилось в его теле, успешно убивало его. Засыпая, Харуки не мог не просить высшие силы, если таковые существовали, об избавлении. Он сдался. Он был готов к смерти, но она всё не наступала. Каждое утро отзывалось страхом, что мучения продлятся бесконечно.       Раздался негромкий вскрик. То, что кричал сам Харуки, удалось осознать далеко не сразу. Резкая боль от укуса в шею постепенно расползалась по всему телу, вызывая отнюдь не волнительную дрожь. Наоборот, от неё хотелось отстраниться, уйти. Избавиться.       Харуки упёрся ладонями в плечи художника и оттолкнул его от себя. Кожа неприятно ныла. Тот вопросительно взглянул на него и потянулся за поцелуем. Умелые руки погладили бёдра и слегка потянули за ремень брюк.       Он никогда не кусался. Мысль прорезала затуманенное сознание так неожиданно, что Харуки едва успел увернуться от поцелуя. Художник непонимающе нахмурился. В тусклом свете, проникавшем в номер через незашторенное окно, он показался отталкивающим. Встрепанные волосы, небрежно спадавшие за спину, съехавшие на кончик носа очки, влажные губы.       — Что такое? — хриплый голос был неприятно приторным. Он никогда так не разговаривал.       Харуки продолжал упираться в его плечи руками. Сердце колотилось где-то в перехваченном спазмом горле. В ушах шумела кровь. От нахлынувшего возбуждения не осталось ни следа. На коже выступил липкий пот. Чужой. Перед Харуки был совершенно чужой человек.       — Эй, ты чего? — художник попытался перехватить его запястье.       Удар. Кончики пальцев слегка обожгло. Зажмурившийся Харуки не сразу сообразил, что ни за что ударил художника по руке. Тот потирал кисть и возмущённо хмурился. Его щёки некрасиво вспыхнули гневным румянцем.       — Ты что творишь, придурок?! — его голос всё больше напоминал шипение. — Я вообще-то ответить могу! — он сжал кулак и поднёс его к лицу Харуки.       — Не хочу… Уходи, — Харуки казалось, что он снова задыхается.       Тело колотила крупная дрожь. К горлу подступала тошнота. Чужой. Понимание набатом билось в голове. Чужой. Шум в ушах стремительно превращался в чудовищную какофонию. Художник продолжал что-то говорить, судя по кривившимися губам, но Харуки не слышал слов. Чужой. От него никто и никогда не слышал ругательств. Он даже голос повышал настолько редко, что можно было по пальцам пересчитать эти дни.       —… Как я вообще тобой связался?! — голос художника прорвался через кокон мыслей, чтобы почти сразу затихнуть.       — Уходи, пожалуйста, уходи, — шептал Харуки, борясь с желанием зажать уши ладонями.       — Ублюдок! — художник оттолкнул его в сторону и хлопнул дверью.       Харуки бессильно опустился на пол. В шею больно уперлась полка для обуви, на которую он оперся спиной. Его мутило. То ли виноват был выпитый алкоголь, то ли потрудились вырвавшиеся из-под контроля эмоции. Он дрожал, будто не перешёл через тяжёлое лечение и не увидел чуда, которое совершил неизвестный ему человек, будто он снова оказался в той самой зиме, когда жизнь пошла наперекосяк. Харуки обхватил голову ладонями. Капля пота скользнула по виску.       Снова хлопнула дверь. Харуки вздрогнул, но позу не сменил. Художник вернулся, чтобы продолжить разговор, или всё-таки устроить драку? Харуки был готов к любому исходу. Заслужил. Однако неожиданностю оказались совсем негрубые прикосновения к рукам, заставившие подняться на нетвердые ноги.       — Уходи, пожалуйста, — едва слышно попросил Харуки. Голова отчаянно кружилась. В глазах потемнело.       — Да уйду я. Уйду. Не беспокойся об этом.