Часть 2
13 февраля 2023 г., 23:44
— Харуки-сан! — его разбудил бодрый голос доктора, солнечными зайчиками разлетевшийся по аскетично обставленной палате. — Харуки-сан, отличные новости!
На бледном лице доктора не было ни следа усталости, хотя она отдежурила не самую спокойную смену ночью и уже должна была давным-давно отсыпаться дома, забыв про всех пациентов. Доктор улыбалась. Её покрасневшие прищуренные глаза светились. На щеках проступил румянец. Харуки сам невольно улыбнулся и с трудом сел. Противная слабость никуда не делась, а кислородная маска делала похожим на цепного пса, прикованного к прохудившейся будке.
— Что… за… новости? — прохрипел Харуки, делая неизбежные паузы между словами.
— Донор же! Донор. Мы его нашли. Совместимость девяносто семь процентов. Вот теперь я совершенно спокойна! Мы начинаем терапию высокими дозами препаратов, чтобы убить ваш костный мозг, а потом заменим его донорским, — доктор говорила чудовищные вещи так, будто это было чем-то невероятным. — Шансы на жизнь увеличиваются, понимаете? Конечно, может ничего не получиться. Отторжение никто не отменял, но…
— Хуже… уже… не будет, — Харуки взглянул на капельницу.
— Почему? — удивилась она. — Хуже может стать всегда. Но если есть вариант попытаться и выиграть, то мы выберем его! Так?
Харуки в ответ закашлялся, что сам бы расценил как смех. Оптимизм доктора заражал его, стирая всё то, что он успел надумать за предыдущий вечер. Шанс на нормальную жизнь. Не верилось, что после стольких попыток он услышал заветные слова. Ещё ничего не произошло, а надежда распустилась яркими бутонами. Харуки без сожаления отбросил мрачные мысли и в кои-то веки обрадовался тусклому рассвету, тронувшему зимний горизонт.
Впрочем, никто не говорил, что будет легко. «Терапия высокими дозами препаратов», о которой так спокойно говорила доктор, оказалась тем ещё адом. Харуки вдруг понял, что происходившее с ним прежде было не таким жутким. От нового лечения его постоянно тошнило, сухость во рту не удавалось убрать литрами выпитой воды, а язвы на языке и щеках причиняли столько боли, что он снова перестал есть сам.
Палата постепенно сменилась закрытым боксом. Как ему объяснили, иммунитет планомерно снижался, и во избежание инфекций пришлось почти запереть его в условной стерильности. Улыбчивые медсёстры вместо ярких больничных пижам надевали защитные костюмы и маски. Доктора в таком виде Харуки не узнал. Она выглядела слишком блёкло, слишком непривычно, чтобы быть собой. Ни халата с красным воротником, ни открытого серьёзного лица — всё тщательно спряталось под белой плотной тканью и большими очками.
— Завтра! — произнесла она и положила на тумбочку маленькую шоколадку в продезинфицированной обёртке. Есть её было нельзя, но как знак возвращения к нормальной жизни, она воодушевляла.
Харуки замер. Завтра. Неужели мучения скоро закончатся? По рукам прошла дрожь. Часть его самого уже была мертва, равно как и то, что так долго пыталось убить его. Он ощутил толику злорадства, примешавшегося к сожалению. Он выиграл. Не без потерь, но выиграл. Оно умерло. Теперь осталось выжить самому, чтобы доказать. Что и кому надо доказать, Харуки не знал. Завтра. Всё решится завтра.
Харуки перевернулся на бок. Голова отозвалась протестующей вспышкой боли. Во рту образовалась настоящая пустыня. Язык напоминал наждачную бумагу и постоянно царапал пересохшие губы. Вставать не хотелось. Спать не получалось.
Приоткрыв один глаз, Харуки рассматривал оконное стекло, по которому стекали капельки дождя. Он плохо помнил, чем закончился вчерашний вечер. Они с художником добрались до номера, а дальше пустота. Шум в ушах, крики и прикосновения сохранились, но подробности остались там, за ночным туманом.
Харуки почесал щёку и лёг на спину. Тут же зачесалось под лопаткой. Он потянулся и тут же изумленно посмотрел на собственную руку. Запястье охватывала манжета рубашки. Он провёл ночь с художником. Или нет? Харуки сел, откинул плед с ног.
Пришлось зажмуриться, чтобы переждать мучительное головокружение. Когда тошнота улеглась, а предметы в комнате вернулись на свои места, Харуки обнаружил, что брюки тоже были на месте. С художником ничего не было. Или художника вообще не было, а весь вечер, начиная с кофе, ему просто приснился. Голова отказывалась думать. Харуки потёр лицо руками. Щёки снова зачесались. Вместе с ягодицами.
— Да что ж такое?! — он не рассчитывал получить ответ, но от звука собственного голоса стало чуть легче. — Какого чёрта происходит?
Кряхтя, будто ему лет сто, Харуки побрёл в ванную. Плеснув в лицо холодной водой, от чего зуд слегка поутих, и напившись прямо из-под крана, он взглянул в зеркало. Закрыл глаза. Хорошенько проморгался. Посмотрел ещё раз.
— Это ещё что такое? — прозвучало скорее растерянно, чем возмущённо.
Щёки некрасиво алели и слегка припухли. На шее рядом с багрово-фиолетовым синяком красовались неровные пятна. Они же убегали вниз под рубашку. Харуки нахмурился. Чего-чего, а таких чудачеств от своего организма он не ожидал.
— Как это понимать? — вопрос сорвался с языка непроизвольно. И предсказуемо остался неуслышанным.
Впрочем, следом за ним назрел другой: был ли художник? Харуки пригляделся к синяку. Давненько он не видел на своей коже таких следов. В памяти короткой вспышкой промелькнула резкая боль. По всему выходило, что художник был. Тогда почему Харуки проснулся одетым? Или это развлечение они придумали такое: переспать и одеться? Проверить бредовое предположение можно было легко.
Харуки стянул одежду и осмотрел себя в зеркале. По телу расползались странные красные пятна, некоторые ещё и нагло чесались, но засосов больше не было. Похоже, художник сбежал раньше, чем добрался до чего-то ещё. Понимание не вызвало даже огорчения. Харуки умудрился испортить очередной многообещающий вечер.
— И всё-таки, что это? — спросил он у своего отражения.
Прохладный душ слегка уменьшил головную боль, но ничего не прояснилось. Харуки всё ещё не знал, откуда взялись пятна. Хоть с художником стало все ясно. И то хорошо. Можно больше не гадать, как закончился вечер: очередным разочарованием.
Вытираясь, Харуки задумчиво почёсывался. В офис в таком экстравагантном виде точно было нельзя, но запереться в номере и изодрать кожу ногтями выглядело ещё менее заманчиво. От взгляда на одежду пятна зазудели сильнее. Пришлось намотать на бёдра полотенце и вернуться в комнату. Он не любил ходить раздетым где-то, кроме ванной. А стоило Харуки так прогуляться по спальне, просто хмурился, но молчал, хотя был очевидно недоволен.
— Прости, у меня нет другого выбора, — прошептал Харуки.
Сердце сжалось. Не перед кем больше извиняться. Можно делать что угодно, но так отчаянно не хотелось это признавать, что тянуло мышцы. Глубоко в душе Харуки мечтал проснуться и увидеть на соседней подушке знакомую макушку, погладить тёплый бок и согреться. Жаль, что кошмарное решение не было сном. Никогда.
В комнате всё лежало на местах так, как оставлял Харуки перед встречей с поставщиками. Пальто висело на плечиках. Обувь пристроилась на полке. На тумбочке стоял высокий стакан с прохладной водой. Рядом лежали ключи от номера и смартфон. Никакого беспорядка. Похоже, Харуки вчера нашёл в себе силы разложить всё до того, как уснул. Поразительное самообладание.
Смартфон мигнул лампочкой, сообщая о непрочитанное сообщении. Юки интересовался дорогой и контрактом, спрашивал, не скучно ли Харуки. Скучно? Нет, скучно ему не было. Когда тут скучать, когда чешется то пятка, то живот.
«Контракт подписали. Куда бы они от тебя делись? Заглянул в небольшой бар по дороге в гостиницу», — написал Харуки и задумчиво приложил смартфон к губам.
Мысль пришла в голову так неожиданно, что он едва не сдернул полотенце, когда вскакивал к кровати. Он знал, кому можно позвонить с таким странным вопросом, как непонятные пятна. Даже если ему не помогут, то хотя бы подскажут, куда идти. Контакт отыскался в телефонной книге подозрительно быстро, будто ждал, что скоро пригодится. Гудки казались бесконечными. Пару раз Харуки хотел бросить трубку и каждый раз останавливался. Проблема уже образовалась.
— Алло? — сонный голос звучал непривычно мягко. — Харуки-сан?
— Доктор, простите, я вас разбудил, — извинения были самым банальным, что можно придумать. Стало стыдно.
— Мне в три часа ночи как раз не хватало собеседника, — она улыбалась. — Как здорово, что вы решили составить мне компанию!
— В три часа ночи? — озадаченно переспросил Харуки. Часы на стене показывали начало девятого утра.
— Я только вчера улетела на конференцию с докладом. Не заморачивайтесь, — он был готов поклясться, что доктор махнула рукой. Один из тех жестов, которые он обожал в ней. — Что у вас случилось? Головные боли, язвы во рту, тошнота? — сонная девушка сменилась собранным доктором.
— Ни то, ни другое, ни третье. У меня какие-то пятна по всему телу и чешутся. Что это?
— Пятна? Над кожей выступают?
— Да, вроде.
— Чешутся, говорите… Между собой сливаются?
— Да. Доктор, что за гадость я опять подцепил?
— Ничего не подцепили, — доктор зевнула. — Простите. Просто крапивница. Иначе говоря, аллергия на что-то. Ели или пили что-нибудь новое?
— Не… — он вдруг вспомнил прошлый вечер. — А на кофе может такое быть?
— На что угодно может. Кофе не пейте в ближайшее время. Ещё лучше временно перейти на ту же диету, которую вы соблюдали, пока долечивались.
Харуки скривился и потянулся к колену, чтобы его с удовольствием почесать, но вовремя остановил движение. Вздохнул. Сложно назвать диетой рацион, состоящий из миллиона «нельзя», но когда прожил с ним почти год, это не кажется такой трагедией. Тем более несколько дней.
— Доктор, вы спите? — он ещё кое-что хотел спросить, хотя чувствовал себя неловко. — У меня есть таблетки от аллергии. Я могу их выпить, чтобы не чесалось?
— Только в соответствии с инструкцией, — отозвалась она.
Харуки положил трубку и принялся рыться в сумке карман за карманом. Знал же, что где-то заветный блистер точно сохранился. Раньше они прятались чуть ли не во всех карманах, теперь отыскать хотя бы один было сродни чуду. Полотенце постоянно соскальзывало, поэтому пришлось его отбросить в сторону. Высохшие волосы щекотали шею, раздражая пятна. Харуки почти шипел, когда пальцы наткнулись на острый пластиковый уголок. Возможно в офисе он сегодня появится, да и Юки не мешало бы позвонить.
День, обозначенный доктором как «завтра», Харуки не запомнил. Он ничем не отличался от предыдущих: препараты, капельница с донорской кровью, опять препараты. Создавалось ощущение, что «завтра» так и не наступило. Доктор просидела с ним всё время, пока кровь докапывала. Сама вытащила иглу из вены и зажала ваткой.
— Вот и всё. Теперь будем ждать, — сказала она, выходя из палаты.
Харуки хотел попросить её объяснить, но не стал. Какая разница, если дело сделано. Он послушно выполнял рекомендации, пил таблетки, даже ел иногда. Но особого улучшения состояния не чувствовал. Дикая слабость будто стала только сильнее, мутило также, как и прежде, а кожа шелушилась от простейших прикосновений, сколько бы её не мазали кремами.
Потекли бесконечные дни ожидания неизвестного. Медсёстры шутили, что у них самый примерный пациент. Он лишь пожимал плечами: было отдано слишком многое, чтобы отступать. Пусть ничего не изменилось, но он продолжал жить. Ночами приходилось совсем туго. Вены начинало жечь, рвало и усиливался металлический привкус во рту, заставляя пожалеть о том, что позволил всему случиться.
Доктор хмурилась и взволнованно вглядывалась в результаты анализов. Харуки видел, как беспокойство плескалось в её глазах за стёклами защитных очков. Похоже, его надежда постепенно таяла. Хотя доктор не подавала вида и каждый раз ободряюще приносила с собой шоколад, который Харуки отдавал медсёстрам. Его длиннющий список «нельзя» исключал и его, но всё равно было приятно видеть в руках доктора, затянутых перчатками, маленькую плитку. Он не просил её прекратить. Это был символ их общей надежды на хороший исход. Со временем остался только он.
Неделя сменила другую. Пролетела третья. Харуки свыкся с новым состоянием и почти не обращал внимания на происходившее вокруг него. Он часами смотрел в окно. Слабый рассвет. Тусклые серые тучи в полдень. Безликий дождь вечером. Тёмная ночь. Ничего нового, но так было легче отвлечься от собственных исхудавших рук и горечи на губах.
Медсёстры сначала пытались тормошить его, рассказывая о делах в отделении, о своих семьях, но постепенно замолкли. Харуки не реагировал. Он смотрел на них, улыбающихся и счастливых, и не видел. В памяти вставали совсем другие улыбки, другие яркие глаза, слышался другой смех. Всё, по чему он бесконечно скучал, короткими вспышками возвращалось, чтобы через мгновение спрятаться за глухой стеной, которую Харуки сознательно выстроил. Прошлого больше не было. Его больше не было. Жизнь тоже скоро закончится, как бы заманчиво не выглядела оставленная на тумбочке шоколадка.
Сыпь, к облегчению Харуки, сошла. Остались розоватые пятна и несколько царапин, которые он сам на себе успел оставить. После обеда выбрался на встречи, оказавшиеся под угрозой срыва из-за дурацкой аллергии. Нечего пить подозрительный кофе по подозрительным заведениям. Пришлось напоминать себе об этом, стоило руке потянуться к очередному зачесавшемуся пятну.
На третий день командировки Харуки забыл и о пятнах, и о царапинах. Он с удовольствием укладывал вещи в небольшую дорожную сумку. Пора домой. Его охватывало слабое воодушевление. Пусть предстояло вернуться в одинокую квартиру. Неважно. Главное, домой.
Перелёт по ощущениям вышел значительно короче, чем был. Воздух родного города встретил кусачим морозом и ледяным ветром, небрежно швырнувшим в лицо ворох колючих снежинок. Харуки чуть улыбнулся. Не такого приветствия он ожидал. Толпа людей, хлынувшая из тёплого аэропорта, быстро затерялась в заснеженных улица, а Харуки замер, вглядываясь в высокое небо, с которого причудливыми лепестками сыпались снежинки. Они укрывали тёмный некрасивый тротуар тонким пухом. Наступать не хотелось. Жаль было портить грязными следами природные узоры.
— Ждешь, пока совсем снегом засыплет? — рядом рассмеялся Юки. Харуки не просил его встречать, но всё равно знал, что тот приедет. — Смотри, командировку и больничный шеф не оплатит.
— С чего вдруг? — прищурился Харуки. Снежинки осели на его ресницах, мешая рассматривать преображавшийся город.
— И без тебя куча народу болеет. Вон айтишников никого не осталось. Проектировщик выстоял один. И то потому, что только из отпуска вернулся, — пояснил Юки, распахивая дверь машины. — Садись давай. К тому же, ты не думал, что мне без тебя будет скучно?
— Проработал же без меня три дня.
— И всё! Я уже на стену готов был лезть и верёвку подобрал хорошую. Мыла, правда, не нашёл душистого, — звонкий смех вызывал улыбку. Харуки постепенно согрелся. — Ты не болей, а то придётся того… Вешаться.
— Опять шантаж. Ты неисправим.
— Ты тоже, поэтому мы и дружим.
Обрывком воспоминания пронеслись, сказанные кем-то слова: «Он — душа компании, ты — разум и воля». Сейчас Харуки был с ними согласен. Он рассматривал родной город через стекло и слушал задиристый голос Юки. Тот рассказывал о расстроенном шефе, который то заламывал руки, умоляя коллектив сплотиться против сезонных болезней, то угрожал лишением премии тем, кто рискнет заболеть. Харуки почти смеялся.
Всё было настолько правильно, ожидаемо, будто сейчас он зайдет домой и встретит наконец его. В сладкую иллюзию так хотелось поверить. Рука с ключом от квартиры слегка немела. Дверь открылась с тихим скрипом. Никого. Харуки закрыл глаза и обхватил ноющую голову ладонями. Когда он перестанет ждать? Одно чудо для него уже случилось. Второго не будет.
В один из дней от разглядывания серого безликого неба его отвлекли шумные шаги и шелест бумаги. Харуки непонимающе огляделся. Доктор влетела в палату и заходила от стены к стене, успокаивая сбившееся дыхание. Он видел, как дрожали её руки. Она растеряла свою привычную серьёзность и приросшую к ней за последние недели тревожность, снова засветилась тем внутренним светом, который на время померк.
— Получилось! — срывающимся голосом сказала доктор. — У нас получилось! Костный мозг прижился.
Харуки откинулся на подушку, не веря в то, что услышал. В голове проносились мысли и одновременно было так восхитительно пусто. Получилось. Он будет жить? Ещё раз взглянул на доктора, едва сдерживающуюся, чтобы опять не начать метаться по палате, потом на свои слабые пальцы. Получилось. Впервые за много дней он смог вдохнуть полной грудью, пусть очередной отёк продолжал душить. Всё казалось таким неважным. Он будет жить.
С губ сорвался хриплый смех. Через него из загнанной в угол души прорывались настоящие эмоции, в которых приходилось жить: боль и страх. Харуки смеялся так отчаянно и так счастливо, как никогда прежде. Слабая надежда, почти угасшая, разгоралась снова, и её пламя не слепило. Оно согревало озябшие плечи. Ему вторил второй смех, искристый и звонкий. Его доктор смеялась вместе с ним.
— Хару-чан, — Юки поставил на бумаги стаканчик с кофе.
Харуки благодарно кивнул, но от работы не отвлёкся. Ему наконец удалось поймать мысль, которую надо было профессионально ввернуть в очередной договор. Он писал, пропуская слоги и перескакивая со строчки на строчку. С приходом Юки, окружённого запахом снега и горячего кофе, думать стало значительно сложнее. Даже почерк мигом испортился. Харуки медленно вздохнул, вернув контроль над непослушной рукой. Он затылком чувствовал весёлый взгляд Юки, заинтересованно пытавшегося разобрать его каракули. Ничего. Как-нибудь попозже вместе прочитают.
— Спасибо, — Харуки смог поблагодарить, когда почти отбросил карандаш в сторону. Тот прокатился по столешнице и ударился о пухлую папку с отчётом о командировке. — Это то, что мы так долго искали!
— Наконец-то! Надеюсь, наш обожаемый клиент со стёркой на этот раз не будет сходить с ума и определится, нужно ему наше сотрудничество или отчалит спокойно, морячок.
— Почему морячок?
— Так он на флоте служил, поэтому и дотошный такой, — Юки почесал нос.
Он хотел добавить что-то ещё, но мимо их кабинета пронеслась стайка сотрудниц, цокая каблучками. Их звонкие голоса перебивали друг друга, поэтому разобрать что-то в их гомоне не получилось. Зато сразу стало ясно, что произошло что-то неординарное. Юки оттолкнулся от стола, едва не опрокинув принесённый кофе и высунулся в коридор. Он с минуту напряжённо прислушивался, поворачивая голову из стороны в сторону, пока вдруг не подпрыгнул на месте.
— Я понял. Там же кровь сдают! Пойдём, я тоже хочу.
— Мне нельзя, — запротестовал Харуки, но куртку послушно надел. Оглядел ворох бумаг на столе и понял, что передышка ему не повредит. Да и кофе слишком соблазнительно пах, чтобы от него отказаться.
Юки понятливо кивнул и потянул его к лифтам. Пока спускались на первый этаж, встретили несколько работников из других офисов. Те прятали под рубашками приклеенные пластырями медицинские салфетки и задумчиво вертели в руках цветастые памятки. Харуки не раз видел такие в больнице. Их давали после переливаний. Ничего, что помогло бы ему самому. Обычные советы: перейти на рацион с повышенным содержанием мяса, употреблять больше гранатов, орехов, яблок, пить больше воды. Если бы когда-то его проблема решилась так просто.
Довольный Юки сидел в удобном кресле в одном из медицинских трейлеров, выстроившихся в рядочек напротив офиса. По тонкой трубочке его кровь оттекала в пластиковый пакет. Сколько точно таких же извели на самого Харуки, он затруднялся посчитать. Точно десятка два, а то и больше. Он сам устроился на мягком стуле и листал журнал о правильном питании.
— Хару-чан, можно вопрос? — Юки отвлёк его от разглядывания очередной чудо-теплицы, в которой круглый год выращивали овощи. — Каково это, когда тебе переливают чужую кровь?
— Если не задумываться, никак, — Харуки дернул плечом. — Также, каково сейчас тебе. Есть кровь и есть, лишь бы нормально жить.
— А если задуматься, то странно?
— Странно, — немного помолчав, он кивнул. На коже выступил пот, будто отголосок давних воспоминаний. — Представь, тело твоё, которое ты знаешь с рождения, а то, что поддерживает в нем жизнь, не твоё. Нечто, привнесённое извне. То, что было частью другого человека.
— Аж мурашки, — посочувствовал Юки. — Это как химера. Два человека в одном.
— Именно, Юки. Я сам точно такая же химера, — Харуки чуть улыбнулся. — И чувствую себя так же, как ты. Просто живым, уставшим работником строительной фирмы, на котором целый стол никому ненужных бумажек повис.
— Вот умеешь же ты философию обломать. Разгребём мы твои бумажки. Сейчас я закончу и сразу разгребём, друг мой химерный.
Харуки наблюдал за продолжавшим веселиться Юки и отстранённо размышлял о том, что только что сказал. Нет, он не соврал. Действительно, вряд ли его состояние отличалось от состояния других людей, находившихся хоть рядом, хоть бесконечно далеко. Иногда он забывал о том, что в его жилах текла чужая кровь. Это было фактом биографии и записью в медицинской карте. Ни на что не влияло, ничему не мешало. Было и было. Хотя нет-нет, а всё равно иногда воспринималось как самое настоящее чудо. В памяти рефреном звучал негромкий звонкий смех доктора. Стоило ли оно всего? Стоило.
Харуки нервничал. Он умылся ледяной водой, потом ещё раз, чтобы точно быть уверенным, что достаточно проснулся, чтобы довести дело до конца. Выпил пару таблеток жаропонижающего. Голова болела, под глазами залегли уродливые тени, кожа на щеках выцвела и слегка шелушилась. Он напоминал восставшего из мёртвых, а не человека. Рука слегка подрагивала, когда Харуки пытался причесать потускневшие волосы.
Он добрёл до кухни и присел за стол. Приступ слабости заставил немного отдохнуть. Хотя завтрак сам себя не приготовит, но попытаться успокоить тревожно клокотавшее сердце стоило. Оно не помощник в предстоявшем разговоре. Харуки всё обдумал, всё взвесил. У него были пара месяцев на это. Осталось немного. Он налил холодной воды в стакан и отпил.
В груди сжималось. Его тошнило от самого себя. Что он собрался делать? Хотелось отступить, но это означало бы самый неблагоприятный исход. Нельзя, нельзя быть настолько эгоистичным, чтобы думать о своём спокойствии и комфорте. Да, так было легче, спокойнее и уютнее, но становилось противно от собственного бессилия. Его болезнь не будет длиться вечно, и относительно неплохое состояние тоже.
— Опять не спишь? — его тёплое дыхание коснулось макушки. Ласковые руки огладили плечи и набросили на них мягкий плед, прогоняя зябкость.
— Я… — Харуки запнулся.
Не хотел оборачиваться и не стал. Знал, что происходило за спиной. Он с улыбкой потянулся и выглянул в окно на залитый весенним дождём двор. Из-под слегка задравшейся футболки стала видна поясница и симпатичные ямочки на ней. Он неловко поправил одежду и ткнул кнопку чайника. Раздался щелчок.
— Тебе сегодня к доктору? — зазвенели кружки.
— Да, — Харуки едва узнал свой голос в сорвавшемся с губ хрипе. Сердито прокашлялся. Нельзя, нельзя тянуть. — Чем дольше, тем больнее, — прошептал себе под нос.
— Прости, — он заглянул в лицо, — я не услышал. Что ты сказал?
— Всё стало хуже. Лечение не помогает, — пальцы судорожно вцепились в плед. — Совсем скоро я вообще не смогу ходить.
— Лечение можно поменять. А что до остального, не сможешь ходить сам, я тебе буду помогать. Отложу дела блога, уйду в академический отпуск. Переживём, — хотелось прижаться к нему, позволить успокаивающе погладить по спине, очерчивая острые углы лопаток. Уткнуться в шею, чтобы спрятаться от всего мира.
— Я не хочу быть тебе обузой, — Харуки с трудом подавил желание и отвернулся от внимательных глаз. — Я умру. Ничего не будет, понимаешь? Ничего.
Он хотел что-то сказать, даже рот приоткрыл, но тут же медленно выдохнул. Его глаза становились светлее и тревожнее. Харуки чувствовал, что озноб вернулся. Несмотря на тёплый плед, обнимавший плечи, тело сотрясла дрожь. Он нахмурился, прикусил губу. Растерянно отступил на шаг. За последнее Харуки был особенно благодарен — ещё немного и он бы плюнул на свою затею, прижался к тёплому боку, отказываясь от своих слов. Но нет. Всё складывалось именно так, как он хотел.
— Нам надо расстаться, — прозвучало в тишине.
Стало тихо. Он отшатнулся, как от удара. Харуки видел, как гас тёплый свет в его глазах, застывая плотной коркой льда. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки. Радостно щёлкнул чайник, приглашая к утреннему чаепитию, но никому уже не было до него дела. Харуки изо всех сил пытался совладать с пустотой, которая безжалостным огнём пожирала счастливые воспоминания, пережитые с ним . От любимого прищура и неловкого вопроса: «Не знаете, как отучиться быть рассеянным?» до взволнованного взгляда и уверенного: «Переживём». Не переживут. Всё закончится сейчас.
Дверь негромко хлопнула. Харуки остался один. Усилием воли удержал себя от того, чтобы не броситься следом, не поймать за рукав куртки, не остановить. Даже не встал, чтобы увидеть, как он растворился в весеннем дожде. Харуки закусил ребро ладони, надеясь приглушить обжигавшее изнутри пламя. Не вышло. С губ сорвался беспомощный вой. Он сполз на холодный пол и свернулся калачиком. Слёз не было, но дыхания не хватало. Крик вырывался из горла задушенным хрипом. А в памяти таяли ласковые прикосновения и светлые улыбки, щедро подаренные им. Харуки получил то, чего добивался. Он остался один на один с тем, что его убивало.
Потом несколько недель оказалось кошмаром. Он приходил. Звонил в дверь, стучал, звал Харуки, но получал в ответ лишь молчание. Харуки знал, что если откроет, то больше не отпустит, поэтому сидел на полу, сжимая растянутую футболку до боли в пальцах и закусив губу, лишь бы не сорваться и не броситься к тому, кого хотелось обнять больше всего на свете.
В конце-концов он сдался. Перестал приходить. Харуки продолжал сидеть на полу, замирая от любого шороха. В душе очень крошечная частичка хотела, чтобы он пришёл и избавил от кошмара, куда неотвратимо погружался Харуки, упиваясь собственной пирровой победопобедой и зажимая рот рукой, чтобы с губ не сорвались судорожные всхипы. Пепел продолжал покрывать руины хрустального замка.
Щёки мёрзли. Руки тоже. Вечер совсем не радовал погодой. Снова шёл снег. Не тот, что красивыми крупными хлопьями засыпает тихую улочку, а тот, что острыми снежинками бросается в глаза и царапает губы. Ветер трепал концы красного шарфа, в котором Харуки безуспешно пытался спрятать дыхание. Пальцы покраснели, кончики уже почти не чувствовали острые зубчики молнии на кармане. До дома идти пришлось пешком. Обычно в непогоду его подвозил Юки, ему было по пути, но сегодня он умчался на встречу по распоряжению шефа. Харуки решил в кои-то веки прогуляться. Теперь мысленно ругал себя всеми известными ему словами.
Мимо пронеслась машина, ослепив яркими фарами. Хлюпнула лужа у тротуара. Холодная вода вместе со снежно-ледяной взвесью радостно взлетела в воздух, чтобы через мгновение оказаться на джинсах Харуки. Тот сдавленно зашипел и принялся отряхиваться. Ругательства теперь были нацелены на водителя и в какой-то момент вспоминались исключительно в алфавитном порядке.
Решив, что хуже уже быть не может, Харуки огляделся в поисках автобусной остановки. К несчастью, он застрял на длинном участке дороги, где не останавливался ни один. Самое неудобное место. День казался все хуже и хуже. Почему он только сейчас подумал о том, что можно было доехать? Снег оседал на волосах, покрывая их тонким слоем серебряной пыли. Потяжелевшие мокрые пряди сиротливо липли к шее и сбрасывали холодные капли за воротник куртки. С одеждой Харуки тоже промахнулся, доверившись прогнозу погоды. Вот кто говорил про «ясно и безветренно»?
Через пару узких улочек показалось уютное кафе. Через большие французские окна на заснеженный тротуар падал нежный оранжевый свет, согревая лучиками промёрзшую улицу и одиноких прохожих. Внутри, за стеклом, кипела жизнь. Между маленькими столиками с яркими клетчатыми скатертями сновали юркие, как ящерицы, официантки. На подносах исходили паром чашки с кофе и поблескивали глянцевыми боками чайники.
Харуки вновь взглянул на лужи на асфальте, потом на беседовавших в кафе людей и взялся за витую ручку. Приветливо звякнул колокольчик над головой. В нос ударил аромат выпечки, свежего кофе и чайных листьев. Потеплело. Кончики пальцев Харуки ещё не чувствовал, но снежинки на волосах стаяли. Он шагнул ближе к прилавку, заинтересовавшись пышными булочками в форме кроликов, но тут же замер.
Мираж. Иллюзия. Фантазия. В голове схлопнулся целый мир, обнажив выжженную пустыню с торчавшими из мёртвого песка обломками хрусталя. На языке осел тяжёлый привкус крови. Продрогшие пальцы вцепились в подкладку карманов. Харуки не верил, не хотел верить очередному бреду, прорезавшемуся не то от яркого света, не то от круживших голову запахов. В блестящем стекле витрины отражался он.
Стоял совсем рядом, одетый в любимую светлую кофту с перьями на спине. Волосы, чуть длиннее, чем в воспоминаниях, рассыпались по плечам. На манжете красовалась яркая закладка в форме фикусового листа — её Харуки сам покупал, когда заходил за чем-то в книжный магазин неподалеку от офиса. На слегка вздернутом носу, сползая к самому кончику, поблескивали в оранжевом свете очки.
— Ха… Харуки! — окликнул его знакомый до последней нотки голос.
— Я… — сердце защемило. Дыхание перехватило.
Почему так всё происходило? Он подошёл ближе, всё такой же высокий и слегка неловкий. Харуки уловил привычный парфюм, смешавшийся с его любимым сортом чая. Лёгкие жгло. С губ срывался хрип. Хотелось уйти, чтобы снова не видеть, чтобы не вспоминать, чтобы не бродить по голой земле с торчавшими из неё осколками счастья. На беду, ещё больше хотелось остаться. Противоречия раздирали не хуже оголодавшей своры собак.
— Харуки, — голос ласкал слух. Запястья коснулись тёплые пальцы. — Харуки, — чуть дрогнул последний слог, становясь слишком высоким и звонким, как капли дождя в пустыне.
Стена, тщательно выстроенная Харуки за долгие годы, рухнула. Все многочисленные «нельзя» благополучно были погребены под её обломками. На поверхности кружились в солнечном танце счастливые воспоминания. Харуки заглянул в знакомые глаза, лучившиеся тем самым тёплым светом, который когда-то окружал и его самого. От его пальцев на коже исходил жар, вытравливающий из замёрзших мышц стужу.
Руки Харуки дрогнули. Он потянулся к нему, обнял. Голова очень правильно устроилась на плече. Он прижался виском и хрипло вздохнул, согревая замёрзшее ухо. Закладка с тихим стуком упала под ноги, когда его руки сжали Харуки в ответных объятиях. Казалось, дрожь перекидывалась с одного на другого, никак не определяясь, кто ей больше по вкусу.
— Прости меня, родной, — шептал Харуки, уткнувшись носом в крупную вязь кофты.
— Не прощу, — отозвался он.
В груди что-то оборвалось. Харуки замер. Его руки безвольно опустились. На что он, собственно, рассчитывал? То, что он раньше никак не мог предугадать своё выздоровление, ничуть его не оправдывало. Он был виноват в расставании, поэтому в очередной раз получил то, что заслужил. Только менее больно от этого не было. В ушах шумела кровь. Сердце колотилось где-то в горле. Но по спине успокаивающе скользили его руки.
— Нечего прощать. Я знал, что ты вернёшься. Уж теперь-то ты от меня никуда не денешься, — улыбнулся он, заглянув в лицо Харуки.
Его глаза сияли так же, как помнил Харуки. На губах расцвела знакомая ласковая улыбка, которая всегда была только для него. На повзрослевшем лице разгорался трогательный румянец, который хотелось целовать. Впрочем Харуки был уверен, что не выйдет. И правда, стоило потянуться к высокой скуле, как он отклонился назад и поправил очки за дужку.
— Не здесь, — тёплые руки исчезли.
Не здесь всё и произошло. Харуки помнил, как они пихали друг друга коленями, пока неприметная серая машина такси везла их домой. Его приглушённый смех звучал так знакомо, что долгие пять лет выцветали и покрывались пылью. Харуки шкодливо улыбался, в очередной раз отбиваясь от ловких рук, грозившихся то стянуть с него шарф, то утащить из кармана связку ключей.
Потом была темнота. Квартира встретила сонной тишиной, застывшей давным-давно. Харуки больно стукнулся локтем, когда обнимал его. Оба замерли, согреваясь и заново приучаясь быть вместе. Тихо. Только тиканье часов. Неслышно. Только дыхание.
Кто кого первым поцеловал, было неважно. Харуки чувствовал его руки на своей спине, пока сам гладил шершавые обветренные щёки, зарывался пальцами во влажные волосы. Куртки с шорохом опали на пол, пряча под собой снятую как попало обувь. Он едва не упал, запнувшись о кроссовок. Тишину нарушил звонкий смех, точно отразившийся от обломков хрусталя.
Кровать обняла обоих плюшевым пледом. Он закутал Харуки в него, как в кокон и принялся целовать лицо, не касаясь губ. Харуки фыркал и пытался выбраться. Он провёл носом от подбородка ниже, согревая шею горячим дыханием. Харуки задрожал.
Вскоре плед оказался на полу. Следом за ним отправилась одежда. Харуки поглаживал чуть сутулые плечи, притягивая его, касался языком уха, пока его самого сжигали неловкие прикосновения дрожавших пальцев. Сосредоточиться ни на чём не получалось. События представлялись отрывками, из которых складывались неясные тени.
Тишину разбил первый хриплый стон. Харуки пытался удержаться, но не сумел. Его движения привычные, забытые, отзывались в нём огненным дождём, разжигавшим в пустыне живительный огонь. Харуки сам горел в этом огне, растворяясь в его тепле, запахе и дыхании. Не существовало ничего. Ни мира за пределами тёмной комнаты, ни одиноких лет, ни пустых ночей.
Из пепла, покрывающего мёртвую землю, рождались горы, поросшие деревьями, реки, полные рыбы, и поля, покрытые ковром цветов. В центре этого мира стремительно высился хрустальный замок. Слабое восходящее солнце, проникавшее в комнату через неплотно задёрнутые шторы, бросало на его мощные стены стеснительные лучи. Благородный ветер сдувал остатки безжизненной пыли. Мир Харуки снова стал походить на тот, в котором он был счастлив. Всё становилось на свои места.
Харуки проснулся рано утром от холода. Высунутую из-под одеяла пятку неприятно щекотал слабый сквознячок, гулявший по комнате. Несколько минут он лежал в тишине, вслушиваясь в негромкое дыхание, согревавшее шею. Поперёк груди его обхватывала тяжёлая рука. Харуки улыбнулся и погладил растрепавшиеся волосы на его затылке.
Второе чудо всё-таки случилось. Уж теперь-то Харуки сделает что угодно, чтобы оно не пропало даром. Тем более, что таким живым он давно себя не чувствовал. Провёл кончиками пальцев по его пояснице, оглаживая выступающие косточки. Он дёрнулся и тут же проснулся.
— Спи, рано ещё, — прошептал Харуки. — Я больше не буду. Неприятно?
— Совсем чуть-чуть, — честно отозвался он . — Но ты тут не при чём, — зевнул.
Харуки поцеловал его в макушку и поднялся. Спать не хотелось. Он чувствовал себя настолько отдохнувшим, что смог бы за час разобрать все скопившиеся в офисе бумаги. Не просто на своём столе, а во всем офисе. По мышцам гуляла приятная расслабленность. Голова была лёгкой. Даже лицо в зеркале выглядело значительно бодрее.
Запах свежего чая бодрил. Разгонял прохладу в кухне и оседал удовольствием на языке. Харуки потянулся, разминая чуть нывшую поясницу. Отвык уже совсем от такого активного отдыха. И задумчиво поглядел на собственную руку. Пальцы помнили твёрдые косточки его спины и то, как он вздрогнул, стоило коснуться крестца. Что это было?
«Ты тут не при чём», — сказал он. Понятнее не становилось. Сколько Харуки не напрягал память, ему так и не удалось вспомнить такую реакцию тогда, пять лет назад. Он мог касаться где хотел, где нравилось, ничего не было. Она, похоже, появилась недавно. «Совсем чуть-чуть». Неприятно. Насколько должно быть неприятно, чтобы от легкого касания моментально проснуться?
Харуки поёжился. Не то от предположения, не то от порыва колючего ветра, заглянувшего в кухню через приоткрытое окно. Его пришлось закрыть. Он стал часто болеть, да и для него любой сквозняк мог обернуться высокой температурой. Не хотелось бы, чтобы встреча закончилась так.
На плечи легли невесомые руки. Размяли мышцы и укутали в тёплый плед, как много лет назад. Харуки подавил тревожную дрожь, отголоском промелькнувшую в памяти. Он осторожно обнял и уткнулся холодным носом за ухо. Харуки усмехнулся и взъерошил его волосы. Это помогло отогнать липкий страх, что он снова в шаге от неправильного решения.
— Ты уже успел себе что-то надумать, да? — от его голоса, мягкого и вкрадчивого, по шее пробежали мурашки.
— Не спится? — Харуки глотнул чаю. В горле пересохло настолько, что язык казался куском ваты.
— Спится, просто раз уж речь зашла. Ты, правда, не при чём. Это просто…
— Воспоминания о плохом, да?
— О хорошем, — он улыбнулся ярко и солнечно. Харуки не видел, но был в этом уверен.
Вопросов, правда, стало больше. Так вздрогнуть можно было скорее от боли, чем, например, от удовольствия. Что должно было поменяться в мироощущении, чтобы полюбить боль? Прежде он её боялся до того, что даже ссадины обрабатывать приходилось только побрызгав кожу обезболивающим. Харуки растерянно потёр шею в том месте, где совсем недавно красовался засос. Кожа после этой ночи оставалась совершенно чистой, будто ничего и не было.
— Я не понимаю.
— Ну, мог же я сделать что-то хорошее? — он махнул рукой и отпил из чашки Харуки. — Мог и сделал! Ни о чём не жалею. Правда, повторить второй раз не рискну. Больно.
— Покажи, — слово оборвалось сдавленным хрипом. — Покажи поясницу.
Он пожал плечами. Неторопливо развернулся и слегка приподнял футболку. Харуки ожидал увидеть тонкие линии шрамов, проколы от скоб или неровные зарубцевавшиеся раны. И не увидел. Ничего. Кожа была абсолютно чистой, мягкой на ощупь, когда он рискнул проследить пальцем аккуратную линию над ягодицей.
— Щекотно, — хихикнул он. — Пойдем доспим, а? Рано ж ещё.
Харуки улыбнулся и подтолкнул его. Пусть спит, пока он попытается разложить по полочкам тот хаос, который творился в мыслях. Что-то вертелось в памяти. Что-то очевидное настолько, что никак не удавалось это ухватить. Зато кучка фактов, которая должна была помочь, мешала и путала. Заговор. Самый настоящий.
Поясница. Харуки потёр свою. Никаких ощущений. Где-то он что-то читал. Что-то серьёзное, но никак не мог вспомнить. Передвинул чашку к краю стола, потом вернул обратно. «Мог же я сделать что-то хорошее?» Мог. Он мог сделать всё, что только захотел бы. В этом Харуки не сомневался, но почему это что-то причинило ему боль.
В голове вдруг что-то щёлкнуло, точно последний кусочек головоломки встал на место. Не мог! Он не мог этого сделать. Харуки отказывался верить. Он вспомнил, где и что читал, хотя правильнее сказать, зачем это читал. Стало не по себе. От догадки по спине пробежали мурашки, а в груди загорелось горячо-горячо.
На негнущихся ногах он добрался до прихожей и вытащил из кармана куртки смартфон. Нашёл файл, который не удалил из-за глупой сентиментальности. Загрузка казалась бесконечной. Крутившееся на экране колечко раздражало. Содержимое пугало ещё больше. Руки слегка дрожали. Плед сполз и одним концом касался пола. Харуки раздражённо закинул его на плечо.
— Давай же! — рыкнул он.
Строчки открывшегося файла плыли перед глазами, пока он искал картинку. Нашёл. Сердце забилось быстро. Лоб прошиб холодный пот. Всё вставало на свои места. И странные пятна. И частые простуды. И чудо. Да, то самое первое чудо, решившее его дальнейшую судьбу. Смартфон мигнул экраном и с тихим стуком лёг на тумбочку.
Харуки зарылся пальцами в волосы. Потёр лицо и направился в спальню. Дожидаться, пока он проснётся, не смог бы. Хотелось выяснить всё и сразу. Что изменилось? Ровным счётом, пока ничего. У него была кучка фактов и один вывод, который надо было подтвердить или опровергнуть. Сейчас.
— Ты… — Харуки наткнулся на его внимательный и совсем не сонный взгляд, — это был ты.
— Да, — он кивнул. — Давай только не будем развивать тему, что ты теперь мне что-то там должен. Я позволил тебе сделать одну глупость, когда ты ушёл, поэтому никак не мог допустить вторую. Не знаю, что было бы, если бы ты умер.
— Как… — голос сел. А может, не хотелось разрушать то хрупкое, что рождалось в слабом утреннем свете. — Спасибо большое. Я, правда, не знаю, как тебя благодарить.
— Спасибо достаточно, — он притянул Харуки к себе и обнял, утыкаясь носом в шею. — Да и я не смогу второй раз сказать, что уйду. Не уйду. Не в этот раз.
— В этот раз?
Ответом ему стал тихий смех, согревший ключицу. В голове неясным отголоском пронеслось воспоминание: надёжные руки, поднимавшие с пола в гостинице, и негромкие слова «Да уйду я. Уйду. Не беспокойся об этом». Он. Тогда приходил не художник. Это был он. Харуки улыбнулся.
Груз вопросов остался позади. Так восхитительно ощущалась свобода от них. Он будто стал легче и невесомее, оторвался от земли и взлетал туда, где волнения не могли достать. Хрустальный замок возвышался на своем месте, пока не притворённый в реальность окончательно, а в руках Харуки был он, совершивший два чуда только для него. Осталось лишь бережно сохранить его труды. Всё встало на свои места.
