Хрустальный замок

      Харуки вновь взглянул на лужи на асфальте, потом на беседовавших в кафе людей и взялся за витую ручку. Приветливо звякнул колокольчик над головой. В нос ударил аромат выпечки, свежего кофе и чайных листьев. Потеплело. Кончики пальцев Харуки ещё не чувствовал, но снежинки на волосах растаяли. Он шагнул ближе к прилавку, заинтересовавшись пышными булочками в форме кроликов, но тут же замер.       Совсем рядом послышался знакомый смех. От него тут же защекотало в груди. Харуки рассеянно огляделся. Очередная игра воображения? Не могло такого быть. Он ошибся. Снова. Тут и там за столиками веселились люди, их улыбки согревали ничуть не хуже, чем умиротворяющий оранжевый свет. Точно мираж. Смех снова рассыпался серебристыми искорками в ароматном воздухе, смешался со сладостью корицы. Харуки отступил на шаг и едва не столкнулся с кем-то.       — Прошу прощения, — поспешно извинился он.       — Харуки? — в мягком голосе сквозило безграничное удивление. — Это ты прости, я не видел тебя.       Харуки обернулся. Он. Это действительно был он. Чуть старше, чем остался в памяти. Отрастил волосы. Теперь они свободно рассыпались гладким каскадом по расправленным плечам. На утратившим подростковую угловатость лице отразилась слабая улыбка, едва-едва затронув уголки губ. В глазах застыло спокойствие ночного залива, который не тревожил даже шкодливый ветер. Хотя на мгновение показалось, что на дне чёрных зрачков блеснули острыми гранями осколки хрусталя.       — Ты… Откуда ты здесь? — вопрос сам собой сорвался с губ.       — Обстоятельства так сложились, — уклончиво ответил он, перекладывая из руки в руку перчатки. — Сегодня вернулся из заграничной поездки. Даже в блог не заглядывал. Дел там накопилось, наверное, — пальцы поправили очки за дужку. Взгляд стал серьёзным. — Как у тебя дела? Выглядишь немного бледным. Ты здоров? Погода совсем испортилась, а ты легко одет.       — Д-да, — голос отказывался слушаться. Во рту пересохло. Язык онемел. — Всё хорошо. Я...       Сердце Харуки сбилось с ритма. Оно будто каждым ударом призывало кинуться к нему на шею и больше не отпускать. Но Харуки не мог и пошевелиться. Ноги упрямо стояли на кафельном полу, руки безвольно опустились вдоль тела. Так непривычно было видеть его в бежевом модном пальто с повязанным на шею аккуратным шарфом и зачёсанными назад волосами.       Голова чуть кружилась. Пульсирующая боль, распространявшаяся откуда-то из-под рëбер, постепенно расползалась по всему телу, безжалостно ломая стену, за которой прятался от прошлого Харуки. В её осколках вспыхивали его глаза, куда более яркие чем те, в которые он смотрел сейчас. Волосы становились менее прилизанными и вились на концах, если он вовремя не стригся. Одежда то виделась привычной — удобная куртка с глубоким капюшоном, — то снова превращалась в пальто.       Харуки хотел говорить. Надо было сказать очень много, но с губ не сорвалось ни звука. Горло перехватило. Как сказать человеку перед ним, что соскучился, что помнит до сих пор, что любит? Харуки не знал. Его потряхивало. Озноб напомнил о том, с чего началось падение его хрустального мира. Он потерянно молчал, вглядываясь в знакомые-незнакомые глаза.       — А вот и я! — его пояс обвили тонкие руки в вязаных перчатках. Из-за плеча выглянул темноглазый мужчина в аккуратной куртке. — Встретил знакомого?       — Да, — он кивнул, — знакомого.       Сердце Харуки сжалось. Он смотрел на отражение того, что когда-то было его. Теперь незнакомый мужчина касался его руки, когда отдавал шуршащий пакет с ароматной выпечкой. Теперь он улыбался ему тепло и светло, как когда-то улыбался только Харуки. Теперь Харуки стал для него простым знакомым, одним из многих, а не единственным. Харуки закусил губу, чтобы не завыть, и сжал пальцы в кулаки, чтобы не ударить самого себя.       — Мы пойдём, — его взгляд снова стал спокойным. — Пока, Харуки. Рад был тебя видеть.       Харуки кивнул. На это простое движение у него ушел весь запас сил. Звякнул колокольчик, отрезая счастливо улыбавшегося его от разрушенного до самого основания мира Харуки. У него была новая жизнь, новый возлюбленный. А Харуки остался страницей прошлого, которую перевернули и забыли. Успокаивало одно — забыли абсолютно заслуженно. Харуки сам сделал всё, чтобы так сложилось.       Тепло кафе раздражало. Харуки вернулся на промозглую улицу и побрëл домой. Как назло, навстречу попадались смеющиеся люди, спешившие домой, где их ждали, или на встречи с дорогими людьми. Харуки не торопился. Его больше никто не ждал. Он остался один на один с развалинами, в которые обратил всё, чем дорожил.       Впрочем, не всё. У него была жизнь. Одинокая и разбитая, но была. Доставшаяся ему с борьбой. Он дышал, ел, мог работать. Какая разница, что во всём его преследовала проклятая пустота? Выжженная пустыня, в которую обратился его мирок, не вызывала даже сочувствия. Он сам сотворил всё это, потому что не хотел быть обузой, не хотел становиться немощным и привязывать к себе его.       Холодный ветер швырнул в лицо Харуки пригоршню острых снежинок. Всё сложилось правильно. Теперь у каждого из них свой путь. У Харуки — бессонные ночи с надеждой приглушить сожаления и вытравить из памяти голос художника, монотонно повторяющий: «Да уйду я. Уйду. Не беспокойся об этом». У него — улыбчивый мужчина с тёмными глазами, способный вызвать искреннюю улыбку. Всё встало на свои места. Хрустальный замок больше никогда не поднимется из руин. Чудо возможно только один раз.