Интерьеры

I

Женщина, облаченная в золотисто-нефритовое платье, устало сидит в багровом сафьяновом кресле, опершись левою рукою на небольшой телефонный столик, на котором расположились пепельница с уже истлевшей сигаретой марки Chapman и снятая трубка, доносящая едва ли заметные отзвуки гудков вдаль. Лицо женщины кажется скованным и раздраженным недугом ожидания, сквозь который проглядываются печальные нотки гложущей тоски и неприметной усталости, вызванной, вероятно, насыщенностью уходящего вечера и тусклым пламенем газового освещения в комнате, меблированной скудным напоминанием модерна, скрещенного с практическими нуждами жития в ней. Взгляд же женщины, исходящий из глубинных карих глаз, направлен перед собою, хоть и внешне устремлен в приглушенные желтые обои, окружающие ее из всякого угла. Достойны внимания не только мебель и обои, воплотившие в себе незыблемое сочетание психоаналитической кушетки и табачный отблеск ранних нарциссов, но и мелкие детали, представленные мексиканским распятием, сотканным из слоновой кости, хранившимся доселе в келье у какого-то монаха, снедаемого жаром пустынных просторов ореола его обитания; маленькая фотокарточка с актрисой немого кино, спускающейся по лестнице подобно языческому божеству, которое решилось открыть свои объятья смертному возлюбленному; стопка бумаг, исписанных порывистым почерком, на окончании которых виднелись кофейные и чайные пятна, становящиеся в свечении вечера забытыми и исчезнувшими пробелами в течении мыслей и томных выражений кому-то или же пред чем-то. Многое было заключено в пределах комнаты, пережившей долгие стенания, и мгновения паразитических экстазов, и суррогатов счастья. Женщина же, владеющая комнатой, сидит столь же неподвижно, однако постепенно скулы ее разжимаются, выражая искривленную улыбку смиренного негодования. Она резко и нервически приподнимает голову, склоненную к столику, и оглядывается. Впрочем, порыв быстро отпускает ее, и она решается возвратиться в прежнюю позу успокоенных дум и памяти, но не получается. Видимо, порыв посеял в ней свои семена, разогнав и разомкнув прошлое мироощущение, композицию ее устройства в те минуты. Женщина кроткими движениями старается встать, испытывая при том уходящую дрожь и ручей холода, который сталкивается с общей духотой помещения, чье удачливое сочетание создает картину мелкого опьянения. Чем же она может продолжить свою игру? Наверное, единственно музыкой. Сумев окончательно выпрямиться и почувствовав достаточность грациозности своего облика, она направляется в конец комнаты, к окну, подле которого стоял комод с тремя выдвижными ящичками, чьи рукоятки были отделаны каждая в виде морды того или иного зверя. Верхняя ручка – лев. Срединная – кусающая свой хвост змея. Нижний же ящик был лишен рукоятки, ибо та была оторвана. На самом же комоде расположился виниловый проигрыватель, в который была вставлена пластинка с песней Stormy weather. Женщина перемещает иглу на пластинку. Доносится начальный шорох. Начинается первый куплет, по окончании которого женщина задумчиво обращает взор на оконное стекло, постукивающее от стекающих слез вечернего неба. Возникает неоконченное в перспективе предложение: «Воистину не предвещается прогулка под солнцем». Женщина продолжает: «Сейчас ли? Нет, все же нет… Надеюсь, что позже. А когда? Свист раков не прельщает, да ждать заставляет. Кажется, говорят они именно так. Я же, наверное, не говорю вовсе. Помнится, что-то знакомое было в недавнем фильме. Она стояла на сцене и вмиг замолчала. Да, в точности, что замолчала и оглянулась». Пластинка тоже успела замолчать, пока надвигающемуся изменению не случилось произойти. По крайней мере, женщина надеялась на иное. Тревожный и прерывистый ритм телефонного стука раздался, пустив по комнате треск и волнующее дуновение чуждого и пришедшего извне, нарушившего собою городскую пастораль текучих рассуждений и уже сгустившихся протоков тела, по которым стремились остатки кровяного напитка, извергнутого из чрева плода виноградного. Женщина спокойно и статно шагает к столику. Берет трубку. Голос, конечно же, знакомый и приятный, хоть и чересчур звонкий, уверенный и равнодушный. - Здравствуй, царица бульварных книг и пожелтевших ошметков жизни. - Здравствуй, Найджел. Царица почивает, и простой люд слушать не желает. Я занята. - Чем же? Вновь воображаешь себя Нормой Десмонд или же нашла новый идол для своих перевоплощений? - Нахожусь в поиске такового. Это моя занятость. - Оплачиваемая, надеюсь? - Налоги в любом случае сжирают все. - Досадно. - Ты хотел предложить что-то конкретное, что бы ни состояло в том, что я вновь должна буду составить тебе компанию в утомительном обществе тунеядцев, прислуживающих тебе? Прислуживающих исключительно из расчета на лишнюю бутылку, нисколько не обращая внимания на отсутствие у тебя и нечаянного намека на присутствие таланта. Ох, совсем забыла, им также нравятся твои шутки. Еще одна причина человеческих сношений в наш нелепый век! - Ты бы предпочла интеллектуальные нагрузки шуткам? - Предпочла бы интеллектуальные шутки нагрузкам. - Ответ засчитан. - Благодарю, ваша честь. Уже вынесли мне приговор? - Встретимся через час там же, откуда ты ушла. - В моей жизни? - Где-то в ее предместье. Захудалое кафе в Латинском квартале. Название ты помнишь. - Помню. - До встречи. - Пока. Женщина опустила трубку, пожалев о своем нежелании проявить настойчивость, поддавшись взгляду на часы, которые уже успели пробить девять. Судя по всему, предстоит покорно принять участь пройтись по городу, не склонившись в сладостный мир чарующих сознание сновидений, о которых придется сокрушаться по наступлении тамошнего утра. Она накинула на себя потертое твидовое пальто и, выключив свет, направилась к двери. Вышла.