«Забияка». В броне и пламени…

Тяжелые деревянные двери корчмы с не самым притязательным названием «Бродячая собака» с силой распахнулись, выпустив на зимний холод обильную порцию тепла, пьяного смеха и визгливой ругани. Вместе с ними в мерцающий при свете Маннслиба снег выпало одно закутанное в тяжелый плащ старческое тело. — Катись отсюда, проходимец! — Проорали ему в спину и захлопнули двери с такой силой, что от конька крыши отвалилась большая сосулька. Взглядом проследив, как внушительный кусок льда разбивается о камни мощёной мостовой, безымянный старик тяжело поднялся и, баюкая вновь разболевшуюся левую руку, похромал в ближайшую подворотню. Он был того возраста, когда немощь уже подбиралась к уставшему от жизни телу, но ещё не достиг тех скорбных лет, в какие люди обычно становятся обузой для своих родичей. Седые волосы в локоть длинной были собраны в несколько строгих косиц, среди вплетенных в них стеблей толокнянки проглядывали более темные, отливающие чернотой пряди. Выцветшие серые глаза внимательно смотрели на мир вокруг. Интересного было немного. Лебля — не то слишком большая станица, не то слишком маленький городок, — сонно дымила в холодное небо севера десятками печных труб. Низкие одноэтажные хаты с белёными стенами и крышами из камыша теснились по обе стороны от узковатой, но на удивление мощёной улочки, ведшей от северных или, как их называл здешний народец, Нехожих ворот. Старик подошёл к ближайшему тыну с него ростом, покосился в сторону висевших на жердях глиняных горшков и, подхватив с земли узловатую, но прочную палку, а также тощую котомку, на которую не позарились даже местные унголы-воришки, подумал, что глотнуть ещё теплого парного молочка было бы сейчас очень кстати. Увы, ни молочка, ни добрых людей, готовых поделиться столь дефицитным на севере Кислева продуктом, рядом не наблюдалось. — Вот так всегда. Ты к ним, значицца, со всем уважением, а они… Не ценят нас, барин, как есть говорю, — пробормотал дед и потеребил черненый, совсем неприметный медальон на груди. Почёсывая то разнывшуюся поясницу, то руку, то вообще полупустой живот, он побрёл на выход из городища. Ставни окон были захлопнуты, ограждавшие дома заборы неприветливо глядели на путника плохо ошкуренными жердями, но высокими, почти в человеческий рост, и с обязательно обожженными на костре кольями. Деревянные таблички над воротами грозили ворам, юродивым и мздоимцам всяческими страшными карами от господарей. Где-то вдалеке лаяли собаки, со стороны церквушки в центре Лебли вдруг разнёсся звонкий, почти торжественный бой малого колокола, призывавшего на полуденный молебен особо верующих горожан. Старик сомневался, что таких сегодня будет слишком уж много. Ульрика тут, на севере, почитали не слишком рьяно. Они тут вообще мало кого почитали, скорее полагаясь на закаленный суровой жизнью дух, воистину кислевитскую упрямость да остро оточенные топоры и сабли. Зато пить были горазды, этого у них не отнять… Размышления о всяком помогали скоротать путь, и вот уже старик приблизился к разделявшей цивилизованное городище и дикую тундру стене. Как раз у нужного места вышел, всё ж ноги маршрут-то запомнили, хоть и один раз здесь хаживал. — Чего тебе понадобилось, дед? — Неприветливо встретили его стражники на Нехожих воротах. — Мне б наружу-то, сынки, — улыбнулся беззубой, немного пугающей улыбкой старик. Старший наряда — могучий детина в тулупе, подпоясанном франтоватым алым кушаком, поверх которого была накинута крепкая кольчуга двойного плетения, — смерил странника нечитаемым взглядом и почесал лоб, сдвинув шелом на макушку. — Не помню я тебя что-то, — прищурился воин. — Пришлый? — Верно кажешь, служивый, с самого Великого Норварда иду. Детина, кажись, хоть и был статью силен, но в топонимах особо не разбирался. Впрочем, при его габаритах это особой проблемой не было. Медведя бы — и того перешиб одной левой! Но сейчас он морщил лоб, видно пытаясь вспомнить, где ж слышал про неведомый Норвард, который ещё и Великим назвали. — Это ж Эренград на унгольском-то? — Сообразил его более образованный напарник в бахтерце и с бердышом по Праагскому стилю. — Далеко-то тебя занесло, старче. — Ой, далеко-о-о-о, — согласился с ним путник. — Уже с полгода, почитай, иду-бреду путями разными, окольными и хожеными, знакомыми да незнакомыми… Многих людей за тот час повидал, кому помог, кого уму-разуму научил, а кому и поддал, тут уж всех не упомнишь. — И чевой тебе там, за воротами, потребно? — Подозрительно начал допытываться первый, которому видать обидно стало за явную поддевку: — Никак, вечной жизни искать собрался? Так не будет её, сам там сгинешь, а может и родичей за собой утащишь, кои тя спасать-то кинутся. Не убьют, так от голода помрёшь. Тут стражник был во многом прав. Тощая котомка за плечами и узловатый посох в руках никому не внушали особого трепета, а почтенные годы и отсутствие у путника хотя бы самого завалящего ослика показывали, что далеко по снегу старик на своих двоих не уйдёт. В нонешнюю пору даже сарлы с курганцами — и те по зимовкам да стойбищам сидели, детишек строгали, да своим Тёмным Богам поклонялись со всяческим уважением и почитанием. Готовились, значит, к скорому приходу ранней весны, когда все закрома и ямы с награбленным в прошлый сезон окончательно пустели, а продовольственных запасов оставалось только чтобы не умереть с голоду. Тогда-то они и сорвутся с мест, насиженных за долгие месяцы зимы, чтобы дикими бандами малых отрядов прокатиться по приграничным селениям кислевитов, унголов да своих более цивилизованных, а потому враждебных, собратьев-долганов. Или орду соберут, появись у них за год какой-нибудь сильный и харизматичный вождь, которому проклятые Боги Хаоса своих даров отсыпали… — Дело у меня там, важное, — с достоинством ответил старик, сбив чересчур уж задумавшегося стражника с мрачных мыслей. — И какое же, дед? Ты не тушуйся, говори, может мы с Богшей, — хлопнул воин по плечу своего напарника, — поможем чем. Старик, казалось, и правда задумался, но потом лишь улыбнулся беззубо и, опершись на посох, развёл руками в стороны, словно извинялся. — Не обессудьте, сынки, однако дело то — моё лишь, хоть и важное очень, — молвил он, в задумчивости пожевав губы: — Архивеликой, значицца, — тут он воздел кривой палец вверх, — важности! Рассказать про то не могу. Стражникам ответ его по душе не пришёлся. Видимо решили, что старик на старости лет окончательно поехал рассудком. — Ну тогда звиняй, дед, но не пустим мы тебя никуда, — принял решение старший караула. — Не знаешь ты, небось, как там, в землях северных. Не ходил ты туда с походами, а нам сейчас головы дуришь. Попадёшь к сарлам проклятым, растреплешь им всё, что знаешь, и придёт к нам орда через месяц-другой. Людей поляжет тьма-тьмущая, а ради чего? Чтоб ты дело свое, неведомое, совершил? — А не к сарлам — так тролли сожрут, — подхватил и его напарник. — Ведай же, старче, что земли те не зазря Страной Троллей именуются. Обитает там тварей разных видимо-невидимо, под каждой корягой, в каждом болоте сидят и жрать хотят. Зазеваешься, приснёшь на часок — тут тебе и конец. Не ходил бы ты, дед. Сожрут ведь. Старик улыбнулся в ответ и кивнул довольно, словно внукам своим. В глазах его заплясали смешинки, левая рука прошлась по седой бороде, легла на впалую грудь. — Верно молвите, воины, да только знаю я про опасности те, — спокойно разъяснил он. — И про троллей, и про сарлов, и про берсонлингов, и про многих прочих тварей, живых и мертвых, зело чудовищных телом, да под личинами человеческими прячущихся… Всё знаю… Вскрикнул в испуге второй стражник, отпрянул назад первый, с придыханием выплюнув бранное слово. Закаркала одинокая ворона над домами. Ветер вздувал широкий плащ, открыв пытливым взорам и железную палицу за поясом, и алхимическую сбрую на бёдрах, и медвежьи лапы с когтями, что висели у путника за пазухой. Старик, за мгновения раздавшийся в плечах, сбросивший несколько десятков лет и знатно помолодевший, обвёл кислевитских воинов внимательным, острым взглядом опытного ветерана. На раздувшейся от мышц груди мерцал золотом теперь совсем не чёрный медальон, с лицевой стороны которого скалилась в ехидстве медвежья пасть. — Пустили бы вы меня за ворота, сынки, — закончил он. — Уж я-то не пропаду, а вот гостей иноземных встретить надо. Чтоб не заплутали они и поспели куда надо к сроку важному. — Что ж за гости это такие? — Смог совладать с собой первый стражник, теперь глядевший на старика с нескрываемым уважением и почтением: — Не сочти за любопытство дурное, почтенный, однако ж коль орда собирается, иль войско тёмное, то потребно нам атамана предупредить. Старик, — хотя какой там старик, теперь ему нельзя было дать и пятидесяти, — склонил совершенно седую голову на бок, будто прислушивался к словам невидимого собеседника, и кивнул сам себе. Нахмурился, покачал головой, затем улыбнулся неожиданно и снова кивнул. — В общем, так, сынки. Атаману скажите, пусть третьего месяца отряд держит из воев справных, опытных, разумных, в земли троллей не раз хаживавших, да ждите весточку мою. Глядишь, не придётся-то войну воевать, кровушку проливать, коль поспею я. А про орду заморскую хаоситскую не переживайте, этой дряни быть не должно. То не я, а сам Шатун Батькович сказал! Буде же нам удача благоволить станет, вернёмся к тому сроку мы, да не одни, а с друзьями новыми, числом малым, но силою великой оружно та железно. — Славная весть, — скупо улыбнулся первый воин. — Атаману всё в точности передадим, как ты сказал, и слова Шатуна Батьковича отдельно, как полагается. Но может тебе, почтенный, помощь какая нужна? — И правда, мы хоть домашних кликнем, они вам снеди-то соберут в дорогу, — подхватил второй. — Всяко веселее в пути будет, пока гостей искать станете-то. Путник вновь улыбнулся и головой покачал. Хмыкнул чему-то, рукой махнул. — Не могу я, сынки, идти мне надо. Срок подходит. Ну так пустите? — Пустим, конечно пустим, — засуетились стражники. — Михайло, дурья твоя голова, а ну, раскрывай ворота! Уже когда за спиной вновь ссутулившегося и одряхлевшего старца захлопнулись крепкие створки из морёного дуба, привезенные в Леблю из далеких лесов под Гроводом, оба воина стояли на надвратной галерее и смотрели в спину уходившему в заснеженную пустошь путнику, один — младший, — невзначай осенил гостя божьим знаменем. — Ты чего творишь, дурак? — Накинулся на него старший. — Он, дурья твоя башка, под самим Богом-Медведем ходит, что ему твой Ульрик? — Пускай так, але в тех землях старцу всех наших помощь потребуется, — отбил нападки второй. — Сам знаешь, мрак там сгущается. А так ему и Урсун поможет, и другие… Чтоб гостей, значится, иноземных встретить довелось, и довести без потерь и околоток. Помолчали. Каждый думал о своём. — Считаешь, война будет? — Спросил под конец смены старший — Ратмир, у младшего. — Будет, чего ж ей не быть, — степенно отвечал младший, Богша: — Але Урсун с нами, выстоим. Не впервой. — Не впервой, — эхом откликнулся его напарник. С неба на Леблю падали первые снежинки, грозя уже к ночи замести все следы так и не представившегося никому в городке путника. Жизнь на границе кислевитских земель продолжалась…