Хрустальные мотыльки

      Хонджун сдавливает всхлип и тянется к лицу, тут же обрывая попытку смахнуть слезинку - лучше уж пусть щекочет и обжигает кожу, напоминая о длящемся вот уже пять лет аде. Пять долгих лет, среди которых затерялось до безумия нежное чувство - те самые дикие мотыльки с острыми крыльями где-то глубоко внутри, бьющиеся в агонии страсти и желания, утопающие в вязких как мёд обещаниях в любви, ломающие крылья о хрупкие кости и нежную плоть.       Многозначительного слова хватило примерно на два года, а после...       Обручальное кольцо невыносимо сдавило палец, а может и горло, выбило из юного тела всю жизнь, вытянуло все нервы - по одному, мучительно, зверски; выжало всё - до последней, самой крохотной и самой обжигающей слезинки, которая сейчас застыла на ярком кровоподтёке. Его нежная и такая драгоценная любовь растоптала его и бросила на дно пропасти, к хрустальным бескрылым бабочкам, валяющимся где-то, где давно погасли свечи и мёд стал отвратительным на вкус.       Руки трясутся, реальность словно ускользает сквозь пальцы, оставляя лишь лёгкий шлейф дыма каких-то ягодных противных сигарет, которые мерзко обжигают всё внутри, так, что, кажется, на выдохе понемногу из тела испаряется жизнь. А ощущение эйфории так и не наступает, только едкая зависимость, очередная ловушка своего же больного сознания, которое нежно шепчет "ещё, ты ведь стерпишь и это, тебе ведь нравится это, ты ведь хочешь ещё".       - Я больше не хочу так. Я устал. Правда, очень устал.       Шёпот, срывающийся на беззвучие, режущий оголённые, связанные в тугие узлы, едва ли уцелевшие нервы, бьющий по барабанным перепонкам. Взгляд пустой, замерший в одной точке, словно ищущий ответа в пятне вина на идеально-чистом паркете.       Пепел сыплется на поджатую ногу, пачкая костяшку обтянутую бледной, почти прозрачной кожей. Пальцы трясутся, сжимая переносицу, что невыносимо болит, пробегая по царапине под скулой из которой ещё пару часов назад сочилась кровь, едва дотрагиваясь до синяка на шее. Это его напоминание за верность, жертвенность, святую веру в любовь и такое сладкое для самого себя "он изменится, я обещаю, он... изменится"       Сказал бы кто Киму лет так семь назад, что всё, во что он свято верит приведёт его в этот большой дом, в эту тёмную комнату, наполненную до краёв и одновременно пустую - он бы рассмеялся в лицо в привычной ему манере - с издёвкой, недоверием и высокомерным взглядом - мол, да что вы можете знать обо мне.       Единственный, кто мог знать всё это, единственный, к кому сейчас хотелось - тот, кого он потерял ровно семь лет назад, прямо на своей свадьбе - самый драгоценный для него человек вручил ему подарочный конверт и попрощался с ним коротким поздравлением. Чон Юнхо - только ли хорошим другом он был, или между ними и правда была какая-то особая связь, которую не почувствуешь с кем угодно - сейчас даже смысла не имеет думать об этом, да и номера уже давно нет, а тот, что отпечатался в памяти - вряд ли ещё действенный.       На душе скребут кошки, а лучше бы разодрали кожу острыми коготками, исцарапали плоть и выпустили наружу всю боль, заставили выть, трястись от боли, пытаться сделать что-то, чем сидеть с дотлевшей сигаретой в руках, продолжая съедать себя.        - Мне так не хватает тебя, Юнхо. Мне так много нужно тебе рассказать.       Хонджун тушит окурок о паркет и ложится, поджимая ноги и чувствуя себя маленьким и беззащитным, измотанным, таким безжизненным и зависимым. Хотелось бы надеяться что это всего лишь кошмарный сон, просто затянувшийся, лет примерно на пять.       " - Ты первый и единственный человек, которого я так люблю, который делает меня настолько счастливым, что я... - Я верю. - Тихо шепчет Хонджун, прикладывая указательный палец к губам мужа, тут же смущаясь от нежного поцелуя, едва касаясь нежной фаланги влажными губами, а потом целует сам - долго, нежно, вкладывая всю свою любовь к одному единственному человеку в этой крохотной вселенной, чувствуя как внутри срываются в бешеном полёте беспокойные мотыльки, заставляя дрожать от безумной, опасной смеси эмоций. - Ты мой нежный цветок. Ким смеётся и переплетает пальцы, со всей наивностью глядя в глаза мужчины над ним: - Цветок? - Самый прекрасный. - Длинные пальцы убирают растрепавшуюся влажную чёлку со лба юноши, где через секунду остаётся трепетный поцелуй. - Я буду любить тебя всегда."        Если он и был цветком - то лишь тем, который сорвали чтобы погадать на "любит - не любит" - сломав изумрудно-зелёную ножку, поначалу любуясь нежными лепестками винного цвета, но, когда осточертело - по одному отдирая лепестки и считая: "Может всё же любит?"       Не любит.       Всё, чем можно было любить - дотлевает сегодня, вместе с застывшей слезинкой, с потушенной сигаретой, с разбросанными в беспорядке вещами и разбитой в паре сантиметров от головы Кима бутылкой каберне.       "- Твоё смущение - это так красиво... Джун кусает нежную кисть, сдерживая очередной стон, прогибается и хнычет, просит ещё и ещё, раздвигает ноги и стыдливо отводит взгляд - его это безумно возбуждает. - Такое яркое... Цвета спелой вишни на твоих щеках, когда ты смотришь в сторону и хочешь больше, - мазок пальцем по щеке, будто невзначай, - цвета сочной зелени этого постельного белья, которое ты ещё немного и порвёшь, - довольная усмешка, и Ким откровенно сказать теряется - наглые хлюпающие звуки между его ног тонут в таких интимных словах, которые значат для него очень много, а приятная нега по телу от каждого движения заставляет метаться, судорожно пытаясь насадиться и тут же сжимая член у основания, пытаясь закончить невыносимую пытку. - Цвета нашей первой ночи вместе. - Пальцы скользят по чёрной кружевной подвязке - особой слабости Кима, которая уже давно не на бедре, а болтается где-то чуть ниже колена, щекоча покрытую поцелуями кожу."       Брюнет едва поднимает голову, глядя на сплошную серость за окном - слякотная зима, мелкий дождь, однотипные чёрные зонты с редким вкраплением цвета - вот какой стала его жизнь - тусклой, обесцвеченной, цвета грязного кварца, валяющегося в кучке пепла.       Слишком наигранно, слишком ненатурально, слишком паршиво звучат эти сравнения цвета от него, который спустя пять лет в точности помнит каждое сказанное с такой любовью слово, но сам связать не может и пары.       - Оставь меня в покое.       Тяжёлые веки медленно опускаются, измотанное сознание даёт явный сбой, позволяя сну, даже скорее забвению поглотить хрупкое тело, лежащее на полу, буквально в одно мгновение.