Космос для тебя

В ушах стоит звон, и Вильгельм морщится. Лицо что-то щекочет, а на тело давит небольшой вес. Это все равно не заставляет открыть глаза. За секунду все быстро меняется: вот есть приятное тепло, потом вмиг оно пропадает и возвращается. Становится даже жарко, но от этого чувства не хочется скрыться. Наоборот, уткнуться и прижаться, чтобы получить больше. Вильгельм так и делает. Зарывается носом и слышит тихий смех. — Эй, — ласковый голос зовет его, и кажется, что это прекрасный сон. — Прости. — За что? — Вильгельм не понимает, почему слышит извинения. Все же ведь хорошо, верно? Они даже поговорили прошлой ночью и что-то для себя решили. Симон остался с ним. Он рядом, в его постели, и его полуобнаженное тело сейчас согревает. Это же ведь правда не сон? Чтобы удостовериться, Вильгельм открывает глаза и надеется, что картинка перед ним не исчезнет и что окажется реальностью. Симон действительно лежит напротив и улыбается, и Вильгельм утыкается прямо в его нос. — Я забыл выключить будильник, так что сейчас только семь утра. — Скоро на учебу, — Вильгельм вновь закрывает глаза и собирается уже недовольно промычать от неготовности сидеть весь день на учебе, как Симон успокаивает: — Сегодня суббота. И делает это не только словами, но и действиями. Кончиками пальцев проводит по щеке, так осторожно, будто боится спугнуть или нарушить идиллию. Укладывает ладонь, поглаживая скулу, и трется носом о нос. Вильгельм задерживает дыхание. Невозможно все это ощущать и сохранять привычный ритм сердцебиения. Он вчера был готов заплакать, когда Симон целовал его лицо, и сейчас не сдержится, если тот продолжит его касаться. Вильгельм уже понял, что рядом с Симоном становится слабым, но это хорошая слабость. Нужная. Он всегда был недоступным, не подпускал никого близко к себе и не готов был откровенничать, но за одно мгновение это все эти баррикады разрушились. Будто раскололи панцирь, оставили беззащитным, но рядом с Симоном хотелось быть таким. Хотелось не сдерживаться, шептать ужасно романтичные вещи, обнимать и стеснять комплиментами. Хотелось искренне смотреть в глаза и не бояться отвести взгляд влюбленного идиота, каким он себя и считал, потому что накрывало огромной волной. Накрывало так сильно, что невозможно было выбраться. Он наконец признал, что нет ничего страшного в том, чтобы быть слабым для кого-то. В прошлом бы не позволил чувствам взять контроль, но сейчас полностью им доверился, и, кажется, сделал все правильно. Симон впервые целует его сам. Прижимается губами и застывает, словно запечатлевая момент. Вильгельм обвивает его талию рукой и старается притянуть еще ближе к себе, хотя они и так в одной кровати лежат, соприкасаясь кожей. — Давай проведем так весь день? — спрашивает Вильгельм, когда Симон утыкается в его шею и продолжает водить пальцем по щеке. Он готов пролежать в его объятиях двадцать четыре часа. — Вилле, — вновь зовет его Симон, и Вильгельм в очередной раз зажмуривается, пока это еще незаметно. Его так называют друзья, но это звучит больше с сарказмом или с желанием пошутить. Называет и брат, когда понимает, что тот что-то скрывает, и это хитрое обращение, чтобы вывести его на чистую воду. Обращение Симона совершенно другое. Оно мягкое, убаюкивающее, сладкое, и от него будто разрывает на части. — Мы не можем весь день лежать. — Почему? — абсолютно резонный вопрос, потому что нет причин и весомых аргументов вылезать из теплой постели сегодня. — Нужно прогуляться, чем-нибудь заняться, иначе мы врастем в матрас. — Твоя активность меня убьет, — Вильгельм тяжело вздыхает и прижимает Симона еще ближе, чтобы точно не было шансов вырваться и сбежать. — Я готов согласиться только на прогулку до ближайшего кафе, чтобы взять завтрак и вернуться в кровать. Симон смеется, еще ворчит какое-то время, но все же соглашается с распорядком дня.

***

Они засыпают и просыпаются вместе, и выходные проводят именно так: за просмотром фильмов и разговорами обо всем на свете. Они делятся воспоминаниями, некоторые из которых звучат как постыдные истории, о которых никто не должен был знать, но маленькие секреты становятся частью одного из вечеров. И говорить об этом оказывается легко. Доверие выходит на новый уровень. Все идет размеренно. О случае с дракой больше никто из них не вспоминает, хотя иногда Симон все же целует ладони и спрашивает, все ли в порядке. В ответ видит мягкую улыбку и чувствует поцелуй в лоб, как доказательство, что все позади. Вильгельм ценит каждый момент. Когда Симон кладет свою голову на плечо во время просмотра фильма, когда засыпает с рукой в волосах Вильгельма, потому что это успокаивает, и когда после пробуждения он шепчет «доброе утро», даже если оно таковым не является, и идти на учебу совершенно не хочется. Все это приобретает смысл, каждая мелочь, и Вилле за них цепляется. — Покатаемся завтра? — через несколько дней неожиданно спрашивает Симон, когда они в очередной раз проводят время перед сном за просмотром глупого шоу. Вильгельм чувствует, как чужое сердце сильнее забилось ему в ребра. — Ты хочешь провести ночь, катаясь на мотоцикле? — он переспрашивает, потому что не уверен, что конкретно имел в виду Симон. Вдруг Вильгельм не так понял? Они не выполняли задания почти две недели и никуда не выбирались, да и как будто это было уже неважно. Не требовалось что-то доказывать, игра закончилась. — Именно это я и сказал, — Симон усмехается и ставит на паузу передачу, чтобы звук не мешал разговору, и нависает над Вильгельмом. — Вау. — Ты удивлен? — Симон хитро улыбается, замечая замешательство. — Я думал, ты больше никогда не сядешь на мотоцикл. — Вообще-то у меня есть незакрытый гештальт, — продолжает Симон, и Вильгельм все так же ничего не понимает. — В прошлый раз всю поездку я провел, зажмурив глаза, поэтому по-настоящему так и не испытал всех эмоций, — признается Симон. — Ты жульничал! — Вильгельм вскакивает, и уже Симон оказывается под ним, начиная громко смеяться. Он столько молчал и сейчас уже не мог сдерживаться. Тогда он струсил, хоть и не признался в этом, но сейчас был готов к новой поездке и уже точно с открытыми глазами. Он не мог не попробовать увидеть мир глазами Вилле. — Это не жульничество! — Признаюсь, это было подозрительно, что ты тихо сидел. Вот, оказывается, в чем было дело. — Поэтому я и хочу еще раз. — Уверен, что теперь не испугаешься? — подкалывает Вильгельм и получает толчок в грудь. — Ладно-ладно. Я понял, ночная поездка так ночная поездка.

***

Это всего лишь второй раз, когда они сбегают после комендантского часа, но Симон чувствует себя намного увереннее, а сама ситуация как будто становится привычной. Они преодолевают все тот же маршрут до соседнего города на автобусе, и этот путь будто уже отпечатался в сознании на всю жизнь. Впечатления с той ночи были все еще яркие, запомнилось все до мелочей, и Симон даже может сказать, что за это время изменилось в окружающей обстановке. Единственное, что не остается в памяти, то, как правильно застегивается шлем, поэтому Симон пыхтит и пытается вновь разобраться самостоятельно, но в итоге сдается и дает все сделать мастеру своего дела. Вильгельм не может удержаться от очередной шутки, и Симон резко опускает ему забрало, чтобы тот больше не выпендривался. — Помнишь наш знак? — уточняет Вильгельм, когда садится на мотоцикл и чувствует обвивающие его руки. В качестве подтверждения по груди несильно ударяют два пальца. Симон сжимает куртку крепко. Даже сейчас страшно, но он пообещал в первую очередь себе, что попробует по-настоящему понять весь кайф мотогонок. Рядом человек, которому он доверяет еще сильнее, чем в первый раз, и постепенно чувство спокойствия заполняет грудную клетку. Вильгельм выезжает на шоссе и увеличивает скорость. Симон какое-то время позволяет себе часто моргать, не понимая, куда лучше и правильнее смотреть. Все расплывается, невозможно сфокусироваться, из-за чего появляется рациональное желание прикрыть глаза, чтобы не кружилась голова, но быстро приходит осознание, что нужно смотреть четко вперед. Симон буквально чувствует скорость и видит ее, так как мотоцикл несется с бешеной скоростью. Главной остается только дорога, а все остальное смешивается в одну темную, почти черную, массу, неважную для восприятия. Симон быстро привыкает к новым ощущениям и улыбается. Эйфория накрывает на считанные секунды, чувство страха не исчезает, но сильно притупляется, и на короткое время приходит понимание, что испытывает Вильгельм, когда садится за руль. Как и в тот раз, они останавливаются рядом с заправкой. — Что скажешь, жулик? — шутит Вильгельм, но Симон даже не находит ироничного ответа. Только улыбается и смотрит горящими глазами, как будто осуществил главную мечту. — Чувство, что сейчас проломит грудную клетку от эмоций, — Симон запрокидывает голову к небу и шумно выдыхает. Хочется кричать, как хорошо. Хочется высвободить впечатления, от которых тесно внутри. Вот, оказывается, что Вильгельм испытывает каждый раз. Вот почему это так увлекает, и невозможно уже отказаться. — Это невероятно, — тихо произносит Симон, все еще смотря на ночное небо, и Вильгельм непроизвольно поднимает взгляд. Полумесяц ярко светится над ними, и неизвестно, Симон имеет в виду его или же прошедшую поездку. — Иди ко мне, — зовет его Вильгельм и тянет за края ветровки. — Хочу еще, — шепчет Симон в щеку. — Ты такой ненасытный, — шутит Вилле и обнимает крепче. Он может представить эти эмоции. Знает, какую силу они имеют в первый раз и как появляется потребность повысить концентрацию. Если Симон попросит, они будут ездить всю ночь и встречать рассвет в дороге. Целоваться на каждой заправке, сочинять легенды, дарить друг другу звезды, искать уже знакомые созвездия или вообще придумывать свои. Обмениваться едкими ответами, а потом в голос смеяться и толкать в грудь, чтобы в следующую секунду оказаться в крепких объятиях. Симон утыкается в шею холодным носом. Ерзает, чтобы зарыться глубже в ворот толстовки, и целует разгоряченную кожу. Тут же появляются мурашки от контраста температур. Поцелуи становятся настойчивее, и Симон переходит на подбородок, умудряясь укусить. Вильгельм хочет поймать его губы, но Симон неожиданно опускается на колени и хватается за край штанов. Бесцеремонно и без раздумий тянет за молнию, дрожащими руками расправляется с пуговицей, вокруг которой так некстати обвивается нитка. — Черт, — Симон начинает смеяться, потому что с первого раза задуманное эффектно сделать не получается, и казус с расстегиванием штанов немного портит атмосферу. Это действительно выглядит комично, и Вильгельм не может не улыбнуться, а еще задаться вопросом, какого черта Симон собирается делать. Нет, его намерения максимально понятны и прозрачны, люди не просто так становятся на колени перед другим человеком в такой опасной близости от паха, но все же. Симон собирается отсосать ему на парковке? Симон? Кудрявый ангел с теплыми карими глазами, который когда-то боялся вообще связываться с плохим парнем. Человек, который никогда бы — конечно, только в мыслях Вильгельма — не решился на безбашенный поступок, оказался той еще оторвой. Тем еще нарушителем порядка, потому что в данный момент рушил все внутри Вильгельма своими действиями. Все его убеждения о скромности испаряются, когда Симон наконец стягивает штаны, которым после проделанных манипуляций по вызволению пуговицы явно понадобится ремонт, и спускает до колен. Горячие губы тут же обхватывают головку, и Вильгельм сжимает челюсть. Каждое движение остро отзывается внизу живота, каждый миллиметр тела становится чувствительным. Симон не спеша начинает двигать головой, руками держится за колени Вилле, чтобы попытаться взять глубже и зафиксировать голову в одном положении. Футболка, выглядывающая из-под толстовки, мешает, и Вильгельм приподнимает ее за края. Это привлекает внимание Симона, и он поднимает взгляд выше, цепляется за оголенную кожу живота, а потом глаза встречаются с глазами, и в этот момент внутри происходит настоящее крушение. Запрещенный прием, так делать нельзя, но Симон охотно этим пользуется. Он знает, какое влияние оказывает, стоит только посмотреть, и сейчас Вильгельм задыхается от возбуждения и грязноты ситуации. Они, черт возьми, на каком-то шоссе, Симон без стеснения делает минет и специально высовывает язык, чтобы вновь медленно насадиться на член и лишний раз дать убедиться, как правильно быть в нем. Как хорошо чувствовать его вокруг себя, как идеально он смотрится на коленях и как до мушек перед глазами хочется податься бедрами вперед и почувствовать горячее дыхание в паху. Симон старается удержать себя, взяв глубже, хмурится, но продолжает смотреть так, будто он самое невинное создание на планете. Это выглядит так хорошо, так изводит и доводит одновременно, что хочется взвыть. Громко и по-настоящему, запрокинуть голову, отпустить себя, чтобы голос эхом разнесся по всей дороге, потому что Симон заслуживает знать, что он хороший мальчик и делает все правильно. Вильгельм запускает руку в его волосы, нежно поглаживая и слегка оттягивая, чтобы кудри не падали на лоб. Симон все так же смотрит снизу вверх, в уголках глаз выступают слезы, он так старается, и Вилле поощряет его прикосновениями. Когда заглатывать становится труднее и перестает хватать воздуха, Симон резко отстраняется и тянет за собой ниточку слюны. Вытирает рукавом толстовки, бормочет глупое «извини», видимо, боясь, что это выглядит как-то некрасиво, но в этот момент Вильгельм хочет поцеловать его сильнее прежнего. Помогает встать, обвивает талию рукой и прижимает к себе. — Ты можешь… продолжить рукой, пожалуйста, — уверенность куда-то пропадает, и Вильгельм чувствует себя таким стеснительным идиотом, который просит своего парня помочь ему кончить и боится сказать это вслух. Симон молча обхватывает член холодной ладонью, и Вилле все-таки не сдерживается и скулит: совершенно по-другому ощущается это прикосновение. — Прости-прости, — вновь извиняется Симон, уже, видимо, за холод. — Все хорошо, продолжай, — Вильгельм прячет лицо в изгибе шеи. Целует, кусает, зализывает. Чувств вмиг становится слишком много. Разрядка приходит быстро, и Вильгельм глушит стон, впиваясь губами в кожу. Тело слегка дрожит, и главное сейчас — удержать и себя, и Симона, который наваливается всем телом и чувствует такую же ослабленность. Мотоцикл становится отличной опорой, и Вильгельм стоит только благодаря ему. — Я не подумал о том, что после этого нам нужно будет чем-то вытереться, — Симон хихикает и выглядит совершенно счастливым, как будто сделал самую большую и лучшую шалость в мире. — Признайся, что поездка на мотоцикле была лишь предлогом, чтобы мне отсосать, — Вильгельм находит силы говорить, но голос кажется слишком тихим и охрипшим, а глаза безостановочно бегают по лицу. Тяжело после такого за секунду привести себя в порядок, и Симон, глядя на замешательство, лишь шире улыбается. — Вообще-то это не входило в мои планы, но адреналин оказал на меня сильное воздействие. — Ты все еще не умеешь врать, — Вильгельм смеется и притягивает к себе, чтобы поцеловать.

***

Симон становится смелее и просится на ночные вылазки чаще обычного, будто он действительно познал прелести гонок. Вильгельм не может ему отказать и вдобавок ко всему дает примерить ту одежду, в которой обычно ездит сам. В одну из поездок Симон надевает его куртку, а на руки специальные перчатки, отобранные в шуточной борьбе под высказывания «зачем они тебе?». Конечно, Вильгельм понимает, что Симону хочется по-настоящему почувствовать себя в его «шкуре», в привычной для него обстановке, и раз его парень популярный мотогонщик, почему бы не воспользоваться шансом? Симон до сих отчаянно жмется к нему во время каждого заезда, но это чувство ни за что не хочется менять. Симон стал увереннее, безусловно, но осталась эта необходимость чувствовать друг друга, и Вильгельм уже забыл, каково ездить в одиночестве. Когда никто не упирается в твою спину, когда не ощущаешь чужого сердцебиения и крепких рук на груди. Гонки и до этого были частью жизни, сейчас же они — все. Теперь в них есть Симон, и это совершенно другое чувство. Когда один рассекаешь город, в голове пустота. Только дорога впереди и расплывающиеся огни. В такие поездки нужно оставить всего себя и обнулиться, чтобы к конечной точке приехать уже абсолютно другим. Когда за спиной любимый человек, все кардинально меняется. Эйфория от скорости смешивается с влюбленностью, и в совокупности это дает такую мощную дозу, что на ходу хочется закричать от счастья. Вильгельма гонки окрыляли, а теперь он буквально стал чувствовать крылья за спиной. Они мягко обнимали и придавали еще больше уверенности. — Все еще не понимаю, как тебе не страшно, — на одной из остановок говорит Симон и пробует себя в качестве водителя. Копирует жесты Вильгельма: наклоняется чуть вперед и жестко обхватывает пальцами руль. — Я никогда не боялся, — и это правда. — У тебя все еще есть страх? — За тобой мне не страшно, — отвечает Симон, все еще пытаясь приноровиться к мотоциклу. — Я бы не смог один. Почему-то от его слов сердце пропускает удар, и Вильгельм улыбается. Так непривычно видеть Симона, сидящего впереди в качестве водителя. — Хочешь испытать то же, что и я? В рамках безопасности, конечно. Мы никуда не поедем, — предлагает Вильгельм, и Симон охотно кивает. Эта идея пришла в голову только что. Почему бы не воплотить ее и не попробовать другие ощущения? Вильгельм садится сзади и обнимает за талию, весом тела надавливает, призывая опуститься чуть ниже. — Не расслабляйся, держи спину, — шепчет на ухо и координирует все движения. — Не впивайся так в руль, иначе пальцы быстро устанут и онемеют. Держи легко, вот так, — невесомо касается рук, только направляет и позволяет самостоятельно разобраться с управлением. Симон все равно напрягается, представляя поездку по-настоящему. Хоть Вильгельм и не видит сейчас его лицо, но он уверен, что тот максимально сосредоточен. — Сделай глубокий вдох, выдох и представь, что мотоцикл тронулся с места. Теперь они поменялись местами. Теперь Вильгельм вжимается в спину, позволяет себе положить голову на плечо и закрыть глаза, представляя, как все несется мимо. Это такое же приятное чувство, как и быть за рулем, только теперь он в полной мере может понять, что испытывает Симон. Ту самую безопасность. Они оба в безопасности рядом друг с другом.

***

Вильгельм задерживается в библиотеке — шутки про усердную учебу все еще актуальны по такому случаю — и возвращается в комнату после комендантского часа. Симон лежит в своей кровати, как всегда. Болтает ногами в воздухе и играет в какую-то игру на телефоне. Он не сразу слышит, как открывается дверь, видимо, находясь в наушниках, и Вильгельм, чтобы не напугать, медленно подходит сбоку. Симон кидает на него быстрый взгляд и возвращает внимание к экрану телефона, на котором несколько машин мчатся по трассе. Не Mario Kart, но все равно тренировка, и Вильгельм от мысли, что они возможно в будущем смогут вместе сыграть и посоревноваться в игре детства, улыбается. Он залезает на Симона сверху, чем явно мешает, потому что тот ойкает, и машина врезается в бортик. Целует в щеку, шею, зарывается носом в футболку. Его футболку. Ту самую, на которую когда-то Симон положил глаз и думал, что останется незамеченным. На ней все еще запах Вилле, хоть стиралась она неоднократно, и мысль, что Симон надевает ее практически всегда, кружит голову. Запах смешивается с запахом Симона, его кожи, геля для душа, и аромат кокоса оседает на ткани. Вильгельм глубоко вдыхает, сжимает талию и сдерживает себя от желания укусить. Впиться в каждый миллиметр и оставить метку. Так сильно дурманит. Симон вытаскивает один наушник, в нем слышится, как машина нескончаемо влетает в ограждения. Пальцы соскальзывают с пульта управления, и концентрироваться на игре становится тяжелее, особенно когда Вильгельм запускает руки под футболку и целует спину. Симон окончательно откладывает телефон, понимая, что раунд невозможно будет закончить в данных обстоятельствах. Вильгельм спускается еще ниже, языком скользит по пояснице и оттягивает резинку штанов. Когда поцелуи переходят на ягодицы, он слышит над собой громкий голос: — Подожди-подожди! — Симон крутится и поворачивается на бок, приподнимаясь на локте. — Что ты хочешь сделать? — Очевидно, вылизать тебя, — отвечает Вильгельм без стеснения и видит, как расширяются зрачки Симона от его слов. Кадык дергается, рот приоткрывается, но сказать ничего не получается. Симон выглядит очаровательно. Такой непонимающий, растерянный и обескураженный, что можно даже услышать, как работают шестеренки в его голове при обдумывании идеи. — У меня такого не было прежде. — Получается, я буду первым, — Вильгельм приближается к нему и шепчет в самые губы, и, боги, как же он любит смущать, и если кожа человека могла бы за секунду стать цвета помидора, то Симон определенно бы сейчас был им. Такая реакция заводит, потому что Вилле уже достаточно хорошо знает Симона: тот на самом деле не такой, каким может показаться на первый взгляд. И именно он будет первым, кто предложит какое-то разнообразие в их сексуальной жизни, и он будет просить больше, и определенно он будет громче, когда Вильгельм будет входить в него до предела. Он уверен, что так будет. Он уверен, что они будут в будущем, что оно у них есть. Почему-то именно сейчас Вильгельм об этом задумывается. Мысли кажутся серьезными, намерения обретают очертания. — А это не странно? Ну, все это действие? — забавно, как Симон оттягивает момент, пытается добраться до истоков этого желания и так тщательно обходит словосочетание «вылизать задницу». Вильгельм не может сдержать улыбку, когда смотрит в невинные глаза. И этот человек неделю назад отсосал ему на заправке без зазрения совести и каких-либо мыслей. — Сим, я сильно тебя хочу, и это мой способ показать тебе это. Если до этого зрачки Симона были расширенными, то сейчас глаза стали окончательно темными, а сам он впал в подобие гипноза. Смотрит неотрывно и моргает только через несколько секунд, которые кажутся вечностью, растворяясь в абсолютной тишине. Черт, Вильгельм его хочет. Хочет так, что готов вылизать его. Он мог просто отсосать ему, они могли бы друг другу подрочить. В конце концов, попробовать фроттаж или что-то подобное, но Вильгельм буквально собирается коснуться его задницы языком, и это так кружит голову, что Симон вот-вот потеряет сознание, и нужна какая-то точка опоры, лишь бы не сойти с ума. Хоть он и так полулежит, и падать некуда, кажется, что сейчас ничто не способно удержать его тело. — Хорошо. Давай попробуем, — после долгого зрительного контакта отвечает Симон, кивает много раз и целует. Это как с поездкой на мотоцикле — просто довериться, и у Симона нет причин этого не сделать. Он полностью расслабляется, когда Вильгельм перенимает инициативу, поцелуями смещается на шею, плечи, оттягивает в сторону футболку, чтобы коснуться кожи беспрепятственно. Он все делает правильно и хорошо, как и всегда, не дает ни в чем засомневаться, и Симон чувствует себя таким желанным, как ему и говорили, что поджимает губы и сдерживает стон. Вильгельм вновь задирает футболку, языком скользит у резинки штанов и щекой трется о полувставший член. Симон чувствует первую волну стыда, потому что ему, черт возьми, мало нужно, чтобы возбудиться. Он уже достаточно взрослый, но когда Вилле обхватывает член губами через ткань, словно специально дразнит, а потом резко переворачивает на живот, то контролировать себя становится сложнее. Пальцы медленно тянут штаны вместе с трусами вниз, Симон чувствует, как кончики пальцев касаются его бедер. В какой-то момент Вильгельм останавливается, сняв белье лишь на половину, и Симон совершенно не хочет думать, что эта заминка была только для того, чтобы рассмотреть его задницу. — Можешь немного раздвинуть ноги и приподняться? — просит Вильгельм и явно хочет, чтобы Симон утратил способность дышать и скончался на месте. Закрыв глаза, он выполняет просьбу и неуверенно передвигает ногами. — Я еще говорил подняться, — отвечает на его действия Вильгельм, и Симон буквально чувствует, как тот улыбается. Совершенно невозможный человек. Ужасный и потрясающий одновременно. Симон может только прогнуться и отпятить задницу. На большее совести не хватает, но и этого кажется вполне достаточно, потому что в ответ не следует никаких колкостей и просьб. Вильгельм вообще больше ничего не говорит, раздвигает ягодицы и скользит языком. Симон сжимает край одеяла и подается вперед, желая взять хотя бы несколько секунд передышки. Ощущений вдруг становится слишком много. Его коснулись всего один раз. Один гребаный раз, которого было достаточно, чтобы стон застрял в горле. Вильгельм сжимает бедра сильнее и тянет на себя, возвращая тело в прежнее положение и не собираясь давать тайм-аут. Он только начал и собирался взять от процесса все. Проводит языком от мошонки ко входу, вылизывает края и крепко держит, пока Симон дергается в его руках. Никогда прежде он не испытывал подобного. Представить не мог, как это может быть, и сейчас готов был признаться, что чувствовать язык Вилле было приятно. Он не скажет это вслух, — боже, он не слишком смелый для таких заявлений — он мысленно сдается, принимая поражение. Это все еще ужасно смущает, это все еще кажется странным, это все еще хочется осознать, но сам факт, что они практикуют вместе такие вещи, отзывается новой волной возбуждения. Симон шумно выдыхает и зажмуривается, когда Вильгельм специально добавляет больше слюны и размазывает пальцем, из-за чего раздается хлюпанье. Ему так хочется узнать, что испытывает Вилле, увидеть его, пусть это и вызовет тахикардию и жар во всем теле. Нужно всего лишь повернуть голову вбок, чтобы столкнуться взглядами. Вильгельм моментально чувствует, как на него смотрят, и даже не пытается ухмыльнуться, вызвав румянец на щеках. Нет, он абсолютно другой, и помутневший взгляд говорит об этом. Симон не видел его еще таким возбужденным. Если бы у него был личный демон, им определенно бы стал Вильгельм. Он вытягивает язык, широко лижет по ложбинке, собирая стекающую слюну, и кусает за ягодицу. Симон неосознанно подмахивает бедрами, потому что хочется вернуть ощущения там, где они были. Он сам уже безбожно течет, и под собой становится мокро из-за прекама, тянущегося тонкой ниточкой. Вильгельм целует ягодицы, сжимает в ладонях, оставляя следы от ногтей, но Симону этого мало. — Чего ты хочешь? — спрашивает Вилле, замечая легкое замешательство. Симон под ним скулит и вертит задницей, лишь бы его поняли. Он всего лишь хочет, чтобы Вильгельм вернул язык, чтобы все слизал с него. — Можешь… пожалуйста, еще, — он никогда не произнесет это. Он не сможет попросить. — Что еще, Сим? — Продолжи, ну, пожалуйста. — Я не понимаю, чего ты хочешь. Симон его ненавидит. И определенно пожалеет о своих действиях, и он провалится под землю, но это будет потом, а пока им руководит лишь одно желание. Он вцепляется в волосы Вильгельма и заставляет упереться лицом в задницу. Постыдный стон все-таки срывается с губ. Об этом тоже придется подумать в дальнейшем, потому что стены в комнате все еще тонкие и не приобрели способность заглушить любой звук. Становится плевать на все и всех, когда оргазм так близок, и Симон ни за что не уберет руку. Он решает погладить Вилле по голове, как бы смягчая хватку и извиняясь за резкость, но отдать ему секунды контроля он не сможет. Симон встает на колени, выгибается сильнее, самостоятельно насаживаясь на язык, и ему хватает несколько раз провести по члену, чтобы кончить, зажав рот одеялом. Даже когда рука перестает давить на затылок Вильгельма и полностью расслабляется, тот не останавливается, и, видимо, собирается довести до дрожи. Ноги разъезжаются, держать себя становится труднее, и Симон переворачивается на спину, стараясь не вляпаться в собственную сперму. — Не смотри на меня, — он тут же закрывает лицо ладонями и оттягивает футболку, чтобы та хоть немного прикрывала пах. — Я не смотрю, — Вильгельм ложится рядом, и он не может не скользить взглядом по телу. — Я знаю, что смотришь. — Ты только что вжимал мое лицо в свою задницу и чертовски горячо стонал, а теперь стесняешься смотреть мне в глаза? — Вильгельм тянет Симона за руки, чтобы тот убрал их от лица и наконец взглянул на него, но вместо этого тот закатывает глаза и собирается отвернуться на другой бок. — Ладно, прости. Вильгельм смеется и прижимает к себе, пока Симон не успел перевернуться. Целует в щеку, утыкается в нее носом и вдыхает уже полюбившийся запах кожи. — Тебе же понравилось? — тихо спрашивает он, будто боится спугнуть. В ответ слышится короткое «угу», Симон оставляет поцелуй на лбу и ложится удобнее, чтобы посмотреть в глаза. Вилле не может сдержать улыбки от вида того, каким смущенным тот выглядит. — Я лягу сегодня с тобой? — Ты можешь даже не спрашивать. Я не против, чтобы ты переехал в мою кровать на все время, — отвечает Вильгельм, и Симон тихо хихикает, уткнувшись в плечо. Нет, он действительно хочет, чтобы Симон проводил с ним каждую ночь. Хочет больше совместных моментов, времени друг с другом. Вместе встречать день и провожать его. — Просто лучше отнести одеяло в прачечную, пока его еще возможно отстирать, — говорит Симон, намекая на пятно спермы рядом с ними, и теперь Вильгельм не может сдержать громкий смех.

***

— Как думаешь, звездное небо хорошо бы смотрелось в комнате? — спрашивает Вильгельм, глядя в потолок. Симон лежит на его плече, можно почувствовать его горячую кожу. Уже невозможно представить себе ночь, которая прошла бы как-то иначе. Вильгельм теперь засыпал только с ощущением тепла под боком. — Что ты задумал? — Симон спрашивает полусонно, водит пальцем по груди и трется щекой о плечо, чтобы удобнее устроиться. Во сне он все равно будет ворочаться, сползет на подушку и отвернется, что не утаится от внимания Вильгельма. Он обнимет со спины, зароется носом в волосы и прижмет к себе так близко, что можно будет почувствовать каждый позвонок. Это его успокоение и своеобразная колыбельная. — Ничего криминального. Просто купить проектор и вывести звезды прямо на потолок. Представь, будем засыпать под маленьким личным космосом. — Личный космос. Звучит красиво, — Симон приподнимается на локте и заглядывает в глаза. Вильгельм не сразу отрывает взгляд от белоснежного потолка их комнаты, на котором действительно бы хорошо смотрелось ночное небо. Изучать созвездия стало уже традицией. Было еще несколько поездок на мотоцикле, и всегда они задирали головы и смотрели в черноту, где сверкали крошечные точки, и у всякой была какая-то своя история. Симон каждый раз смотрел, как в первый, улыбался и восторгался, потому что это было его страстью. Страстью Вильгельма был Симон. Он был его маленьким личным космосом, на который он мог смотреть в любое время. Даже прикоснуться к нему, поцеловать, прижать к себе. Это все было реально, и где такое чудо можно еще найти? — Ты бы мог в любое время рассказывать про звезды. — У меня не такой большой запас знаний, — Симон смеется, и Вильгельм понимает, что он слышит свой космос. Его смех, даже стон. У космоса красивый голос. — Я готов слушать все на повторе. Хочу, чтобы ты просто был рядом, — Вильгельм проводит по щеке, гладит большим пальцем по скуле и чувствует на своей коже улыбку. Симон смотрит на него с такой нежностью, что бегут мурашки, и их даже не хочется скрывать или как-то оправдываться. Вильгельм уже давно сдался. Он принял свою слабость, признался самому себе и собирался это сделать вслух. — Ты мне нравишься, Сим. Возможно, даже больше, чем ты можешь себе представить, — говорит почти шепотом, и кадык дергается от слов. Рука все еще на щеке Симона, потому что это уже необходимость — держать и чувствовать его. И потому что так как будто легче, как будто это помогает справиться с учащенным сердцебиением. — Вилле… — Нет, подожди, — Вильгельм тут же обрывает, мотает головой и закрывает глаза. Нужно собраться с мыслями, решиться все сказать. — Когда мы сбегали в самую первую ночь, ты сказал, что не хочешь, чтобы с тобой игрались. Знай, что я никогда не делал этого, никогда не использовал. И я все еще хочу узнать тебя ближе, попробовать твои фирменные макароны и сделать все, что мы когда-либо обсуждали. Он никогда так открыто ни с кем не говорил. Никогда не делился своими чувствами, словно на это был запрет, но сейчас он настолько был ими переполнен, они давили на грудную клетку, что сдерживаться было невозможно. — Вилле, все хорошо. Ты мне тоже сильно нравишься, — Симон успокаивает мягким и добрым голосом, замечая волнение. Свою руку кладет на щеку Вильгельма и наклоняется, чтобы коротко поцеловать и остаться в таком положении еще на несколько секунд. Просто прижаться ко лбу и прочувствовать момент. — Для меня правда было важно это услышать, потому что я боялся. — Чего? — Что это все в рамках игры, — честно признается Симон, и теперь Вильгельм ощущает его волнение. Оно бьется ему в ребра. — Для меня все, что происходило между нами, серьезно. Я не хочу тебя терять, — он прижимает ближе к себе. Держит так крепко, будто все может исчезнуть в любой момент. — Я никуда не уйду, — Симон целует в солнечное сплетение, кладет голову на грудь и позволяет зарыться в его кудряшки, которые Вилле так любит перебирать перед сном. — И когда ты понял, что я тебе нравлюсь? — Как только увидел. — Так не бывает, Вилле, — Симон вновь смеется. — Бывает, — тут же отвечает ему Вильгельм, потому что так и было на самом деле. Что-то ёкнуло внутри с первого взгляда. — Ты был таким красивым и недовольным одновременно. — Прости, плохие парни не входили в мой план, — Симон, как всегда, закатывает глаза и издевательски смотрит, но теперь это выглядит совершенно иначе, по-доброму. За сарказмом уже не получается скрыть настоящие эмоции. — Все еще считаешь меня плохим? — Разве что чуть-чуть. — Мне кажется, плохие парни — твоя слабость, иначе как объяснить, что ты в моей кровати, — самоуверенно отвечает Вильгельм и вновь слышит смех, когда резко переворачивает на спину и целует. Симон под ним млеет, отвечает охотно и позволяет прикасаться к каждому сантиметру кожи. Каждый поцелуй нежный и любящий, и Симон чувствует себя таким защищенным, что полностью отдается рукам Вильгельма и точно знает, что этот человек никогда не сделает больно. — Придешь на игру через неделю? — уткнувшись в шею, шепчет Вильгельм и постепенно проваливается в сон. — Конечно. Я поддержу тебя, — Симон целует в висок, гладит по голове и сам закрывает глаза под размеренное дыхание Вилле. — Сходим после матча на свидание. — Это официальное приглашение? — Да. Сделаю тебе предложение официально стать моим парнем. Симон чувствует улыбку на своей шее и еще один легкий поцелуй. Вильгельм быстро засыпает, но перед этим слышит ответ, убаюкивающий еще сильнее: — Я согласен уже сейчас. Абсолютно две разные жизни, которые притянулись и нашли спокойствие друг в друге. Безмятежность и адреналин, ставшие дуэтом. Бескрайний космос и человек, которому необходимо было увидеть звезды в поглощающей тьме.