Космос для тебя

Возвращаются они около четырех утра. Все то время они стояли у заправки, целовались и вспоминали легенды, связанные с известными созвездиями, а Вильгельм придумывал какие-то свои. Ужасно смешные и глупые, из-за чего Симон постоянно смеялся и повисал на плече. Стало вдруг плевать на завтрашний день. Нет, конечно, мысли об учебе и новой домашке присутствовали на границе с реальностью до самого вечера, но они были так незначительны и не терроризировали мозг, что и вовсе потеряли смысл. Симон впервые ни о чем не думал. Впервые он не волновался, что не выспится, что не сможет усвоить материал, что лекция пройдет мимо него. Хватило одной ночи, всего нескольких часов в пустом городе наедине с человеком, который знал, что такое адреналин, веселье и свобода, как самому захотелось прыгнуть в эти ощущения и по-настоящему вкусить. Это было опасно, Симон понимал это, но обещал себе разобраться во всем позже.

***

Идея нового задания поселилась в голове давно, и Вильгельм надеялся, что не ошибся в догадках. Когда он только заехал и рассматривал часть комнаты тогда еще неизвестного соседа, то обратил внимание на статуэтку в виде микрофона на полке. Не заметить ее было невозможно. Она казалась внушительной и тяжелой, а еще блестела, когда в комнате было светло и солнечные лучи могли попадать на нее. Была ли она сделана из настоящего золота, неизвестно, но статуэтка явно имела большое значение для Симона и занимала почетное место на полке. — Расскажешь про это? — решает поинтересоваться Вильгельм и кивает на микрофон. — А, — Симон прослеживает взгляд и улыбается, рассматривая свой трофей. — Да здесь особо и нет никакой истории. В школе я занимался вокалом и еще состоял в хоре, так что много времени проходило в репетиционных и на конкурсах. И вот это моя личная гордость, — он снимает статуэтку с полки, даже немного пошатывается (видимо, она действительно внушительного веса) и дает рассмотреть поближе. — И в номинации «Голос будущего» побеждает Симон Эрикссон, юху! Он пытается поднять микрофон выше и явно спародировать голос ответственного за награждение человека. Ему это удается, и получается даже забавно. — И какую песню ты пел? — Вильгельм взвешивает награду в руках и убеждается в своих предположениях о тяжести, да и такой трофей вряд ли может весить меньше. Сам микрофон выглядит довольно миниатюрным, а всю основную массу занимает темно-коричневая подставка, на которой и возвышается золотая фигурка, а прямо посередине вставлена табличка с названием номинации. Выглядит солидно и серьезно. — Мужицкий дождь, — отвечает Симон уже тише, и Вильгельм отрывается от рассматривания статуэтки. — Серьезно? — переспрашивает, будто не верит в серьезность ответа, и Симон лишний раз кивает ему и закатывает глаза, когда Вильгельм начинает смеяться. На него находит такой сильный приступ смеха, что приходится поставить награду на стол, чтобы не выронить ее из рук. Симон ожидал такой реакции, потому что выбор песни не совсем свойственен конкурсу. Обычно выбирается что-то глубокое и лиричное с целью поразить в самое сердце, но даже такой песней Симон смог всех покорить и одержать победу. — Боже, прости, я это представил, — насмеявшись до слез, Вильгельм наконец может вновь говорить. Кажется, его довольный гогот слышал весь этаж. — Да? И что же ты представил? — Симон встает в позу и скрещивает руки. Старается сделать голос требовательным и серьезным, но напускная суровость тут же пропадает, когда Вильгельм становится ближе. — Как ты в белоснежной рубашке, галстуке и обтягивающем пиджаке поешь про падающих с неба мужчин, — он проводит ладонью по плечу, скользит к груди, видимо, представляя классический костюм. — Твои знания о вокальных конкурсах устарели, — Симон прикладывает все усилия, чтобы не потерять бдительность и настойчивость из-за прикосновений. — И что за стереотипы! — Хорошо. Как это было? — Вильгельм наклоняет голову и выжидающе смотрит, но на самом деле сильно отвлекает довольной улыбкой и хитрыми глазами. Как будто не он сейчас сжимает талию, даже под футболкой чувствуя горячую кожу, и будто не с ним Симон сейчас делит дыхание. — Сексуально, — Симон тоже знает несколько приемов, повинуется игривому настроению и кончиками пальцев «шагает» по телу Вильгельма. — И я был без футболки на сцене, к твоему сведению. Только кожаная куртка. Взгляд Вильгельма тут же опускает ниже, разрывая зрительный контакт, потому что находится дело поважнее: представить Симона в его образе. — Мы точно говорим про школьные выступления? — недоверчиво спрашивает Вильгельм, хотя сам не может сдержать ухмылку. — Это был городской конкурс, так что все участники были вольны в постановке номеров, — Симон вновь включает всю свою серьезность и хочет объяснить, что конкурсы устроены совершенно по-другому, но держаться долго не получается. Когда чужие губы становятся ближе, тяжело заставить мозг выдавать хоть какую-то мысль. — Тогда забираю свои слова обратно, Симон Эрикссон, поющий про падающих с неба мужчин, — Вильгельм успевает издать смешок, прежде чем поцеловать. Невозможно было представить, что они окажутся в этой точке, что игра — или скорее сама судьба, потому что кто еще может быть такой злодейкой и нарушать все планы — сделает так, как посчитает нужным. И теперь в голове всплывала лишь одна фраза: «мы договорились не сближаться», за которой следом шел смешок. На что надеялся Симон, когда говорил это? Что сердце его действительно послушает? Что Вильгельм в самом деле окажется паинькой и прислушается? Что ничего не вспыхнет и не сожжет все принципы, которые Симон так тщательно пытался выстраивать еще до появления небезызвестного соседа? Он был осведомлен, с кем будет делить комнату, и предвидел все последствия, но никогда нельзя строить планы, в которые входят чужие люди. Самое главное правило, которое Симон не учел. Ведь люди любят все портить, и Вильгельм не стал исключением. Нельзя было отрицать, что к Вильгельму тянуло. В нем действительно была какая-то сила, заставляющая сделать шаг в сторону от намеченного пути, согласиться на его условия и попробовать пожить другую жизнь. Симон воспринимал это именно так, с простой точки зрения, и ему было интересно, каково быть таким смелым и дерзким, не задумываться ни о чем, а просто делать. Он хотел увидеть только одним глазком, подсмотреть, как это делает Вильгельм, но попался сам. Уговоры разума не действовали, Симон перестал их слышать и следовать четко намеченным пунктам. И тяжело сопротивляться, когда все внутри тебя тянет к человеку. Совершенно неосознанный порыв, который невозможно контролировать, а только подчиниться, признать, какой же ты лузер, и смириться. Он не заметил, как увлекся. Как все это привело к тому, что он был готов зарыться в его одежду, лишь бы почувствовать запах, представить прикосновения на себе. Как сам хотел коснуться, просто чтобы узнать, каково это — ощущать кожу Вильгельма под пальцами. Он позволил себе рискнуть, даже не задумываясь о последствиях, позволил открыться и рассказать, какие созвездия он любит. И позволил по-настоящему поцеловать. Симон клялся себе, что не свяжется с ним. Он был уверен, что сможет сдержаться, но следовало один раз сказать «да» и податься искушению, как вернуться уже было поздно. Симон хотел окончить Лунд без приключений. Вильгельм же собирался отрываться на полную катушку, и им было суждено столкнуться. Можно было сколько угодно проклинать всех известных богов, потому что Симон в данную секунду целовал самого обсуждаемого парня не только в университете или в городе, а во всей стране. Парня с плохой репутацией, нарушителя общественного порядка и мотогонщика, и судьба была не просто злодейкой. Она была подлой сукой. С момента их ночной вылазки прошло несколько дней, наполненных поцелуями, граничащими с чем-то большим и тормозящими у самой грани. Объятиями, в которых можно было почувствовать себя защищенным, потому что Вильгельм прижимался всем телом, одной ладонью водил по спине, второй зарывался в волосы, и Симон мог уткнуться в плечо, буквально повиснуть, осознавая, как спокойно чувствует себя рядом с ним. Поездка на мотоцикле только подтверждала это. Симон вспоминает, как еще до того, как они тронулись, Вильгельм заботился о нем: помог надеть шлем и предупредил, что в любой момент сможет остановиться, если станет страшно. И даже на огромной скорости, и пусть с закрытыми глазами, но Симон в тот момент доверял ему на сто процентов и вверял свою жизнь в его руки. И Вильгельм это тоже чувствовал. Он не признался тогда, что ему тоже было страшно, но не за себя, а за Симона, потому что первая поездка всегда пугающая. И именно тогда что-то по-настоящему щелкнуло внутри, когда пальцы Симона сжимали его куртку у самой груди, а в его спину бешено долбилось чужое сердце. — У меня есть новое задание, — говорит Вильгельм, но отстраняться не спешит. Упирается лбом в лоб и большим пальцем трет скулу. — Уже? На тебя это не похоже, — Симон язвит, и это уже излюбленный способ общения. Кажется, благодаря этому они и притянулись друг к другу. — Ты же помнишь правила? Будешь возмущаться, придумаю что-то жестче. Вообще-то перспектива выполнить усложненное задание Симона даже заводит, особенно, когда это преподносят вот так, но в этом он, конечно, не признается. — Там было не так. Если я откажусь, то ты имеешь право предложить что-то другое, — Симон вспоминает реальные условия, потому что, между прочим, так и было обговорено в самом начале. — Прости, моя игра — мои правила, — Вильгельм нахально улыбается, за что тут же получает толчок в грудь. Они оказываются в старой части города. Той самой, где все начиналось, где они впервые оказались вместе и прогуливали учебу. Тогда они были слишком далеки друг от друга, держали дистанцию. В частности Симон, стены вокруг которого было невозможно сломить, — оказалось, возможно — а сейчас все по-другому. В какой-то момент Вильгельм резко останавливается перед Симоном, из-за чего тот чуть не врезается в грудь, но улыбаться не перестает и совершенно не чувствует подвоха. Или не предвидит того, что будет сказано в следующую секунду. — Ты должен спеть «Мужицкий дождь» перед всеми, — Вильгельм кивает на толпу за собой, хотя она везде, и не нужно уточнять, кто конкретно имеется в виду. Улыбка не пропадает, но уголки губ заметно опускаются, и Симон, находясь в легком ступоре, разглядывает каждого, кто проходит мимо. Ожидаемо, что в выходной день здесь многолюдно, а еще нужно учитывать популярность места и расположение кафе с магазинами, так что поток людей — абсолютно естественное и объяснимое явление. — Тут же столько людей. — Это то же самое, что спеть на конкурсе. — Нет! Это другое, — тут возмущается Симон и испытывающе смотрит, будто его жалостливый взгляд что-то поменяет. — И в чем отличие? — Вильгельм усмехается и складывает руки на груди в ожидании убедительных аргументов. Или же оправданий. — На конкурсе все смотрят, потому что целенаправленно пришли послушать, а здесь, — Симон вновь кидает взгляд на отдыхающих. Каждый занят своим делом: кто-то сидит на веранде в кафе, кто-то фотографируется на фоне старых зданий. — Я вообще не впишусь. — Ты когда-нибудь слышал про уличных музыкантов? Может, видел, как разные группы играют в таких же оживленных местах, — Вильгельм издевается, из-за чего Симон закатывает глаза. — Я уверен, всем здесь откликнется твое выступление. В тебе куча харизмы, и ты можешь каждого влюбить в себя. Симон хлопает ресницами и смотрит широко раскрытыми глазами. Вильгельм звучит искренне, улыбается, держит за плечо, как бы успокаивая. Его тепло можно почувствовать даже через ветровку, и это действительно дает надежду, что все пройдет хорошо и что Симон не будет выглядеть странно. Да и вдруг вообще всем будет все равно? Этот вариант звучит даже лучше. Симон мысленно благодарен, что Вильгельм поддерживает и даже не дает засомневаться в себе. Только улыбается и вслух ничего не произносит, окрыленный чувствами, но осознание тут спускает на землю, ведь есть одна маленькая деталь. — Подожди, — Симон щурится и тычет пальцем в грудь. — А в чем выгода для тебя? Если это правило не изменилось, конечно, но ты тоже должен принимать участие. — Я могу… — Вильгельм задумывается и поджимает губы. Все-таки уговор был такой, что все действия выполняются совместно, поэтому нужно следовать собственным правилам. — Танцевать! Буду привлекать еще больше внимания к твоему шоу. Вильгельм начинает изображать странные движения, больше походящие на судороги, и это уже заставляет некоторых обернуться. Симон шикает, нервно улыбается прохожим и хватает за руки, призывая остановиться. — Боже, помоги мне, — Симон закрывает глаза и абстрагируется на пару секунд. Еще несколько вдохов и выдохов, и сердце уже не готово выпрыгнуть из груди и побежать прямо по тротуару, оставив своего хозяина мучиться от страха. — Хорошо. Только не начинай дрыгаться сразу! Там лирическое вступление. — Не смею возражать, — серьезно (точнее, больше театрально и преувеличенно) отвечает Вильгельм и кивает. Симон отходит от него, встает посреди улицы и еще несколько раз оглядывается, оценивая обстановку. Кругом все переговариваются, смеются, из кафе и продуктовых лавок исходят различные звуки, и нужно приложить усилия, чтобы пение было слышно. В голове начинает играть музыка, и Симон даже слегка покачивается, чтобы найти ритм. Его вместе со словами нужно донести до каждого, сделать все органично и естественно, будто отсутствие мелодии совсем не помеха. Первые слова даются с трудом, в горле застревает ком, и кажется, что Симон разговаривает больше с собой, чем пытается петь, но взгляд тут же натыкается на Вильгельма. Ему тоже скоро выходить на импровизированную сцену и вообще выполнять роль танцора без какой-либо подготовки, и, по сути, он должен больше переживать, но в данный момент машет кулаками в воздухе, безмолвно скандируя «Я верю!». Несколько прохожих замедляются, обращая внимание на одинокого парня с тихим голосом, и, когда зевак становится больше, Симон обретает уверенность. Люди не смотрят с осуждением или непониманием, наоборот, на их лицах читается интерес и даже восторг. Когда Симон повышает голос и протягивает ноту, показывая отличные вокальные данные, многие уже достают телефоны и с улыбкой перешептываются. Вильгельм выходит из толпы и присоединяется к перфомансу. Кто-то воспринимает его как странного парня, решившего подурачиться, потому что в действительности все выглядит именно так. Он пытается подстроиться под слова и ритм, который задает Симон, но танцевальные навыки — а точнее, их отсутствие — не позволяют сделать все красиво и слаженно. Это и не нужно, ведь все внимание приковано к Симону, стоящему посреди окружающей его толпы. Он и есть главный герой этого выступления, которому ничего и не нужно. Он затмевает собой, очаровывает и даже успевает подмигнуть кому-то, явно входя во вкус. Вильгельм пару раз пробегает перед ним, и они успевают обменяться короткой улыбкой и одним кивком головы сказать, что все хорошо. Толпа становится больше, но Симона это уже не пугает. Люди вселяют уверенность, и он не стесняется позировать для видео и пританцовывать. Отсутствие музыки нисколько не портит выступление или не делает его не таким зажигательным. Толпа чувствует ритм, кто-то даже хлопает, чтобы создать эффект музыкальности. Вильгельм все же прекращает танцевать и отходит в сторону, чтобы посмотреть. Симон выглядит идеально в этот момент: счастливый и раскрепощенный. Он отлично взаимодействует с толпой, поет, как ангел, и Вильгельм только убеждается в его невероятности. У Симона сильный чарующий голос, будь это шепот или повышенный тон. Мурашки идут от любого тембра, и пусть он будет рассказывать совершенно нудные вещи, например, как поменять колесо или чистить картошку, это будет интересно слушать. Люди полюбили Симона и тепло его приняли, а он отдал себя в ответ и показал настоящий профессионализм. В конце он красиво протягивает слово и резко кланяется, ставя жирную точку в выступлении. Народ громко аплодирует и все еще продолжает снимать, и в этот момент Вильгельм выбегает, хватает за руку и заставляет последовать за собой. Они сбегают под восторженные возгласы и собственный смех. Несколько минут назад спонтанное выступление пугало, и казалось, что смелости не хватит, но сейчас Симон был окрылен. Он уже — важно напомнить, подчеркнуть и выделить именно это слово — прокатился на мотоцикле и только что выполнил еще одно задание. Вильгельм давал ему новые ощущения. Он заставлял чувствовать себя по-особенному. Показывал, что так можно, что можно довериться. Он крепко держал его за руку и бежал вместе с ним по какой-то узкой улочке, где людей было значительно меньше, и так же заливисто смеялся. Симон был счастлив, и, когда Вильгельм резко остановился и даже не дал отдышаться, впившись в губы, счастье растеклось по всему телу и ударило в голову. Симон не смог сдержаться, промычал от удовольствия и притянул ближе к себе. Как долго он не испытывал вот такой внутренней свободы, и как это, оказывается, было необходимо. Ему было все равно, что они стояли прямо посреди прохода и людям приходилось обходить их, все было неважно в этот момент. — Горжусь тобой, — шепчет Вильгельм и смотрит горящими глазами. Симон не подозревал, что люди способны на такой взгляд. Не подозревал, что сердце может дрожать от прикосновений, и, когда Вильгельм обхватывает его лицо ладонями, он закрывает глаза, оставляя этот момент в памяти и отпечатывая под веками.

***

— Итак, ты умеешь определять созвездия, поешь. Какие еще скрытые таланты у тебя есть? Симон лежит на коленях и усмехается от вопроса, пока пальцы Вильгельма продолжают перебирать его волосы. Спокойный и тихий вечер на двоих, которого не было уже очень давно. Раньше он состоял из переживаний и ссор, в которых, казалось, невозможно было достичь компромисса. Была непереносимость друг друга и недовольство по любому поводу, а теперь Симон с приятным чувством закрывал глаза и улыбался, когда Вильгельм гладил по голове, и изредка его рука опускалась на щеку. Оказалось, находиться рядом с ним было… умиротворенно? Трудно было в это поверить, но именно это чувство испытывал Симон. Вильгельм мог быть хорошим. Это даже стало открытием, потому что Симон думал, что эту спесь никак невозможно выбить и парень сам по себе придурок. Он всегда будет действовать против всех, делать что угодно и как угодно, лишь бы получить удовольствие и проигнорировать всех остальных, но все убеждения уходили на задний план, когда Вильгельм оказывался с Симоном. Он становился с ним другим, и это можно было описать одним словом — трепетность. Каждое прикосновение было нежным и ласковым, и сейчас, когда он проводит по мягкой коже, Симон ластится и трется о ладонь. Большой палец дрожит на скуле, когда Вильгельм продолжает водить по щеке, и в груди все скручивается и замирает на короткий миг. — Ну-у-у. Я делаю ужасную пасту, неплохо играю в видеоигры и отлично ухаживаю за рыбками, — Симон смеется и открывает глаза, встречаясь взглядом с таким же улыбающимся парнем. — Твои рыбки наверняка ужасно скучают по тебе. Кто их сейчас кормит? — Моя сестра. Она осталась в родном городе и поступила в колледж. И что-то мне подсказывает, что рыбки даже рады, что они теперь под ее присмотром. Мысли о доме не вгоняют в тоску. Наоборот, разговоры о семье отзываются теплом. — Они тебя выгнали? — шутит Вильгельм. — Сара вообще любит животных. Она работает в местной конюшне и ухаживает за лошадьми. Может вообще часами с ними болтать, — мечтательно рассказывает Симон, уставившись в потолок, будто представляя все перед глазами и погружаясь в этот момент. — Болтать? — Да, она как будто их чувствует, а они в ответ ей благодарны за такую любовь. На самом деле, за этим интересно наблюдать, — Симон возвращает взгляд на Вильгельма и говорит следующее, не задумываясь. — Мы могли бы вместе съездить туда, если ты хочешь. Он скрывает волнение тем, что поджимает губы, но жест не вызывает подозрений. Наверняка Вильгельму, сыну богатейшей семьи Швеции, нет дела до посещения конюшни в маленьком городке. Симон думает, это все глупость. Все, что он может предложить, это посмотреть, как ухаживают за лошадьми, вместо идеального, романтического свидания, и что-то колет в груди из-за этого. — Было бы супер, — отвечает Вильгельм и наклоняется, чтобы оставить короткий поцелуй. — Но при условии, что ты приготовишь свои ужасные макароны. — Это паста! — Симон вскакивает, но Вильгельм все равно притягивает его к себе. — Хорошо, длинные куски теста, — улыбается в поцелуй, дразня еще больше. Вильгельм призывает лечь рядом, и Симон сначала кладет голову на грудь, позволяя вновь зарыться в кудряшки, а потом утыкается в шею. Дышит размеренно, в ответ чувствует такое же мягкое дыхание, и переживания постепенно пропадают. — А ты? — спрашивает он после затянувшегося молчания и опирается на локти, стараясь оставаться как можно ближе. — Что? — Расскажешь про себя? — Ты все и так знаешь, — грустная улыбка трогает губы Вильгельма. И в этом есть доля правды. СМИ не упускают возможности рассказать, где любит отдыхать семья миллионеров, какие мероприятия посещает и как ведет свою деятельность. Сам Вильгельм, естественно, тоже появляется на фотографиях и упоминается в статьях. Переход в Лунд был громким, хоть, насколько знает Симон, из этого старались не раздувать новость, ибо все знали причину этого решения и лишний раз давать повод для обсуждения никто из семьи не хотел. Вильгельм был везде, так что загуглить информацию о нем было несложно. — Нет, я хочу узнать настоящего тебя, а не из новостей. Он действительно хочет. — Хорошо. Только обещай не смеяться, — Вильгельм соглашается, выдержав пронзительный взгляд, под которым невозможно не сломаться. Вообще Симон делает с ним удивительные вещи. Ему достаточно просто посмотреть, чтобы вызвать мурашки по всему телу. Он может просто коснуться его, и это взорвет внутри сверхновые. И сейчас, когда Симон кивает, Вильгельм осознает, что готов рассказать про крохотный кусочек своей жизни, о котором не знает пресса и что не прочтешь в каком-нибудь паблике. Это про него, про его чувства и слабости, которые даже самому тяжело признать. — Это подарил мой брат, — он достает с полки маленький шар на подставке, внутри которого лягушка с короной на голове. Вильгельм несколько раз переворачивает его, и вокруг лягушки начинают летать золотые блестки. При тусклом свете это смотрится особенно красиво, как будто загораются сотни маленьких пылинок. — Сейчас он живет во Франции, и мы давно с ним не виделись, но, кажется, это единственный человек в моей семье, который меня всегда понимает. — Вы общаетесь? — тихо спрашивает Симон, и не отрывает взгляд от шара. Кончиками пальцев касается сферы, и Вильгельм позволяет рассмотреть сказочный мир поближе. Момент кажется особенным, так не хочется спугнуть его. — Да, очень редко, но я понимаю. У Эрика уже своя семья, работа и другая жизнь, и первое время было тяжело это принять. Я правда скучал, — Вильгельм сам доходит до шепота, смотрит на лягушку с доброй грустью в глазах. Он не скучал. Он все еще скучает, но это можно пережить. — Я уверен, что он точно так же думает о тебе и ему тебя не хватает. Связь с братьями или сестрами всегда сильна даже на расстоянии, — Симон кладет ладонь на его щеку и мягко поворачивает к себе. Слабая улыбка трогает его губы, но Вильгельм чувствует в ней поддержку и кивает, соглашаясь со словами. Возможно, он выглядит жалко со стороны, как не привыкли видеть остальные, но Симону он готов показать эту часть себя: слабую и уязвимую. — Только у него от меня ничего нет. Даже лягушки, на которую можно вот так посмотреть. — В старой части города много сувенирных магазинов. Если хочешь, можем завтра туда сходить и ты что-нибудь присмотришь для Эрика? — предлагает Симон, и сердце рвется на куски. Он так с ним добр после всего, он его принимает, он рядом, и Вильгельм благодарен ему за это, поэтому прижимается губами к его лбу с тихим «спасибо» и притягивает еще ближе. Они снова ровно дышат и смотрят на искрящиеся блестки внутри маленького шарика, словно это самое увлекательное, что может быть. Этот момент определенно имеет большой смысл. — Кстати, я тоже неплох в видеоиграх. Эрик научил меня играть в Mario Kart, и мы вечерами устраивали турниры между собой. — Шутишь? Я обожаю Mario Kart! — Симон подскакивает и с удивлением смотрит. Вильгельм ему улыбается, кивает и делает слишком самоуверенное лицо. — Теперь мы обязаны сыграть вместе. Я тебя уделаю. — Ты разговариваешь с чемпионом Mario Kart, у тебя нет шансов, — Симону тоже есть, что сказать, и он идет в наступление. Он столько раз играл в эту игру с друзьями, что у него определенно выработался скилл. У него даже есть награды за рекорды, так что количество часов, проведенных в игре, на максимальной отметке, и Симон знал все хитрости. — Помнишь, что я отлично вожу? Я ловок в этом деле, — отвечает Вильгельм, и Симон закатывает глаза. — Ты в курсе, что это не одно и то же? — Но я учился у лучших, — Вильгельм не отступает и явно собирается выйти из этого разговора победителем. Симон представляет, как Вильгельм проводил много времени за игрой с братом и как тот учил его всем азам. Вот они сидят на диване, толкают друг друга в плечи, чтобы сбить, и не отрывают глаз с экрана, высунув языки. Возможно, они просто тихо ругались друг на друга, интенсивно нажимали на кнопки джойстика и ссорились. Эти вечера стали приятными воспоминаниями у каждого. — Это можно будет выяснить только после турнира, — говорит Симон и вновь ложится рядом, обозначая, что высказывание не требует продолжения. — Берешь на слабо? — заинтересованно спрашивает Вильгельм и поворачивается на бок. — У тебя нет выбора. — Теперь ты диктуешь правила? — Может быть, — Симон не может сдержать довольную ухмылку. Ему нравится, что можно на несколько секунд перенять контроль и побыть главным в этой игре, но радость длится недолго. Вильгельм седлает его бедра и прижимает запястья к кровати, не давая вырваться, и наклоняется, проговаривая почти в самые губы: — А если так? Симон сдается. Ему нравится это больше.

***

Август вновь приглашает к себе. Вечеринки он устраивал регулярно, но желания там появляться у Вильгельма не было. Собственно, как и у Симона. У них был свой досуг и способы развлечений, так что довольно давно они не вспоминали о студенческих тусовках, но в этот раз Август был более требователен. Объяснил, как это важно, и настоял на присутствии. Чем была вызвана эта необходимость, неизвестно, да и разбираться в этом не хотелось, поэтому Вильгельм принял приглашение, но с условием, что Симон пойдет с ним. Конечно, тот мог приходить абсолютно всегда и не уточнять каждый раз условия (с учетом его «безлимитного абонемента» двери всегда были открыты), но Вильгельму было важно не то, что скажет Август, а желание самого Симона. Без него идти совершенно не хотелось и не хотелось волновать своим поздним приходом. Хоть этого давно не происходило, и вваливались в комнату за полночь они уже вдвоем, привычка думать о проверяющих и строгих правилах осталась. Никогда еще к ним никто не заглядывал после комендантского часа и уже вряд ли бы стал это делать, но Симон все равно возвращался к мыслям о каком-нибудь наказании за отсутствие после времени отбоя. Вильгельма это забавляло до сих пор. Частичка правильности оставалась в Симоне. Было что-то милое в его привычке задумываться о целесообразности и рациональности решений, когда сам он уже сделал много вещей, идущих вразрез с этой установкой. Будто иногда он позволял себе маленькую слабость, давал сорваться, и Вильгельм уже знал, что в Симоне было много желания идти наперекор чему-то. Так, в пятницу небольшая квартира Августа в очередной раз собрала студентов. Парни немного опоздали (признаться честно, не особо-то и торопились) и пришли в самый разгар вечеринки, так что все уже были заняты выпивкой и развлечениями, которые с первого раза совсем не поменялись. Люди, стаканчики в руках, музыка — все осталось прежним и вызывало дежавю. Вильгельм кивает, здороваясь с каждым, с кем встретится взглядом. С прошлой вечеринки появились знакомые, — если людей, видевших его один раз в своей жизни, можно так назвать — оповестить которых о своем присутствии как будто надо. С Симоном даже обнимается несколько ребят, что явно говорит о их статусе чуть больше, чем просто знакомые, и он представляет их Вильгельму. Завязывается непринужденная беседа, какие-то подробности вызывают смех, а какие-то побуждают обсудить некоторых личностей. Вильгельм больше наблюдает за этим со стороны, потому что не понимает, о ком идет речь, поэтому просто смотрит на Симона. Тот отлично притворяется, что не замечает пристального взгляда, и как специально облизывает губы, поправляет кудри, чуть оттягивая назад, и проводит кончиками пальцев по шее. Кто-то кричит, что начался новый раунд в бирпонге и что все желающие могут присоединиться и заменить тех, кто достаточно накидался, и вся компания уходит к остальным, обещая посплетничать чуть позже. Парни остаются на кухне одни. Звуки радостных воплей и поддерживающих кричалок для соревнующихся практически не доносятся до них, хотя толпа студентов находится прямо за стеной. Ощущение, будто оказался в вакууме, спрятался от всех, и то, что там происходит, совершенно не волнует. Симон допивает первый стаканчик сидра и тянется за бутылкой, стоящей на столешнице прямо позади Вильгельма, чтобы повторить. Не просит отойти, не пытается подвинуть, а упирается в него грудью и заводит руку за его спину, делая вид, будто ничего не происходит. С невозмутимым видом наполняет стакан и ставит уже пустую бутылку обратно, но так быстро отстраниться ему не дают. — Ты флиртуешь, — Вильгельм держит за талию и не может сдержать усмешку. — Не-е-ет! — Симон делает такие невинные глаза, что даже хочется поверить в его замешательство, но Вильгельм знает, что за этими глазами скрывается нечто большее. — Не смотри так, я не флиртую. — Как же ты ужасно врешь. — Может, сделаешь пункт в своей игре, и мы вместе поучимся это делать? — Симон становится ближе, совсем забывая, что пару секунд назад отрекался от флирта, а теперь заинтересованно склоняет голову и ждет, какую реакцию вызовет. Даже в тусклом свете маленькой лампочки заметно, как загораются его глаза и чертова гигиеничка блестит на губах. Вильгельм слишком падок на это. — Это определенно флирт, — он обхватывает подбородок большим и указательным пальцем и собирается притянуть к себе, как момент тут же становится испорченным. — Ты пришел! — восторженно приветствует Август и салютует стаканчиком, чудом не проливая все на себя. Он уже немного выпивший, улыбка так и не сползает с лица, и кажется, что вечеринка для него началась еще раньше. Парни одновременно поворачивают головы, и Симон может поклясться, что краем глаза заметил, как Вильгельм сжал челюсть. С момента их появления на вечеринке прошло чуть больше получаса, и Август видел их в гостиной, когда те здоровались с остальными, но сам был занят и не мог подойти. Важная персона этого вечера, которая ко всем проявляла внимание. Только сейчас оно было лишним. — Если бы я этого не сделал, ты бы лично за мной пришел, — Вильгельм отвечает сарказмом, но его слова вызывают приступ смеха, будто это в самом деле что-то уморительное. Симон хмурит брови и точно так же не понимает реакцию. — Давно не виделись, а мы, между прочим, команда! — Август закидывает руку на плечо и приобнимает, будто они старые друзья. — Виделись два дня назад на тренировке. Раздражение не заставляет себя долго ждать, скрыть его трудно. Вильгельм выдавливает улыбку и пытается высвободиться из довольно крепкой хватки, но Август отлично делает вид, что не чувствует сопротивления, поэтому продолжает свой спектакль. Цель слишком явно горит на лбу — вызвать раздражение и вывести из себя. — Ну, это как-то не по-товарищески. Нужно же собираться вне поля, — даже как-то обиженно произносит он, будто действительно жаль, что встречи выдаются такими редкими. — Ты решил пройти курсы тимбилдинга? Скорее, он их прогулял, потому что, судя по обстановке, сплочением тут и не пахнет. — Мне нравится такой подход. Достаточно действенный, не находишь? — Август издевается и встряхивает за плечо, словно ему нужен незамедлительный утвердительный ответ. Вильгельм совершенно так не думает, но отвечает с точностью до наоборот: — Определенно. Спорить не хочется, поддерживать диалог тем более. Лишь вернуться на несколько минут назад и прочувствовать всю прелесть момента, когда вы целуетесь на маленькой кухне в разгар вечеринки, спрятавшись от всех и не слыша ни музыки, ни чужих голосов за стеной. — Симон, а как ты поживаешь? — неожиданно спрашивает Август, обращая внимание на другого парня. Все это время он его игнорировал, а теперь будто вспомнил, что в помещении есть еще один человек. — Давненько тоже не появлялся на вечеринках. — Были дела, — отвечает Симон и выдавливает улыбку. — Славно, — звучит слишком издевательски, и следом идет такая же тишина. Удивительно, как один человек может сделать момент напряженным. Август, конечно, все понимает и складывает два и два. Переводит взгляд с одного на другого, как будто разгадал секрет, и гаденькая ухмылка растягивается по его лицу. — Ну, что ж! Совсем скоро начнется официальная часть, поэтому проходите в гостиную, — он хлопает по плечу и удаляется так же быстро, как и появился. О его присутствии напоминает лишь неприятное послевкусие разговора. — Что это было? — Симон заметно расслабляется, расправляет плечи, как после длительной нагрузки, и выдыхает. Пить уже не хочется, поэтому стаканчик отставляется в сторону. — Август, — коротко отвечает Вильгельм. Смотрит на закрытую дверь, за которой только что скрылся парень, и ждет, что тот вернется в любой момент. Слишком быстро получилось отделаться. — Официальная часть? — Хочешь сбежать? — предлагает Симон, замечая легкое замешательство. Упирается лбом в лоб, возвращая секунды спокойствия. Вильгельм проводит по его щеке, коротко целует, и на кухне вновь резко становится тихо, все звуки вновь кажутся приглушенными, будто странной сцены до этого не было, и они вернулись на несколько минут назад. — Ты думаешь, нам так просто дадут это сделать? — шепчет Вильгельм в самые губы, не желая отрываться. Его голос буквально растворяется в стенах маленькой кухни. — Раньше такие вопросы тебя не волновали, — Симон улыбается в поцелуй и чувствует, как его притягивают ближе за талию. Побыть наедине друг с другом долго не получается. Кто-то из студентов нарушает идиллию и зовет в гостиную, где все расположились то на диване, то на полу. Внимание каждого приковано к Августу, стоящего перед всеми, и происходящее действительно напоминает какую-то официальную часть мероприятия. Парень вновь взмахивает стаканчиком и начинает речь, которая звучит уж слишком торжественно и пафосно. Шутка про тимбилдинг становится реальностью, потому что Август говорит что-то про командный дух, уважение друг к другу, «семью» и что все присутствующие на этой вечеринке — одно целое. Слова звучат ужасно глупо, и Вильгельм не сдерживает смешок, который в полной тишине, прерываемой заплетающимися выражениями хозяина вечеринки, слышится слишком хорошо. Август делает паузу и переводит взгляд. Вильгельм ему улыбается, и кажется, что все сейчас взлетит в воздух. — Я хочу представить вам нового игрока моей команды. Он редкий гость вечеринок, поэтому давайте все с ним познакомимся. Вильгельм, прошу, — Август указывает на место рядом с собой, и этот момент не может быть еще абсурднее. Август перед всеми с упоением рассказывает, какой Вильгельм отличный нападающий, какая у него потрясающая форма, скорость и что именно он через две недели надерет задницу команде из Хельсингборга. Студенты восторженно аплодируют в конце речи и в качестве «посвящения» предлагают выпить стаканчик, до краев наполненный алкоголем. Вильгельм залпом выпивает, сминает пластик в руках и кидает куда-то в сторону, вызывая новую волну ликования. Август больше никого не представляет и про других сокомандников не говорит, так что момент славы кажется еще более странным. Ради этого стоило приходить? Чтобы официально вступить в клуб любителей вечеринок? — Это было ужасно, — смеется Симон, наблюдая за сморщившимся лицом Вильгельма. Все-таки выпить сидр в несколько глотков — плохая идея. — Зато смотри, как все повеселились. После речи студенты немного оживились. В комнате заиграла музыка, продолжилось общение, а кто-то предложил сыграть в новую игру. Казалось, что у этого вечера не было конца. Из-за большого скопления людей в одном месте становится душно. Открытые окна не спасают ситуацию, а запах сигарет, которые скуривались здесь же, делает ситуацию хуже. Кто-то уже в трансе странно качается под музыку, кто-то спит прямо на диване, когда рядом, совершенно не стесняясь, целуется какая-то пара. Легкая дымка заполняет гостиную, оседает на коже и вызывает раздражение в горле, так что Симон выходит проветриться на несколько минут на улицу, предупредив, что скоро вернется. Признаться честно, Вильгельму хочется уйти. Уже всем было плевать, есть ли он на вечеринке или нет, потому что у каждого были свои «дела». Некоторые личности в целом уже были не в состоянии продолжать веселье, и такая обстановка резко кажется чуждой. Вильгельм любил отрываться, громкую музыку и шум в ушах после продолжительных тусовок, но то место, где он был сейчас, вызывало лишь отторжение и желание скрыться от всего происходящего. Оставаться здесь больше не хотелось, поэтому он отыскал куртку под завалами из чужой одежды и спустился на улицу. Симон как раз должен быть где-то рядом, так что Вильгельм надеялся, что они сбегут отсюда прямо сейчас. Но Симон был не один и явно не наслаждался свежим воздухом. К бетонной стене его прижимал Август, и его лицо искажалось в агрессии. Он пытался что-то донести, но его тон был настолько раздражительным, а действия непредсказуемыми, что Симон мог только вжимать голову в плечи. Август держал его за толстовку, вцепляясь в края у горла, а потом и вовсе потянул на себя. Вильгельму понадобилась всего секунда, чтобы сорваться в тот момент, когда Симон потерял равновесие. Удар приходит точно в скулу. Август не успевает ни сообразить, что происходит, ни атаковать, поэтому падает на асфальт. Вильгельм садится сверху и наносит еще один удар. Тонкая струя крови начинает течь из носа. Август вскидывает руки, пытаясь схватиться за чужие запястья, но попытка оказывается неудачной и не сдерживает от нападения. Очередной удар болью поражает переносицу. — Только тронь его еще раз, и я живого места на тебе не оставлю, — буквально выплевывает Вильгельм и собирается закончить, как Август, задыхаясь, произносит: — Твой Симон ни на что не годится. Мерзкая улыбка расползается по лицу, кровь делает гримасу еще уродливее, и у Вильгельма вновь загораются глаза. На этот раз злость ослепляет: он уже не видит, куда бьет. Ему важно оставить удар, еще и еще, выбить весь дух и смелость, чтобы заткнуть поганый рот. — Повторишь? — хватает за футболку, встряхивает, и Август запрокидывает голову, не в силах больше держаться. — Он никому нахрен не нужен. Вильгельм не понимает, чего тот добивается. Любой просил бы пощады, хотел бы прекратить мучения, но он же выводит специально. Ему как будто интересно, до какой степени он продержится. Что ж, если в планы Августа входит задохнуться в собственной крови или устроить себе испытание на прочность, Вильгельм с удовольствием это устроит. Кулак скользит по лицу, кожа горит, а костяшки болят, но это ничто по сравнению с тем, что испытывает Август. Он безвольной куклой болтается в руках, из-за чего начинает казаться, что тот потерял сознание, но глаза открываются на считанные секунды, видимо, пытаясь распознать, куда придет следующий удар. — Вилле! — Симон не кричит, не надрывается, а просто просит, и его голос чудом долетает до слуха. Чернота перед глазами рассеивается, сознание проясняется. Грудь сковывает от нехватки кислорода, появляется одышка, и кажется, что какая-то сила давит, не давая шанса нормально вдохнуть. Вилле. Симон никогда еще так его не называл, и именно это обращение заставляет заземлиться. Симон всегда заземляет, делает это прямо сейчас, и, возможно, дает Августу шанс быстрее оправиться после ударов. Если бы Вильгельм не остановился, неизвестно, до чего бы все дошло. Его рука замирает в воздухе, а сам он борется с желанием со всей силы вновь вдавить кулак в лицо. Симон обхватывает его щеки ладонями, пока собственные руки дрожат. Заставляет смотреть только на себя. Тревожным, бегающим взглядом Вильгельм осматривает его и замечает мокрые дорожки на щеках. Если на нем появилась хоть одна царапина, он не посмотрит на состояние Августа и продолжит начатое. Одна лишь мысль, что он прикасался к нему, воскрешает ярость, и челюсть от злости сжимается. — Вилле, все хорошо. Я в порядке, — глаза Симона будто дрожат, как и все его тело, но он умудряется успокаивать даже в таком состоянии и переживать не за себя, а за Вильгельма. — Он ничего не сделал. Он смотрит так нежно, говорит так ласково, словно все действительно в порядке. — Вилле? — вновь зовет он, и это обращение бьет под дых. Оно подействовало на него транквилизатором, как противоядие от страшной болезни, которая привела бы к ужасным последствиям. Симон будто метнул в него дротик, а вместе с ним запустил какой-то процесс. Вильгельм испытывает слишком много чувств. Их так много, они все как в одном большом шаре летают в хаосе, и выцепить бы одну. Но что точно становится ясным, закрепляется на уровне сознания, что он так дорожит Симоном, что готов драться с каждым, кто сделает ему больно. Вильгельм заключает его в объятия, тяжело дышит в шею, нормализуя дыхание, и он бы хотел остаться в этом моменте, но, черт возьми, нельзя. Сейчас не тот момент, когда можно дать расслабиться, не момент наслаждения. Нужно уходить. Он хватает Симона за руку, и они молча добираются до общежития. К счастью, то находится неподалеку, поэтому не нужно беспокоиться о расписании общественного транспорта. К тому же, было бы подозрительно, если бы в автобус зашел парень с пятнами крови на руках и одежде и спокойно сел на одно из мест в салоне. Прежде чем вернуться в комнату, Вильгельм долго намыливает руки и смотрит, как раковина окрашивается в красный. Струи воды тут же утекают в водосток, унося за собой яркий цвет, но перед глазами до сих пор стоит кровь. Он уже дрался. Ввязывался в крупные драки с несколькими людьми, где на подумать времени не было и приходилось бить без разбора. Прилетало и самому, разбивали нос, и вид крови в какой-то момент стал привычным, но сейчас все было по-другому. Вильгельм настолько был ослеплен яростью, что не заметил, как далеко зашел и как бесчеловечно это выглядело со стороны. Он впервые дрался за конкретного человека. Бросить все, как есть, и оставить поступок безнаказанным было невозможно. Это был внутренний порыв, который бессмысленно было сдерживать. Безотлагательное решение, не требующее взвешивания и не терпящее времени на размышления. Вильгельм возвращается в комнату. Скидывает уличную одежду на пол, не заботясь о порядке в данный момент, зарывается в волосы, смотрит куда-то в пол и только потом садится на кровать, наконец успокаиваясь и выдыхая. Симон молча наблюдает за ним, и тишина даже кажется пугающей. В ней витает будущий разговор, оттягивать который нет смысла. Нельзя сейчас просто взять и лечь спать, а утром проснуться, будто ничего не было. Оба это понимают, буквально чувствуют, как напряжены тела и как все кричит о том, что они должны поговорить. — Что он от тебя хотел? — Вильгельм решает начать, и даже этот вопрос дается тяжело. Это определенно не то, что нужно было сказать в первую очередь, но в голове столько мыслей, что можно сойти с ума. Невозможно уцепиться за одну и предугадать, насколько правильно она будет звучать. — Помощь? — отвечает Симон неуверенно, пожимая плечами. Он сам не уверен, как описать ситуацию. — Один раз я помог достать дешевый алкоголь на вечеринку. В дальнейшем это стало «традицией». Август сам упоминал об этом на первой вечеринке, но подробностей Вильгельм не знал. Еще тогда история с безлимитным пропуском показалась подозрительной, о чем он и сказал, но Август заверил, что нет никакого подвоха. Конечно, стал бы он раскрывать все карты. Симону предстояло сделать это самостоятельно прямо сейчас. — Традицией? — Я дал Августу контакты моих знакомых, которые знали, где лучше всего закупаться дешевым алкоголем в большом количестве. Речь шла о целых ящиках, так как это был отличный вариант для вечеринок. Естественно, Августа это заинтересовало, и он предложил так называемую сделку. Пока мои знакомые снабжают его выпивкой, я посещаю любые его вечеринки. И мне тогда казалось это действительно крутым, хорошей возможностью наладить контакт со старшим курсом и влиться в тусовку, — Симон перебирает пальцами и хмурится, явно не горя желанием ворошить неприятные воспоминания. — Это продолжалось довольно длительное время, во все дела я был втянут косвенно и практически ни в чем не участвовал, но сейчас, как мне известно, нет возможности закупаться, как раньше. Август это тоже узнал, пытался найти лазейки, как все-таки что-то купить, но ему отказали. Вот он и захотел решить проблему через меня, потому что это были контакты людей, которые дал ему я. — Черт, — Вильгельм закрывает глаза и утыкается в ладони. — Симон, это не помощь, а использование. — Я не подозревал, что все может так далеко зайти. Это было… так глупо с моей стороны, — Симон качает головой, будто не может поверить, что сам втянул себя в это. В голосе Вильгельма не чувствуется упрека, он не осуждает или не пытается вразумить. Даже мысли нет, что он хочет его задеть и постучать по голове со словами, какой тот идиот, но ему так стыдно, что он был слеп и наивен и что теперь оказался в этой точке. Ничего уже не сделаешь и назад не вернешься. — Ты ни в чем не виноват. Он больше никогда не подойдет к тебе, обещаю, — Вильгельм наконец смотрит на Симона, и все слова пропадают из головы. Намного проще было изъясняться, глядя в пол, но сейчас, когда он видит измученное лицо, сведенные брови и мокрые глаза, так хочется его обнять. Поставить разговор на паузу и позволить прикоснуться друг к другу. Это имеет смысл и большую силу, ведь тактильность сейчас так необходима. Важно показать, что они все еще есть друг у друга, что они рядом здесь и сейчас. Симон подходит первым, усаживается на колени и обнимает так крепко, что сердце сжимается от жеста. Он в теплой толстовке, которую так и не решился снять, и Вильгельм утыкается носом в ворот. Чувствует, как кожа тут же становится в разы горячее от дыхания. Симон запускает руку в волосы, мягко гладит по голове, и этот момент длится чуть дольше, чем должен. Между ними все еще недосказанность, и они не подошли к той части, которая кажется самой неприятной и болезненной, но и ее игнорировать не получится. Как бы страшно ни было, Вильгельм должен это спросить. — Я тебя напугал? — Нет, — Симон отвечает, не задумываясь, выдает все за правду, но никогда не признается, что в тот момент он стоял парализованный и не мог отвести взгляд. Он слышал, что говорил Август. Он был чертовски напуган. Было так страшно, что слезы неконтролируемо катились из глаз. Это происходило из-за него, из-за него все могло плохо кончиться. И, опять же, от него зависел исход, поэтому он попытался остановить этот момент и просто позвал, даже не надеясь, что его тихий голос дойдет до Вильгельма. — Прости-прости-прости, — безостановочно повторяет Вильгельм и не может оторваться от толстовки. Шепчет, будто извинения могут впитаться в кожу и донести все разочарование. — Прости, что увидел меня таким. Ему так страшно, что Симон уйдет. Он узнает, какой Вильгельм настоящий, что он может быть таким, что он пойдет против всех, лишь бы защитить дорогого человека. Эта реальность может спугнуть, и чертовски больно ее осознавать и принимать. — Вилле, ты меня защищал. Я не знаю, что было бы, если бы тебя не оказалось рядом, — все так же спокойно отвечает Симон, и в этих словах уже ни капли лжи. Он заставляет посмотреть на себя, берет лицо Вильгельма в ладони и смотрит так по-доброму, что задохнуться хочется. — Но что будет с тобой? — Он ничего не сделает. — А как же твое участие в команде? У вас матч через две недели, и Август может исключить тебя, — Симон волнуется искренне и даже сейчас думает не о себе. Как он может заботиться о Вильгельме, когда сам был под угрозой? Когда только он сейчас важен? — Он слишком глуп, и у него нет запасных. Он набирал в команду ровное количество игроков, так что если уйду я, то уйдет вся команда, и никто не сыграет на товарищеском матче. — А если все же кто-то найдется? — Симон, мне плевать. Я не жалею, что сделал это, и если мне придется поплатиться местом в команде ради этого, то пусть так и будет. Мне важно знать, чтобы ты был в безопасности. Симон мягко улыбается, целует в лоб, а потом и вовсе все лицо. Берет его руки, осторожно касается губами тыльной стороны ладоней, побитых костяшек. Дотрагивается до каждой, не отпускает и целует, целует, целует. Вильгельм чувствует, что вот-вот заплачет. Откуда в Симоне столько любви даже после случившегося? Откуда он такой взялся и вообще достался Вильгельму? Как он заслужил его? — Останешься со мной? — Вильгельм вкладывает в вопрос слишком много смысла. Он хочет, чтобы Симон остался не только сейчас, но и в будущем. Остался в его жизни, и он так надеется получить положительный ответ, что зажмуривается и задерживает дыхание. Объятия Симона слишком крепки, чтобы означать «нет». Это даже успокаивает и придает уверенности на несколько секунд, и, когда Симон отвечает «конечно», Вильгельм выдыхает. Только сейчас он может начать нормально дышать. Симон стягивает с себя одежду, ложится в кровать Вильгельма и даже сейчас не желает его отпускать. Держит за руку, продолжая целовать, и кладет себе под щеку. Кончиками пальцев водит по запястью, чуть щекочет и успевает прошептать: — Спасибо. Он засыпает быстро, а Вильгельм так и не может закрыть глаза. Думает, как этот кудрявый мальчик с персиковым блеском на губах смог вызвать в нем столько самоотдачи? Нежности, в конце концов, которую он никогда не испытывал. Вильгельм млеет от каждого его взгляда, от каждой улыбки, которую хочется запечатлеть на обратной стороне век. Симон так улыбается, что заменяет солнце. Он — личное тепло Вильгельма, и сейчас греет его под боком, прикасаясь обнаженной кожей. Ребра горят, и что-то под ними начинает жечь. Вильгельм с ним слаб, и ему не стыдно в этом признаться. Он смотрит на спящего Симона и испытывает слишком много чувств. Даже больше, чем он может себе представить. И это больше, чем просто эмоция.