И мы кладём на ковёр оружие

      Салим зажигает керосинку, стоящую в углу импровизированной комнаты, желтый свет тускло течет сквозь спёртый воздух. Джейсон плюхается задом на пол, к своему удивлению обнаруживает, что под ним распластан не песок, а ковёр.       Салим снимает противогаз, Колчек следует его примеру, но на лицо мужчины смотреть не решается, вместо этого буравит взглядом палас. Уже порядком потёртый, но ещё не потерявший своего разноцветного арабского орнамента, проглядывающего сквозь пыльный налёт. Даже бахрома по краям осталась, и Джейсон перебирает и комкает плетёные кисточки пальцами. Салим оказывается решительнее. Он поворачивает голову, упирает взгляд в побритый под горшок затылок. Теперь очередь Джейсона, американец это знает. Он не мог не услышать, как от движения сбоку подсыпался тонкий слой песка, сбитый со стены упругим чёрным волосом, и не мог не почувствовать горячее дуновение требовательного выдоха на своей шее. Непонятно, чего они боятся увидеть больше: того, что человек напротив успел изменится настолько, что в нём не осталось ни капли того самого мужчины, всё реже приходящего в беспокойных снах, или того, что он предстанет, как тогда, два года назад, и в тех же чертах лица застынет та же эмоция, которая отпечаталась клеймом вечной верности тому, кого он больше никогда не встретит. Что бы там, на тёмной стороне повёрнутой от него Луны, ни было, это точно заставит ломать руки и челюсти до скрипа сжимать, так что Джейсон решает прекратить тянуть секунды до неизбежного и тоже прокатывается темечком по стене, скользит глазами по Салиму. Сердце, на удивление, не ёкает, только саднит.       Вроде такой же, но морпех чувствует, что что-то в нём стало другим. Взгляд стал тяжелее. Возможно, так кажется из-за сползших ниже бровей, но дело скорее в том, что прежний озорной блеск зрачков стал виден чуть меньше, присыпанный пеплом подорванного шумерского храма. Немного схуднул в щеках.       —Ты ж собирался уйти из армии после пещер. Как тут оказался?—из уст Джейсона этот вопрос звучит как издёвка, он-то догадывается, что Салим забыл в окопах.       — Сам не знаю, просто тянуло обратно. Тем более, Зейн уехал, а одному жить скучно, тяжело.       —Зейн поступил куда хотел?       —Да, в Лондон, хорошо учится,— голос явно сквозит гордостью за своё чадо, и Джейсон одобрительно хмыкает и кивает,—Ты-то как живёшь? И это не тот вопрос, который задают чисто ради приличия, чтобы скрасить неловкое молчание, не пресловутое «Как дела?», Колчек с легкостью расшифровывает его: «Как ты, блядь, живёшь после всего, что с нами произошло?!»       —Как обычно. Бегаю, вон, по вашей говёной пустыне, стреляю туда сюда, пацанами командую. Живу, как и ты, походу.       Да, походу, как и он. Будни военных-иракцев не сильно отличаются от будней военных-американцев, как-никак, в одних условиях находятся. А один на двоих кошмар роднит лейтенантов ещё сильнее. Вот оба и попёрлись на передовую, чтобы днём в суете сражения не успевать думать о том, о чём ночью, после затяжного боя, думать не будет сил. Прямо из одного песка вылеплены, КПД у их команды было бы 100-процентное, будь они по одну сторону баррикад. Солдаты лейтенанта Колчека не были плохими, никак нет, но им порой недоставало живучести и, прости Господи, салимовости. Они бы не смогли положить армию вампиров, вооружившись одной лишь трубой.       —Ты ранен?—Осман пальцем указывает на заляпанную красным руку мужчины.       —Нет, это не моя,— Салим не хочет знать, чья, главное, что не Джейсона.       —Ну хорошо. Не хочешь смыть? Американец не видит в этом смысла, он точно ещё успеет запачкаться в чьей-нибудь крови сегодня, но соглашается. Тогда Салим достаёт из рюкзака тряпку, льёт на неё немного воды и крепко берёт Джейсона под локоть, поудобнее придвигая его руку, делает вид, что не чувствует, как от этого внезапного жеста напряглись мышцы морпеха. Мокрой тканью бесяче медленно следует за рисунком на тату, сначала отмывает от крови «Death», потом «Before» и, наконец, «Dishonour». Колчека коробит от этого подобия физической близости, он выдёргивает руку и тряпку и несколькими широкими мазками стирает с кожи остатки розовых разводов. Оба хотят поговорить на одну щекотливую тему, и оба сомневаются, не вмажет ли мужик напротив за упоминание того случая. Джейсону не страшно, не неловко, он сам не понимает, почему слова отказываются покидать пределы его ротовой полости. Он смотрит в сторону, чтобы не видеть, как будут меняться эмоции на лице Османа, а то ещё передумает на половине фразы и будет выглядеть, как последний идиот.       —Когда мы прощались. Тогда, после пещер. Что это было?—но его опасения не оправдались, когда он повернулся, Салим всем своим внешним видом оставался спокойным.       —Что именно?       «А то ты, блядь, не знаешь».       —Ну, мы вроде как сосались.       —Да, точно,—у него не получается убедительно сделать вид, будто он только что вспомнил.       —Так что это было?       —Очевидно, поцелуй.       —С чего вдруг?       —У нас в культуре принято обниматься и целоваться на прощание.       —Щемать друг друга по стенам тоже принято?— Колчек начинает разгоняться, изрядно раздражённый этой попыткой то ли заигрывать, то ли уйти от ответа. Он с вызывающим прищуром смотрим Салиму в глаза, и тот сдаётся:       —Это нет, не принято,—слово «щемать» ему не знакомо, но вот его спина хорошо помнит, что такое «стена» и при каких обстоятельствах они встретились, грубо столкнувшись.       —Так ответь на мой вопрос.       —Я не знаю, что тебе ответить,— повесив голову, фыркает мужчина, и Джейсон верит, потому что ему самому нечего сказать на этот счёт.       С чего он вообще решил, что Салим ему всё по полочкам разложит? Он же не гребаный психотерапевт. Хотя это, может, и к лучшему: Колчеку хватило опыта со штатным мозгоправом, чтобы понять, что ему не нравится, когда его психику безжалостно препарируют, словно труп на разделочном столе. Осман же казался более надёжным вариантом, достаточно опытным, чтобы как-то разрешить это положение. Этот мужик пробежался по всем пунктам из списка главных страхов людей: от встречи с тёмными силами до отцовства в одиночку. И последнее Джейсон считал даже большим подвигом. Рядом с вампирами ты знаешь, чего ждать и куда целиться обломком трубы, а с подростком, живущим с отцом-воякой и максималистичными мечтами о радушной Европе, сидишь, как на прохудившейся бочке с пропан-бутаном. Чиркнешь неосторожным словом, и бабахнет так, что мало не покажется—прощай отчий дом и конспекты на чужом языке, привет квартиры друзей с заначками травы и пьяные похождения по чужим карманам. Только вот гомосятины в этом круговороте бурной молодой жизни у Зейна не было, и у Салима нет плана действий на такой случай, так что извини, Джейсон, копайся в своей голове сам.       Колчек в ней уже накопался, да так, что аж сам себе могилу вырыл. Спал он первое время плохо, кошмары приходили несколько раз в неделю. Но самое страшное было не то, что его в них пытались разорвать на куски, а то, что в конце концов он всегда звал Салима, или бежал со всех ног его спасать, или видел раз за разом момент их прощания и с ужасом обнаруживал, что расстраивался, когда его выдёргивало в реальность, не давая нормально прочувствовать момент. Крыша совсем поехала, когда ночью в кабинке туалета он тянулся к ширинке и в голове стоял привычный образ грудастой блондинки, изображённой на календаре в казарме, а в процессе он рассеивался, приобретая нетипичную для девушки угловатость форм и зелёный камуфляж вместо кружевных стринг. Заканчивал не на фантазию о распластанной под ним абстрактной женщине, а на трёхсекундное воспоминание, как один конкретный мужчина после крепкого тёплого рукопожатия глубоко посмотрел ему в глаза и, не отпуская грязной ладони, сухо прикоснулся к его губам своими.       «Пиздец»,—Джейсон со страдальческим вздохом прятал лицо в чистую левую руку, теряясь в своих мыслях. Всё равно, если он пидор, в армии такое не редкость, молодняк от спермотоксикоза на стенку лезет, и среди него немало тех, кто готов, за неимением женщин, лечь в кровать уже хоть с кем-то, а со своим командиром за освобождение от ночного караула—тем более. Но хотелось не этого. Хотелось, чтобы именно он рассказал очередную мудрость своего отца или поведал шумерскую легенду о демонах ночи, подколол насчёт тупости Эрика с его Целусом и ткнул кулаком в плечо, заражая хриплым смехом. Да, Колчек, и правда пиздец— в тридцать лет дрочить, как в пятнадцать, представляя чью-то смазанную улыбку и подплывшие карие глаза.       К счастью, время лечит и осколочное ранение, и невнятную привязанность. Образ Салима в голове стал менее чётким, прокручивание одной и той же сцены закономерно начало надоедать, на стену повесили новый календарь, теперь уже с брюнеткой с поднятыми кверху ногами, а старшему лейтенанту хватало рядового Стивенсона, идущего за ним в душ раз в две недели. На вылазках он больше не всматривался в лица, на которые направлял перекрестье прицела, не поворачивал на себя с опаской головы убитых, иракцы снова стали просто врагами, без имён и отличительных черт. Всё проходит, и колчековские пиздострадания тоже прошли. А теперь он снова сидит рядом с Османом, прячется, но в этот раз от пыльного ветра, а не от вампиров.       —Не знаешь, сколько ещё буря продлится?—Джейсону необходимо знать, сколько у них осталось времени на эти светские посиделки.       —Час-два. Вам разве не передавали прогноз погоды?       —У нас радио накрылось,—молодец, наговорил на госизмену. Ещё бы рассказал ему, на какую частоту рации настроены,—У вас тут глушилки что ли?       —Нет, скорее всего из-за бури сигнал пропал,—либо очень честный и готовый прийти на помощь, либо достаточно умный, чтобы не раскрывать тактические решения.       —Не ожидал меня тут увидеть?       —Честно говоря, не ожидал. Я думал, что ты уже умер,—отвечает Салим с усмешкой, и Джейсону не по себе от того, что он не понимает, чем от неё сквозит: иронией или запрятанной поглубже горечью.       —Неужели переживал обо мне?       —Не особо,—ну да, конечно. А втихаря смотрел обращение американского генерала, записанное на кассете и втихую переданное через посыльного, слушал, чьи имена он называл перед минутой молчания и, когда понимал, что среди них не прозвучало «Старший лейтенант морской пехоты Джейсон Колчек», с облегчённым вздохом брался за переносицу, надавливая на уголки глаз, и только тогда на цыпочках пробирался в казарму и наконец спокойно засыпал,—Просто такие как ты, обычно долго не живут.       —Это какие?       —Самоуверенные и нахальные, думающие, что всё контролируют.       —Но я же жив. Значит я и правда всё контролирую.       Салима от этих слов пробивает на смех:       —Ты сейчас жив только потому, что я тебя вовремя узнал и не успел подстрелить.       —Так это не ты такой великодушный, а просто я особенный?—затянувшееся молчание становится знаком согласия, и Джейсон готов об этом пошутить, но его перебивает негромкое:       —Видимо, да,—в ушах начинает звенеть, будто после размашистой оплеухи, морпех ощущает, как дыхание становится более рваным, он пялится на Османа, хмуря брови, пытаясь понять, очередная ли это шутка.       Но лицо напротив на удивление серьёзное, даже немного страдальческое, такое обычно бывает у людей, которые в чём-то признаются, их слова вылетают со свистом, но очень тихо, оттого что сомнение сдавливает связки. Но он не понимает, в чём именно ему только что признались, сидит в смятении и смотрит в почерневшие глаза. Салим принимает зрительный контакт, и они наконец замолкают, повернув друг на друга головы.       Взгляды сочатся чем-то слишком не военным и не грубым, некоторые бы даже сказали, что не мужским. Они передают больше, чем могли бы выдавить из себя солдаты. Вот глаза Джейсона рассказывают, как ныло под сердцем, когда ему мерещился голос Салима. А вот Осман на их неведомом языке говорит о том, что ночами молился, чтобы с американцем всё было хорошо. И самое забавное, что оба всё понимают.       С каждым новым прокрученным воспоминанием Колчек понимает, как же сильно нуждался в Салиме. В памяти всплывают картины их прощания, он, будто наяву, видит лицо иракца, выражающее неопределяемую гамму эмоций, и вдруг понимает, что Осман выглядит прямо как тогда и снова пожирает его глазами. По телу проходил волна покалывания, мышцы коротко дрожат от морального напряжения, и Джейсон делает рывок, хватаясь за плечо Салима, с закрытыми глазами наугад находит его губы и остервенело жмётся к ним своим ртом. Рука сильнее сжимается на камуфляже, когда Осман так же быстро и рвано отвечает на поцелуй. Козырёк кепки упирается ему в лоб, и Джейсон снимает её и отбрасывает в угол. Салиму непривычно видеть морпеха без головного убора, его захлестывают чувства от того, что Колчек стал простоволосым и уязвимым ради поцелуя с ним, ради него самого. Это осознание заставляет смягчить темп, Салим медленнее двигает губами и языком, Джейсон нехотя поддаётся, дышит глубоко, стараясь унять первоначальный отчаянный взрыв эмоций, ослабляет хватку, больше не держит грубо за ткань и смуглую шею, а с нажимом приводит по волосам, рукам, рёбрам, хоть и недоволен, что вместо тела мужчины под ладонями ощущаются подсумки из брезента. Слюна смывает пыль, налипшую на кровь и пот. Салим распаляется, углубляет поцелуй, слышит у себя во рту короткий то ли рык, то ли стон Колчека, тот притягивает иракца ближе за затылок, ведёт себя развязнее, мажет по подбородку, прикусывает нижнюю губу.       Миловаться в такой позе не очень удобно, приходится сворачивать шеи, чтобы дотянуться друг до друга. Сама обстановка не располагает к романтике, но солдатам уже привычно жить и делать обычные человеческие дела там, где другие будут с трудом выживать. Дрожь ощущается не только в теле, но и в толще песка, содрагаемого очередным взрывом, он нещадно напоминает о том, что находится за пределами этой самодельной комнатки. Становится не по себе, Джейсон тянется к Салиму, загребает его руками, а ноги переплетает, сжимает его изо всех сил, наваливается, от чего они вместе скатываются на пол. Лежат молча, но не в тишине, она нарушается тяжелым дыханием и рвущимися неподалёку снарядами. Понимание времени едва не растворяется, но этому не позволяет случиться небольшой, с кулак, метроном, тикающий в грудной клетке. Кажется, у них осталось ещё полчаса, уже 29 минут 59 секунд, уже 58.