Всего один год

***

Леонтьев прекрасно всё помнит. Хорошее это или плохое, не важно. Он запоминает любые мелочи, старается ничего не упускать из виду, и у него это здорово получается. Иногда эта внимательность может пригодиться, а иногда и причинить боль, как ни странно. Его голова хранит в себе каждую деталь, и память никогда не подводит, хотя порой кажется, что гораздо проще проще было бы жить и страдать амнезией или склерозом. По утрам Саша не забывает зачеркнуть прошедший день в календаре, не забывает почистить зубы, не забывает посолить завтрак, не забывает взять список продуктов, который написал прошлым вечером (писать его тоже стабильно не забывает). Он не оставляет дома ключи, всегда знает точно, какой сегодня день недели и никогда не терял свой кошелёк. Леонтьев крайне ответственный человек, он никогда никого не подводит и в социуме умудряется не создавать неловких ситуаций для других и для себя самого. В этом ему его внимательность и память, несомненно, сильно помогают. В большом городе Саше было очень сложно освоиться, хоть он уже далеко не маленький мальчишка, давно успел наработать себе социальные навыки и привык вливаться в систему. Переезжать ему было сложно, особенно из того любимого глухого местечка, где он родился и хотел и умереть, до того сильно оно ему нравилось. Но ничего не поделать, судьба уж так приказала. Тяжело, но Саша неизменно несёт за всё ответственность, не имея права на малейшие ошибки. Когда он их совершает, морально становится ещё хуже. Проще всё-таки быть серьёзным, собранным и не делать проколов в том, что может потом обернуться тотальной разрухой. Саше бы очень хотелось не запоминать некоторых вещей, выбросить их из головы и больше не помнить. Но он так, к великому сожалению, просто не умеет. В голове всегда остаётся то, что для Саши имеет огромное значение, что повлияло на его жизнь, что причинило ему боль или продолжает её причинять как раз через эти самые воспоминания. Леонтьев пытается всё проработать и забыть, но что-то особо сильно въелось в мозг, а что-то отпустить не даёт совесть. Крайне страшно забыть что-нибудь важное и нужное. Саша никогда не забудет купить себе новую пачку сигарет, хоть и курит их не так часто. Пусть уж лучше они лежат мёртвым грузом в кармане на тот крайний случай, когда его прихватит отчаянье. Дым этот едкий, противный, нозойливый, неприятный до невозможности, но он порой бывает нужен, очень, просто необходим. Это странно, ведь Саше когда-то казалось, что он начинает бросать губить своё здоровье. Но раз за разом его губы плотно сжимают фильтр, пальцы робко поджигают самый кончик сигареты, а взгляд виновато упирается в асфальт. Ему совестно за то, что он делает, он извиняется мысленно перед тем человеком, которому клялся остановиться. Леонтьев искренне надеется, что тот об этом никогда не узнает, хотя мысленно уже рисует перед собою дорогой памяти образ, который смотрит на него с сожалением. Альфа не осудил бы, нет, но обязательно взял Сашу за руку и шёпотом попросил не делать этого больше. И Саша, черт возьми, послушался бы, будь тот действительно с ним рядом. Леонтьев многое понял за прошедший год. Многое приобрёл, но потерял, пожалуй, в несколько раз больше. Многого он просто не успел сделать тогда, хотя мог, если бы только не откладывал всё на "завтра". Это понятие всегда растяжимое, только сейчас омеге стало понятно, чего он лишился из-за этой дурацкой привычки недоговаривать крайне важные вещи или не делать смелых поступков, перекладывая эту ответственность на завтрашнего себя. Ведь изо дня в день мужчина не менялся и продолжал откладывать всё до "лучших времён". Сейчас ему как никогда трудно, но он каким-то чудом справляется. Наверное это от того, что он не один всё-таки. Одиночество бы его окончательно сожрало, в нём Саша мог бы позволить себе спуститься на самое дно. Но на его плечах лежит одна большая ответственность, за которую он трясётся сильнее, чем за собственную задницу. Саша готов подвергать себя любым опасностям, любым страданиям, любым ужасам, только бы не подвести родную кровь, которая без него просто не справится. На него ведь надеятся, полагаются, в него верят, за него держатся и опираются на его плечо. Саша просто не может позволить себе сдаться, такого нет даже в мыслях. А когда всё-таки серое и хмурое отчаянье пробирается под кожу, когда страх смотрит в самые глаза и шепчет Леонтьеву о его слабостях, он становится только сильнее и внимательнее. Он не боится падать. Его лишь пугает то, к чему эти падения и неудачи могут привести. У него в жизни есть только две радости, вместе с тем две тоски, как две крепкие ниточки, или даже проволочки, до того крепкие, что удерживают его на этом свете, помогая идти дальше по жизненному пути. Есть небольшая, совсем ещё детская ладонь, которая временами так отчаянно сжимает его большую и крепкую руку, и есть ещё кое-что важное, что уже длительное время прячется за горизонтом. Если встать с утра очень рано и повернуться левым боком к восходящему солнцу, можно представить, что где-то там, далеко-далеко, находится его призрачная опора. И если бы Саша мог, он бы отправился туда пешком прямо с утра, не сворачивая с пути, и через энное колличество шагов он бы обязательно туда дошёл. И каждое утро, когда ему так хочется отправиться прямиком в объятия своей любви, омега всё-равно сворачивает со своего пути и идёт на работу, мысленно успокаивая встревоженную привязанность мыслью о том, что отправится в этом направлении на следующий день. Только вот из раза в раз ничего не меняется, а ситуация повторяется. Сынишка его самый славный на свете мальчишка, любо дорого смотреть. Саша видит в нём ту силу и твёрдость, стойкость характера, которая досталась от второго родителя, но в силу возраста эти черты пока что спят в нём, Леонтьев разрешает им спать беспробудно, пока он сам в состоянии быть крепким защитником, не смотря на то, что омега. Саша гордится своим сыном, любит его просто за то, что тот есть на свете. Ради него стоит стараться, ради него стоит просыпаться каждый день. Саша отдаёт своему ребёнку все жизненные силы, хоть и чувствует себя очень вялым от этого. Он просто не может поступать иначе, это его самый родной человек, которого он привёл в этот мир, обязавшись при этом отдавать всего себя и не рассчитывать на взаимность. Пока что его кровинушке только четырнадцать лет от роду и он существенно никак не сможет помочь проблемам взрослого. Леонтьеву этого и не нужно, он желает только уберечь его от зла. Так Саше будет уже гораздо легче справляться со всеми трудностями, когда его сын будет в порядке. Саша хорошо помнит, как стены родного дома затряслись однажды со страшной силой, как всё родное и знакомое вдруг заходило ходуном перед глазами, как всё летело в пропасть, проносилось молниеносно и падало замертво прямо под ноги, словно подстреленная охотником птица. Он помнит каждую слезинку, которая была оставлена в тот страшный вечер, помнит то, как его руки дрожали, голос сипел от обречённых криков, а в груди что-то сжималось со страшной силой. Это те воспоминания, которые он невольно бережет в глубинах долгосрочной памяти. С тех пор он так уже не кричал и не плакал. Потом по щекам просто часто пробегали дорожки тёплых солёных слёз, но именно тех эмоций Саша больше не испытывал. Такой ужас случается только раз в жизни, когда ты даже не в силах крепко обнять двух самых близких тебе людей, а просто безвольно кладёшь на них свои дрожащие руки и громко всхлипываешь. Так уж случилось, не по его вине и не по вине его родных, но крепкая семья, которую Саша так отчаянно строил, вкладывая всего себя, вынуждена была временно развалиться. И, благо, повезло, рядом с Сашей его сын. Сын, который является продолжением самого Саши и его супруга. Маленький человек, который нуждается в защите, опеке и понимании, и Леонтьев действительно рад быть для него тем человеком, который может всё это дать. Уж кому повезло меньше всех, так это Щиголеву, который по собственной воле остался в одиночестве. Он отпустил самое дорогое подальше от себя, чтобы уберечь, но при этом остался совсем один среди всех ужасов войны. Война — это слишком страшное слово для Саши, поскольку каждая буква в нём окрашена его собственной болью и самыми ужасными воспоминаниями, ему крайне неприятно говорить о подобном. Просто жутко даже думать, что лишь одно слово несёт в себе столько страданий, слёз и крови, столько разрушений и смертей. Леонтьеву дурно от одной только мысли теперь, и он не знает, как ему справляться с чем-то настолько травмирующим. Хуже всего он себя чувствует, когда приходится отвечать на достаточно травмирующий вопрос по утрам, который робко произносит младший Щиголев своим ломающимся голосом: — Пап, а война скоро закончится? — тот смотрит прямо в глаза, лениво размешивая ложкой солёную овсянку, опирается головой на руку и хлопает пушистыми детскими ресницами. Он спрашивает об этом не так часто, и всегда знает, каким будет ответ, но всё равно хочет услышать эти слова от родного папы снова, ещё раз. — Скоро, Кирюш, скоро, — Леонтьев ласково треплет тёмные мягкие волосы дрожащей рукой и натянуто улыбается. Он даже представить себе не мог, что его сын, которого он так старался уберечь от зла, будет говорить это страшное слово снова и снова, с железным спокойствием и принятием происходящего. Кирилл почему-то всё это очень быстро понял, даже быстрее своего родителя. Он редко плакал, редко показывал характер или свои капризы, хоть и подросток. Они вместе, а это значит, что однажды всё снова станет хорошо. Конечно, уже не станет так, как было раньше, но вдвоём они обязательно дождутся наилучших времён. А до тех пор они делают всё, что можно посчитать за вклад в пользу тех самых лучших времён. Леонтьев всё прекрасно помнит, он часто вечерами или глубокой ночью мысленно возвращается туда, где он был счастлив, в родной дом. И любое время до той злополучной даты кажется ему прекрасным, даже самые скверные вещи он принимает за радости, и тоскует по тем временам, когда все мелочи казалились ему существенными проблемами. Все эти горести настолько померкли в своей ужасности по сравнению с самым страшным горем, что невольно начинаешь по ним скучать. Как если бы вам зажали руку достаточно сильно, а потом надавили на неё в несколько раз сильнее, вы бы, пожалуй, захотели, чтобы вам снова зажали руку просто достаточно сильно. Леонтьеву всё кажется, что он спит крепким осознанным сном уже год, и постоянно маячит впереди слабая надежда на скорое пробуждение. Он всё ждёт, что одним прекрасным утром откроет глаза, увидит свой родной потолок, окажется в любимой и родной постели, услышит звон своего привычного заводного будильника и почувствует тёплые руки на своей талии, хозяин которых как обычно будет умолять полежать с ним ещё немного в таком положении и понежиться пять минуточек перед началом рабочего дня. Но подобного не происходит, каждое утро он встречает на холодной и узкой кровати в полном одиночестве, над ним нависает чужой потолок чужой квартиры, тишина режет слух, а свет из окна режет глаза. И Саша встаёт каждый раз с ожиданием того, как его крепко схватит за запястье муж, осторожно поцелует в висок и мурлычаще попросит сделать кофе. Саша готов варганить чёртов кофе хоть каждое утро, но толку от этого никакого, потому что пить терпкий напиток некому. Порой по утрам в сонную голову прокрадывается тоскливый и жалостливый вопрос: "Кто же делает ему кофе там?" — и он прекрасно знает ответ. Никто. Леонтьев даже примерно не может представить себе, что же приходится переживать его второй половинке. Он ненавидит читать в газетах новостные, особенно после того, как таким вот образом узнал страшную правду о родном посёлке. То место, где он вырос, где ходил в школу, учился жить и любить, завёл семью и дом, где он был счастлив, просто сгорело целиком, не осталось и кусочка целой земли, ни кирпичика целого. Всё разрушено, каждое место, которое казалось родным. С этой новостью в нём что-то вдруг окончательно оборвалось и умерло, слёзы высохли, глаза на несколько мгновений погасли, руки ослабли совсем и упали мёртвым грузом. Тогда Саша сидел на кухне долгие минуты и слушал громкое тиканье настенных часов, пока к нему приходило полное осознание всех его потерь. Радовало только одно — Щиголева там не было. Самого Саши и Кирилла там тоже не было. Это всё было отвратительно мерзко и больно, но недостаточно, чтобы сломить и окончательно подорвать дух Леонтьева. Потому что две ниточки по прежнему держали его в строю. Все материальные ценности отвалились, как какой-то груз, хоть это и было очень мучительно. Из ценного остались только жизни близких, которых у него не так уж много. Мужа действительно безумно не хватало на всех уровнях близости, Саше хотелось услышать его голос, обнять его снова, прижаться к нему, почувствовать любимый запах, почувствовать такое нужное тепло и защиту. Он очень устал справляться со всем в полном одиночестве, но не устаёт надеяться на скорое воссоединение со своей второй половинкой. Шура ему очень нужен. Саша тоскует по нему, как собаки тоскуют по своим хозяевам, когда те уходят на работу. Только вот хозяева возвращаются через несколько часов, Саша же целый год справляется со всем один. На кухне в съёмной квартире, которая стала для них любезным пристанищем в этом большом чужом городе, ночью горит свеча. Саша экономит на электричестве, однако порой хочется посидеть с кружкой чая подольше и подумать о чём-то хорошем, освежить свою память, не дать себе упустить из виду какие-то детали. Часто он садится на подоконник и смотрит в темноту, он знает, что это окно смотрит на юг, и если в это мгновение Щиголев посмотрит на север, то между ними снова окрепнет их незримая связь. Она слабеет на расстоянии, но всё-равно остаётся. Разрушить её окончательно сможет только смерть, но Саша в неё не верит. Он знает, что его ожидание способно спасти любимого человека от всех невзгод. Омега ждёт его каждый день, когда снова зажигает свечу и заваривает себе чай в тишине, когда Кирилл уже спит. Им обоим завтра рано вставать, но Саша очень хочет побыть в спокойствии хоть часок, чтобы собрать мысли в кучу. По щекам снова текут слёзы, Саша снимает очки и позволяет солёной жидкости стекать к шее и пропитывать ворот свитера. Нос заложило, в голове белый шум, Леонтьев опирается руками в подоконник и тихо сопит носом в попытке успокоиться, прийти в себя и не дать себе закричать или начать истерику. Пора бы уже привыкнуть и смириться с этими потерями, но у него этого никак не выходит. Саша возвращается мысленно назад, от чего в ушах начинает неприятно стучать и дыхание перехватывает из-за осознания невозможности возвращения в тот родной дом, который они вместе пытались обустроить для счастливой семейной жизни. Сколько сил они вложили для того, чтобы у их ребёнка было счастливое детство и прекрасное будущее, в планах было только всё самое светлое, но кому-то, кто стоит гораздо выше, их планы были неинтересны. Все старания были напрасны. Леонтьев не смог уберечь ни себя, ни своего ребёнка от таких вот ужасов, но это ещё не самое страшное. Кирилл остался без любящего отца, к которому он всегда был гораздо ближе, чем к папе. Как бы Саше не было обидно раньше, он прекрасно понимал, что его сын с ним характерами не всегда сходится, порой ему бывает не до конца комфортно, и он не может рассказать своему папе-омеге то, что мог спокойно сказать отцу-альфе. Так бывает достаточно часто, ничего страшного в этом нет. Но Саше, конечно, немного стыдно, что он не может дать своему ребёнку правильную и нужную заботу и любовь. Когда глаза Леонтьева наполняются слезами и окно перед ним расплывается, он начинает себя успокаивать последним: "Всё не так плохо, у других и похуже бывало!" — и эта мысль действительно помогает ему почувствовать себя чуть лучше. У него все хотя бы живы и здоровы, и где бы они ни были, разлучить их полностью не получится, пока не придёт ммерть. Саша в это искренне верит. Любовный трепет, которым наполнено его сердце, и та острая нужда быть вместе способны уберечь мужа от всех невзгод. Саша укроет его своей любовью, Саша сожжёт ещё хоть тысячу свечей, но будет ждать, так долго, сколько понадобится. Саша рад, что он ещё в рассудке. Рад, что может жить так, как живут все остальные люди в этом городе, ему только одного человека рядом не хватает, но и это испытание расстоянием однажды закончится и всё станет снова хорошо. Рядом с любимым мужем Леонтьев больше не будет страдать. На кухне пахнет горелым воском, пахнет чаем с мятой, подоконник холодный, как и стекло в окне, но Саша садится, прислоняется к нему лбом, томно вздыхает и закрывает глаза. Его память будто снова освежается этим самым холодом. И как бы не было больно, глаз он не открывает и снова заставляет себя прокрутить в голове все события с непонятной целью. Похоже на мазохизм, но Сашу даже это не останавливает. Он добровольно причиняет себе боль — и пусть так!

***

— Душа моя, так нужно, поверь мне, — Щиголев шепчет заботливо и спокойно, крепко сжимает чужие дрожащие руки, целует каждый палец и прижимает их к своей груди, чтобы Саша мог через собственные ладни почувствовать любовное сердцебиение. — Я никуда без тебя не поеду, ты рехнулся! — Леонтьев уже пищит, у него нет сил на то, чтобы страшить мужа басистым громогласным голосом. Его истерика расплёскивается по всему дому, заражает всё нервной и больной негативной энергией, но он не может держать в себе своё отчаянье, — Что я буду делать там один? Какой смысл мне тебя оставлять? Я лучше умру тут с тобой! — Сашенька, — Шура громко вздыхает и перехватывает заплаканное лицо напротив обеими руками, крепко сжимает, гладит щёки, стирает с них слёзы, ощущая жар под ладонями, — Прошу, подумай про Кирилла. Он не заслужил смерти в братской могиле с родителями. — Давай отправим его в город вместе со знакомыми. Я не буду спасать себя, пока ты желаешь остаться в опасности, — Саша говорит чуть тише, ему совестно вопить о том, как он хочет оставить своего ребёнка на плечах чужих людей, но он не видит другого выхода. Леонтьев просто не может поступить так, как просит его супруг. Он смотрит в карие глаза напротив и ощущает на подсознательном, что упивается их красотой, их спокойствием последний раз. Сашу до чертиков пугает эта мысль. — Ты ведь сам понимаешь, что так нельзя. Ты ему нужен больше, чем мне. Сашенька, ты должен. Порой приходится так поступать, я знаю, тебе кажется, что это ужасный поступок, но так нужно, — у Щиголева вдруг задрожали губы и заслезились глаза, ему страшно отпускать Сашу и Кирилла одних в другой город, где он будет не в силах позаботиться и защитить, обезопасить существование двух самых дорогих для него людей, — Я не буду в опасности, поверь мне. Здесь я не останусь. И я скоро к вам приеду, я обещаю, но мне нужно будет время, — он улыбается искренне, вселяя немного спокойствия этой улыбкой, соприкасается своим лбом с чужим и смотрит прямо в серые взволнованные глаза. — Шура, я боюсь, что я больше не увижу тебя никогда, — Саша жмурится и честно признаётся в своих страхах. Ему действительно кажется, что после их отъезда они больше не увидятся, что он станет предателем, настоящим ренегатом, раз уж бросил свою любовь в опасности. — Ну что ты говоришь такое! — Шура слышит не самые добрые звуки, хоть и очень отдалённо, а всё ж ему страшно, что Саша и Кирилл не успеют собраться. Щиголев обнимает мужа так крепко, как только может, целует в висок, а после прижимает его голову к своему плечу, — Всё будет хорошо, я обещаю, мы разлучимся совсем ненадолго. Ты ведь знаешь о том, что наша связь нерушима. Я буду рядом всегда, я обещаю. — Ты ведь не поедешь на фронт? Пожалуйста, скажи мне, что ты туда не поедешь, — Саша вцепляется в тело супруга так отчаянно крепко, ему ужасно тошно на душе, как никогда ещё не было, но нет даже времени, чтобы попрощаться толком. Сейчас уже два часа ночи, а значит осталось совсем немного времени, чтобы даже элементарно поспать. Утром они уедут, и чёрт его знает, что будет дальше. — Саша... кому-то придётся латать тела воюющих. И если не мне, то кому? — Шура ласково разглаживает тёмные волнистые волосы и прижимает мужа покрепче к себе, почувствовав, как усилилась дрожь в его теле, тот уже тонет в истерике и никак не может успокоиться. — Я не знаю кому, пусть латает кто угодно, но мне ты нужен больше, чем им! Неужели ты не понимаешь, как я боюсь тебя потерять? — Саша безнадёжно жмурится и качает головой, ему не верится, что всё происходит вот так, он даже в страшных кошмарах подобного не видел, но вот оно происходит с ним в реальности. — Это мой долг. Я буду в порядке, любовь моя, я обещаю тебе. Ради тебя и Кирилла. Поезжайте, — Щиголев хватается за подбородок младшего и с опаской спешно целует в губы, а после отпускает, — Я поговорю с ним, а ты собери пока вещи и ложись спать, завтра рано вставать. Это последнее, что Шура смог сказать, перед тем как стушевался, отвернулся и позволил своим слезам тихонько пролиться. Альфа пытался показаться самым спокойным, самым сильным и уверенным, ведь любое сомнение в его чистом голосе вызвало бы ещё больше паники. Шура хотел успокоить Сашу хотя бы так, своей ненастоящей увереренностью. А на душе висела камнем неуверенность в правдивости собственных слов. Да, Шура врал. Он прекрасно понимал, насколько это неправильно, но так было лучше для всех. До самого конца он крепко сжимал в своей руке родную тёплую руку тёзки, словно напитывая её терпением, силой, любовью, заботой и теплом. Несколько часов тревожного сна под звуки войны он крепко прижимал голову Леонтьева к своей груди и не давал ему просыпаться, осторожно закрывал ему уши и когда тот вздрагивал или пытался открывать глаза альфа начинал нескончаемо шептать: "Всё хорошо, спи, спи, всё в порядке, я здесь, я рядом с тобой", — тогда Саша успокаивался и проваливался в сон. Шура бы хотел прижимать к себе и своего сына, охраняя его сновидения, но тот отказался, то-ли от излишней скромности, то-ли от непонимания всей ситуации. Но старший Щиголев его не заставлял, он лишь посмел ему предложить поспать одну ночь вместе и вполне спокойно принял отказ. Шура сжимал ладонь любимого ровно до момента разлуки, он старался не прикладывать лишних усилий, чтобы не сломать руку Леонтьеву и не подарить тому на прощание перелом и гипс. Но его настолько сильно переполняли эти чувства, Шура не мог с ними ничего сделать. Это была совсем не жажда причинить боль, напротив, это было нечто гораздо выше, чем мерзкое желание творить зло. Просто эти высокие бескрайние чувства нашли выход только в таком способе проявления чувств. На самом же деле ему ужасно хотелось прирастить к себе Сашу и не отпускать его никуда, плевать на здравый рассудок, плевать на всё. Хотелось, но не моглось. Головой он понимал, что нужно их отпустить туда, где они смогут прожить это время без страха за свои жизни. Но его собственная рука ему не подчинялась и никак не хотела разжиматься. Они обнялись последний раз год назад, а Щиголев всё-ещё чувствует тепло тех объятий кончиками пальцев, это не даёт ему замёрзнуть. Сколько бы тел он не ощупывал, сколько бы не штопал, не латал осколочные ранения, а руки помнили только те крепкие объятия. Он хочет почувствовать что-то подобное ещё раз, потому приходится часто вспоминать любимые серые глаза, в которые он тогда посмотрел последний раз и увидел в них только одну немую просьбу: "Не оставляй нас", — зрачки у мужа в тот момент сузились от ужаса, они беззвучно кричали эту просьбу с частотой сто раз в одно мгновение, Саша буквально молил его взглядом, заставлял послушаться, и Шура делал всё, что мог, только бы не оставить эти глаза одинокими, не заставить его плакать ещё сильнее. Он готов был пожертвовать своей жизнью, но только не такой ценой, Щиголев хорошо представлял себе, как ужасно будут выглядеть любимые глаза, когда в них полностью погаснет надежда. Этого он допустить не мог. В этой войне его долг защитить свою семью и только её. Он борется только для того, чтобы воссоединиться с супругом, чтобы добраться к нему однажды, не важно, сколько времени пройдёт. Чувство брошенности так и не появилось, даже когда Саша и Кирилл уехали. На прощание сынишка вцепился в шею Шуры, чего не позволил бы себе при других обстоятельствах. Щиголев смазано пошутил, взяв с Кирилла обещание проследить за папой в чужом городе. Даже в такой душераздирающей сцене их жизни он пытался держаться стойко и улыбаться, даже шутить. Может быть хоть так Саша был бы хоть чуточку спокойнее. Да, разумеется, они оба заплакали, когда сказали друг другу последний раз такие важные слова любви. Щиголев плакал и махал им в след рукой, улыбался, показывая зубы, надеялся, что они оба, Кирилл и Саша, будут смотреть только на его улыбку, а не на солёные капли, стекающие по его щекам и красные глаза. И они улыбались ему ответно, хоть сердца их и разбивались в этот момент, треща со страшной силой. Кажется, ломались кости, хрустели рёбра, болели все органы, слёзы обжигали щёки, а души кровоточили, но этими взаимными улыбками они пытались лечить друг друга. Тогда Саша крепко прижал к себе сына и пообещал ему, что его отец совсем скоро будет с ними рядом. Об этом последней ночью Шура и сам твердил своей кровинушке, и Кирилл их словам охотно верил, ему просто очень хотелось во всё это верить. Ещё несколько ночей Щиголев провёл дома в полном одиночестве, и каждая ночь причиняла ему страшную боль. Он уже не мог выспаться, он думал только о тех, кого отпустил от себя, думал о том, смогут ли они выжить без его заботы, позаботятся ли о себе сами, не пропадут ли. Хотелось верить в них, надеяться на лучшее, но тревога не отпускала. Шура чувствовал себя хорошо по ночам лишь тогда, когда рядом спал супруг. Когда они вместе, альфа всегда сможет защитить то, что ему так дорого. Но кровать стала пустой и холодной, она стала абсолютно чужой. Подушка впитывала в себя все тоскливые и печальные слёзы, но не поддерживала альфу никак в его боли и горе. Стены родного дома замолчали совсем, они только боязливо дрожали под гнётом войны, дрожала вся земля, небо дрожало, даже воздух мнимо колебался, и всё, что наполняло Щиголева, тоже ходило ходуном. Он эти чувства хорошо запомнил. Каждое переживание отпечаталось на сердце, все тревоги оставили свои шрамы, и ни один из них никак не хотел затягиваться. Руки дрожали, Шура чувствовал себя самым слабым на свете в эти ночи. И никак не хотел признавать свою слабость в отсутствии рядом любимого омеги. В тылу, в прифронтовой зоне стало чуть проще, Шура просто забылся и выпал из жизни на долгие месяцы, и каждый день было одно и то же. Отдалённые, но от того не менее страшные звуки войны, запах крови, пугающее затишье время от времени, и смерть, которая шагала по пятам. Шура добросовестно работал, наверное даже кропотливее, чем в мирное время. Он старался не думать о доме, старался ничего не вспоминать и фантазировать только о лучшем будущем. Руки его не так часто дрожали, Щиголев воздерживался от ошибок. Ему хотелось работать на благо своей семьи, сделать свой вклад, чтобы всё это поскорее закончилось. Когда всё завершится, он сможет преодолеть любое расстояние, что отделяло от любимой семьи. А пока что он живёт в дне сурка, каждый день слушает чужие болезненные крики и стенанья, пытается помочь, но смерти не удаётся избежать. И всех ему жаль, за всех сердце болит и колотится, особенно когда совсем молодые крепкие юноши, чуть ли не в два раза младше его самого, умирают прямо у него на руках. А ведь это тоже чьи-то сыновья, родители которых, если таковые ещё живы, вряд-ли смогут смириться с потерей сына в этой ужасной войне. Конечно, всё не настолько плохо, как это преподносилось раньше в школе на уроках истории. Щиголев осознал, что есть на войне место и смеху на равне со слезами, есть место для любви на равне с горем. Не может в один день исчезнуть всё хорошее, какие-то радости всё-равно остаются. Поставить в пример даже ту же самую радость после спасения чьей-нибудь жизни. Альфа не мог не улыбаться, когда собственными руками удавалось утащить человека с того света, пусть это и было для него тяжело, сложно, он часто сутками не спал, но оно того стоило. Он спасал людей именно так, как хотел бы, чтобы кто-то спасал его семью. Щиголев не мог не верить в справедливость, он жил надеждой на то, что его добрые поступки и действия к миру вернутся назад, и мир этот поможет его мужу и сыну. — Я убеждал тебя бросать, но сам начал, — над тёмной головой возвышается чистое синее небо, усыпанное звёздами. Их особенно хорошо видно здесь, в отдалении от крупных городов, тут введён режим светомаскировки и ничего не мешает рассматривать созвездия. Когда бы ещё Шура, прикуривая сигарету, полюбовался подобным зрелищем? Раньше ему некогда было, всё спешил куда-то, хлопотал, а теперь каждая минута свободного времени между разного рода процедурами и операциями посвящается созерцанию небесной красоты. Он и правда часто убеждал супруга, чтобы тот поскорее бросил курить, но в такой ситуации они оба понимают, что такая вот мелочь быстро стала совсем неважной. Без курения Щиголев бы гораздо хуже держал себя в руках, а Саша бы не смог унимать свои истерики. В такие ночи просто необходимо робко достать папиросу, закурить и, выдыхая дым, пытаться вытеснить из себя тоску и все отвратительные ощущения. Сейчас они смотрят на одно и то же небо, хоть оно им и видится по-разному, думают друг о друге не сговариваясь и с замиранием сердца ждут момента, когда смогут друг друга услышать. А до тех пор оба будут обращаться к небу с исповедью, будут говорить небу то, что хотели бы донести до близкого человека. Шура просит небо, чтобы оно присмотрело за его семьёй. Ему больше не о чем просить. У него больше нет никого в этом мире, кому бы он желал этого благополучия. Да, ему жаль всех, но мольбы свои он обращает лишь для спасения двоих родных и близких ему людей. Другим, кому это надо, он своими же руками поможет, постарается всеми силами. А Сашу и Кирилла никак не сумеет защитить. Иногда Шура забывает о том, что он на войне. Так уж прижилась эта мысль, что совсем перестала пугать его. Все отдалённые звуки, зрелища мёртвых или полуживых тел, лужи крови, крики и стоны стали частью обыденности. Человеческая психика элементарно не способна так долго пребывать в шоковом состоянии, ей просто необходимо порой отключиться и дать телу работать на автомате. И Шура работает. В такие моменты его брови хмурятся, а движения рук становятся ещё более умелыми, по нему видно, что он отточил своё мастерство до идеала. Но коллеги все его от чего-то страшатся, слишком уж сильно сгущаются тучи над Шуриной головой. Он просто похож на робота, не злого, не доброго, простую железяку, которая успешно выполняет свои задачи и функции с особой точностью. Но люди привыкли делить всех на хороших и плохих, потому нейтральный Щиголев, не излучающий доброты и тепла, сам собою невольно переходит к "плохим" в восприятии посторонних. Врача это совсем не тревожит, ему нет дела до чужих мыслей о нём и его состоянии. Главное, что ему самому так гораздо проще, как морально, так и физически, выносить всю тяжесть его судьбы. Так проще работать и отдыхать, немного позабыв о кровоточащих ранах на сердце, сбив курс мыслей немного в сторону и спасая тем самым свой мозг от перенагрузки. — А у тебя есть семья, Щиголев? - рядом словно из-под земли вырастает новенький фельдшер, бета, кудрявый и рыжий, светлый и тёплый, как солнце, совсем не вписывающийся в военную обстановку. Шура совсем не удивлён, что тот сейчас подошёл к нему, не удивлён и такому внезапному вопросу. — Есть, — врач дрожащей рукой достаёт ещё одну сигарету для собеседника из пачки, а тот молча с благодарностью её принимает. Шура прекрасно понимает, для чего на самом деле Яков здесь появился. После тяжёлой работы больно курить охота. Особенно когда ещё пол ночи впереди. — И дети есть? — Цвиркунов вдыхает тёплый дым и немного щурится. Теперь в полной темноте виднеется только два совсем крохотных огонька, больше ничего, но они, врачи, привыкли к подобному, глаза стали чувствительнее во мраке. Щиголеву очень легко различать всё, что угодно, за год он наловчился этому очень хорошо. А вот Яша всё-ещё немного неловкий без источника света. — Сын один, — Шура неспешно достаёт из кармана своего серого потрёпанного халата фотографию, которую хранит у самого сердца. Он подносит сигарету совсем близко, но крайне осторожно, чтобы не повредить фотобумагу ни в коем случае. В красном тлеющем огоньке очертания становятся едва различимы, и Яша с любопытством в них всматривается, — Кирилл. — А это муж? — Яша сильно затягивается, а после тычет мизинцем в мужчину на изображении, который держит ещё совсем малого мальчишку на руках и счастливо смеётся, да так, что глаз на изображении не видно совсем. — Да, муж, — у альфы вдруг на душе теплеет, он снова вспоминает, ради чего трудится, что у него в этом мире есть муж, от чего сам удивляется. Во всей этой суете Шура снова начал забывать о чём-то важном. Вроде как все мысли заполоняет Саша, но при том факт его присутствия в голове уже так приелся, что Шура не обращает на это внимание. — А чего же ты здесь-то забыл? Мог бы с ними быть. Тебя бы насильно не призвали. Или долг чести перед родиной? — Яшка этими словами чуток подбешивает, ведь Шура и сам не знает, как так получилось, а теперь нужно по-человечески что-то сформулировать и ответить. Цвиркунов продолжает с любопытством разглядывать фото, словно пытаясь найти там ответы на свои вопросы. — А сам-то что тут делаешь? Молодой, с достатком, мог бы и отмазаться. Толку погибать здесь? — Щиголев просто не знает ответов на вопросы фельдшера, потому умело переводит стрелки. Они оба здесь не от огромной любви к государству, есть что-то выше обычного чувства долга. В них обоих играет человечность и сострадание к ближним, они поступают как врачи, давшие однажды клятву гиппократа. в их интересах латать людей и спасать жизни, ничего более. Потому как дороже человеческой жизни ничего и нет на свете. — У меня просто нет никого из родных. Всё, что я могу, это лечить людей, а значит, должен это делать, пока в этом есть моя полезность, — Яша бережно кладёт фотографию в чужой карман и снова плотно затягивается дымом сигареты, после чего сильно вздрагивает от громкого и тяжёлого звука выстрела, — Это отлёт или прилёт? — Отлёт. Те только через пару часов опомнятся, вот тогда будут прилёты, — Шура уже не удивляется, такие вопросы стали полноценными элементами любых обычных диалогов. Когда фото снова оказывается у него в кармашке, он вдруг чувствует тепло, память рисует моменты с того самого дня, когда у супруга был день рождения и Щиголев подарил ему дешёвенький фотоаппарат, который тот давно хотел приобрести, чтобы собирать атмосферные семейные снимки в альбом. Это была первая фотография, которую они сделали. — Ты, это... подумай всё-таки. Твои тебя там ждут, не знаю, где именно, но ты им точно нужен, я уверен. Загнёшься ведь здесь, останутся одни. Никто ж не знает, что будет завтра. Я сам ничем не рискую, а тебе есть, что терять, — рука фельдшера ободряюще хлопает по плечу, а после Яков исчезает во мраке, не прощаясь. Сейчас Шура докурит сигарету и пойдёт спать, только вот подумать тоже не мешало бы. На небе можно очень легко найти полярную звезду, самую яркую, самую красивую. Она указывает именно в ту сторону, где Щиголев сильнее всего нужен, где его правда ждут, где о нём беспокоятся и искренне любят. Он смотрит на север и ему кажется, что где-то внутри него что-то снова ломается. Одолевает страх, который заставляет коленки ходить ходуном, а дыхание прерываться время от времени, как при гриппе. Страх того, что он за всей этой страшной суетой пропустит момент, когда его сын повзрослеет ещё больше. Младший Щиголев и так уже не ребёнок, он много что понял ещё до начала войны. А сейчас он начнёт взрослеть ещё быстрее. Шура и так уже много что пропустил, он приедет и во многом сына понимать уже не сможет, потому как просуществовали они всё это время в разных мирах. Альфе просто страшно, что такой семейной дружбы, как между отцом и сыном, у них уже заново не образуется. Шура так и не понял, как пролетел этот год, почему он так задержался, если обещал совсем скоро быть рядом. В голове полный бардак, Щиголеву дурно, дым прожигает не только горло и лёгкие, а и всё его сознание. Он каждый раз обещает себе, что вот-вот всё закончится и он сорвётся туда, к своим самым любимым людям, но это обещание никак не приходит в исполнение. Целый год он крутится среди хороводов из полуубитых тел, они складываются в целый лабиринт, из которого никак нельзя найти выход. Глаза вдруг начинают слезиться, Шура обвиняет в этом табачный дым и ветер, который вдруг подул прямо в лицо, но на самом деле в груди просто вдруг очень болезненно кольнуло чувство вины. Он заставил свою семью переживать и тосковать по нему в течение такого долгого периода. А слова Якова, такие проницательные, до боли правдивые и внушительные, заставили задуматься об этом в сотый раз и в сотый раз почувствовать себя виноватым. Руки снова чувствуют то самое тепло родного и любимого тела, какое он чувствовал при прощании и в последнюю их ночь, проведённую вместе. Он безумно дорожит воспоминаниями об этом тепле, и пальцы у него никогда не мёрзли с того самого момента, как он отпустил от себя Леонтьева. Тот словно оставил после себя свою нежность и любовь вместе с этим теплом, всё это замерло в памяти, и с каждым днём чего-то такого не хватало всё больше. Шура хочет снова посмотреть в умные глаза своего сына, хочет снова услышать его звонкий детский смех и взъерошить мягкие волосы. Он хочет снова рассказывать ему интересные истории на самую разную тематику, хочет быть рядом в трудные моменты, когда Кириллу морально тяжело с чем-то справиться, хочет слушать подробные рассказы о том, как у его ребёнка дела. Шура особо никогда не старался, чтобы располагать к себе, его характер был сам по себе такой. Но было радостно в ответ на вопросы слышать от подростка не чёрствое "Всё нормально", а восторженное "Представляешь..!" и в след за ним речь минут на двадцать со всеми мелочами прошедшего дня. Это безумно важно, как для ребёнка, так и для родителя. И Щиголеву теперь очень нервно, ведь он не знает, выговаривается ли Кирилл, когда его самого рядом нет. В своём супруге он не сомневается, конечно, тот наверняка делает всё, что в его силах, из кожи вон лезет, чтобы с сыном наладить контакт, чтобы сплотиться, в этом Шура уверен на все сто. Но он не уверен, что тому это даётся легко. Подобное может очень сильно истощать, и нет ничего хуже, чем поддерживать хорошие взаимоотношения с ребёнком в ущерб своему моральному благополучию. Шура очень хочет снова скреплять их, снова стать суперклеем, который будет поддерживать мир и благополучие в семье.

***

Глубокой ночью, когда пора бы уже крепко спать, ведь работу и школу никто не отменял, Кирилл внезапно просыпается, встревоженно оглядывается по сторонам и яростно протирает глаза. Ему вроде не страшно, но как минимум тревожно. Что-то происходит, об этом говорит несуществующее шестое чувство. Но мальчик ничего не понимает. Его буквально подбросило во сне, а сердце по пробуждению очень быстро забилось, так что в ушах стоял звон. Щиголев сел на кровати, отбрасывая от себя одеяло в сторону, и тело его тут же обдало отрезвляющим холодком, от этого стало чуть полегче. В горле запершило страшно, во рту пересохло, а дыхание сбилось, и всё это в сумме похоже на состояние человека после короткой, но интенсивной пробежки. В комнате пусто и как-то одиноко. Днём она казалась Кириллу гораздо меньше, чем ночью. Под покровом темноты стены будто расширялись и пугали огромным пространством, которое между собой вмещали. В подобные моменты спасало только одеяло, в котором можно спрятаться от всего. Обычно тишина и тиканье часов доводили до паники или тревоги, если Кирилл слишком долго не мог уснуть или же просыпался по ночам от кошмаров. В этот раз всё иначе. Нет ни предшествующего кошмара, ни тишины по пробуждению. Квартира наполнилась какими-то тихими звуками, которые прокрались и к нему в комнату через картонные стены. Это звучит ещё более пугающе. Но игнорировать подобное нельзя. К тому же Кирилл догадывается о происхождении этих звуков, и эти теории болезненно отзываются в сердце. Папа снова плачет. Кирилл часто слышал, как родитель убивается по ночам в своём горе, это были самые душещипательные звуки на всём белом свете, но он всегда притворялся, что спит, никогда не вставал, чтобы не смущать папу и дать ему спокойно выпустить эмоции. Младший Щиголев отличается особой проницательностью, он хорошо чувствует, где ему стоит вмешиваться, а где не нужно. Он всегда понимал, что папа не хочет показывать ему свою боль, не хочет показаться слабым, плачет специально глубокой ночью, зажимая рот рукой, только бы его никто не услышал. Но картонные стены, чуткий слух и бессонница сына делали своё дело. Кирилл всё слышал, просто не хотел его расстраивать. Но в эту ночь какие-то неведомые силы подняли мальчика с кровати и заставили тихонько пойти к двери своей комнаты, бесшумно открыть её и тенью шмыгнуть в сторону кухни. Ещё в коридоре он окончательно убедился в том, что его папа плачет, но делает он это как-то совсем иначе, нежели все разы до этого. И Кирилл не может отчётливо понять, звучит ли это хуже или лучше. Он добирается до слабого источника света почти что наощупь, тусклые блики от свечи помогают не потеряться в полной темноте. Не смотря на свою решительность, Кириллу понадобилась добрая минута на то, чтобы собраться с силами и нарушить одиночество своего родителя. — Пап, всё нормально? — мальчик шустро подкрадывается к папе, чем очень сильно удивляет последнего. Саша сидит за столом и сжимает в руках клочок бумаги, слегка приминая его, но так уж трепетно его держит, словно это не просто обычная бумага, а нечто невероятно значимое. — Почему ты не спишь? Я разбудил тебя? — Саша чуть выпрямляет спину и разворачивается корпусом к сыну, спешно вытирая слёзы со своих щёк. Омега пытается сделать вид, что не плакал, старается улыбнуться, как обычно улыбался по утрам после ночных истерик, но ему не хватает на это времени, он не успевает собраться, он понимает, что сейчас попытки показаться сильным будет бесполезны. — Бессонница, — младший Щиголев тянется руками к шее папы, обнимает, как умеет, пытается успокоить на пример того, как Сашу всегда успокаивал Шура. Это работает не совсем так, как хотелось бы, но определённо работает. Леонтьев чуть расслабляется и ответно обнимает, оставив бумагу на столе прямо рядом со свечой, — Что это? — Отец написал, — Саша не желает разрывать контакта, ему сейчас как никогда нужно обнять кого-то родного, а Кирилл оказался в нужное время в нужном месте. После такого письма, короткого и отличающегося от всех предыдущих, хотелось только тепла, — Его ранило... это не серьёзно, но теперь он приедет к нам. Совсем скоро приедет. — Так чего же ты плакал? — у Кирилла глаза загораются от такой новости, но поражает тон, с которым папа говорит эти вещи. Он садится на стул рядом и с любопытством тянется к письму. Саша не возражает. А письмо и правда удивительное, обычно Шура пишет длинные письма, которые больше похожи на философские сочинения. У Леонтьева таких писем штук двадцать лежит, он часто их перечитывает, они все пропитаны родным запахом и такой ему нужной любовью. А тут всего пара строчек. Будто Шура написал его уже сидя на сумке и оправил совсем немного вперёд самого себя. Мог бы в таком случае умудриться и раньше письма приехать. — Просто очень соскучился, — Леонтьев говорит откровенно и честно, как-то печально шмыгает носом и опускает голову, пока его сын подробно изучает каждое слово из письма. Саша и сам не знает, почему именно он заплакал, может быть от облегчения, а может из-а того, что Шура был ранен, а значит подвергся опасности. В любом случае Саша не мог сразу начать радоваться, — Мне его так не хватало, что уже и не верится. Может ложь это, — Леонтьев говорит так, будто рядом с ними сидит не его родной сын, а кто-нибудь из лучших друзей. И он твёрдо уверен, что Кирилл поймёт в этом смысле даже лучше, чем могли бы понять друзья. — Нет конечно, ты чего, пап? — Щиголев искренне удивляется, ведь его самого почти сразу наполнило радостью от такой новости, в сердце что-то дрогнуло и ожило наконец, он просто не может выразить всё то, что почувствовал, эмоционально или словами. Но глаза, как смотрится это со стороны, горят так, как не горели целый год до этого. Более того, они не горели так даже до войны, когда Кирилл ещё не понял всей ценности времяпровождения с отцом, — Мы так долго его ждали, подождём и ещё пару недель. И тогда всё будет хорошо, правда же? — Конечно... ты прав, Кирюш, конечно ты прав, — Леонтьев ещё раз вытирает слёзы пальцами из уголков глаз и начинает улыбаться, но это не выглядит натянуто, наоборот, выходит искренне и естественно, ведь он действительно рад. И наконец ему не стыдно быть радостным, нашёлся правильный повод, и теперь Саша может с чистой совестью тянуть улыбку хоть до ушей. Они обнимаются ещё раз, и сидят так очень долго. Саша не стал гнать мальчишку спать. Стало вдруг наплевать на учёбу и работу, один раз можно пожертвовать сном по такому поводу. Точно так же они пожертвуют любыми своими планами, чтобы встретить Шуру с поезда. Он написал дату своего прибытия, плевать, что будний день, они всё равно пойдут его встречать, других вариантов и быть не может. Нет ничего дороже и важнее, старший Щиголев в приоритете, потому как острая нехватка его ощущалась уже во всём теле. Чем быстрее Саша его увидит, тем скорее душа и тело его излечатся от лишних тревог и их последствий. Моральная боль, преобразующаяся в физическую, уже порядком изнурила. В объятиях с сыном Леонтьев находит нечто особенное. Это истинно то, что ему было нужно в такой момент, обнять своего ребёнка, прижать к себе, чтобы больше не чувствовать себя одиноким в своём ожидании. Сделать сыну кружку чая, сесть снова и поговорить с ним, тихо и рассудительно. О чём-то ещё даже мечтать не смеет, Саше хватает простой беседы со своим ребёнком, от которой на душе становится чуть спокойнее и появляются силы ждать, хоть и осталось не так много времени, а всё равно для каждого дня нужно приложить очень много усилий. Совсем скоро они снова будут неделимы, нерушимы, они снова будут все вместе, их воссоединение вот-вот случится. Их семья опять станет настоящей семьёй. Саша навсегда запомнит то время, как пытался выживать без любимого мужа, чтобы никогда в будущем не переставать радоваться его присутствию. Саша обещает себе мысленно, что он бросит курить, окончательно бросит, и пока альфа будет с ним рядом, он не станет и прикасаться к сигаретам. Они ему будут просто не нужны. Нет ничего в этом мире, что было бы весомее Щуры. Когда тот его обнимет ещё раз, всё прочее в раз станет несущественным. У Саши больше ничего не будет болеть, и утром он будет просыпаться с улыбкой, хоть и в чужих апартаментах, но в родных объятиях, и будет сонно топать на кухню, чтобы приготовить супругу такой привычный кофе. Он будет снова смотреть со стороны на то, как Щиголевы организовывают себе досуг, как мастерят что-то вместе или беседуют всё о тех же историях и легендах, которые Шура придумывал, как сказки, для своего сына. Наблюдать за ними в такие моменты просто бесценно. В этом признак их общего благополучия. Саша обязательно дождётся такого момента и вкусит ностальгию по полной. Щиголев даже может успеть приехать до пятнадцатилетия сына, оно как раз не за горами. Кирилл был бы счастлив и крайне благодарен именно за такой подарок ко дню рождения, как возвращение родителя, которого очень не хватало всё время. Со старшим Щиголевым больше не будет страшно, не смотря на то, что город остаётся чужим и незнакомым.

***