Недоразумение

      Насчёт достатка времени они погорячились. Жизнь любовников презирает, всеми способами мешая. Так и просит, давит своим неподнимаемым грузом «Выбери что-то одно. Решись. Сделай выбор. Не мучай людей». Свист совести в голове оглушает, заставляет хотеть удрать, сверкая пятками от своих деяний, лишь бы не слышать. Но он, как назло, не прекращается.       Саша и Кирилл пытаются довольствоваться малым, зная, что отношения обречены. Они будто играют в перетягивание каната против матушки природы, в руках стирая часы, которые хотят провести вместе.       И когда побеждают, то их выигрыш — всего пара минут единения в гримерке, потому что посочувствовать им никто не собирается. Приходится закрываться за извечными дверьми, за масками, что стали обязательным аксессуаром и за вынужденным притворством.       Обручальное кольцо обжигает руку, оставляет ожоги самой высокой степени. На него невозможно смотреть ни Саше, ни Кириллу. И он сквозь немой плач снимает символ любви и преданности с пальца, если они с Сашей остались вдвоём. А при Вере кольцо, несомненно, вновь должно сиять на безымянном. И эти манипуляции раздражают своим смыслом.       Так жить каждый не хочет, но не может с этим ничего поделать. Таков удел, такая плата изгнанников в миру. У актёров в принципе нет времени на личную жизнь, а на то, чтобы совмещать её с любовником и подавно. И потому, свободные дни Кирилл гуляет со Свешниковой. И он искренне наслаждается её компанией, прекрасно понимая за что любит эту женщину. Умная, спокойная, рассудительная. Не каждая может похвастаться таким. Про неё можно даже сказать мудрая, но при этом очень веселая, жизнерадостная. У Веры есть амбиции, идеи и планы. Она уверенно строит себе идеальную жизнь, и Гордеева тошнит от своего вмешательства в её историю. Чернилами он разливается на белоснежной бумаге.       А когда он приезжает в Москву, то снимает захудалый номер, как бы не хотелось поехать к Казьмину. Только и у него Настя дома. Впрочем, если Стоцкой нет, то они вместе. Схема ровно такая же и в Петербурге, она не обсуждается и становится негласным правилом. Её затрагивать равноценно сыпать соль на открытые раны.       Но вместе Кирилл и Саша также гуляют, шутят и веселятся, почти забывая о насущных проблемах и умиротворенно проводя то, что имеют. Друг с другом не просто хорошо, а будто в раю. Не хочется вылезать из этой неги.       На последок их встреч — поцелуй в висок, поцелуй в щеку и поцелуй в губы. Именно в такой последовательности и никак иначе. Саша любит эту нежность, а Кирилл любит дарить ее. Казьмин отвечает тем же, и крепко держит в руках, не желая отпускать. Но знает же — придётся…       И все-таки, у них много общих спектаклей, на которых они видятся. Каждый день, где их фамилии встретились в составах — подарок, после которого можно немного погулять по ночному городу и пообщаться.       Им не обязательно лезть целоваться или лезть друг к другу в штаны. Вовсе не обязательно, потому что не в этом они проявляют любовь. Они понимают друг друга по глазам. Однако, это не отменяет страсть, которая бурно показывается в те редкие моменты их свободы и желания. Если они проводят ночь вместе, то это не переспать и забыть, а ценить каждое прикосновение друг к другу, которое они могут дать. И засыпая, они знают, что так и проснутся — в обнимку, плотно прижимаясь, пока не придётся убегать на поезд.       Кажется, словно все интересы у них одни на двоих. Саша и Кирилл в жизни не устанут разговаривать друг с другом. Их юмор — личный, шутки — локальные. Порой становится даже жутко, что они думают друг за друга наперед. И когда с человеком происходит совершенное понимание, можно фразы не только не договаривать, но и вообще не озвучивать, потому что и так другому понятно. Найти такого человека означает стать почти полностью счастливым.       Каждую проведенную секунду вместе хочется запомнить во всех деталях. Сохранить на фотопленке, в виде записей на бумаге или просто в форме чувств.       И сейчас, пока Казьмин лежит на его груди, Кирилл дорожит им, словно сокровищем. Тот почти проваливается в сон, но продолжает выводить узоры пальцами по шелковой коже. Они думают о своём в самой уютной тишине из возможных, и ласково слуха касается дыхание.       Все хорошо, пока Вера не пишет «Спокойной ночи» со смайликом сердечка, и почти одновременно с этим Саше приходит сообщение от Насти. И в голове заседает только одна мысль, делимая на них двоих. — Мы, — начинает Саша, приподнимаясь на кровати и подбирая подходящие слова. Ему тяжело говорить об этом вслух. — Неправильно живём.       Кирилл тяжело вздыхает, застанный врасплох. Горечь в горле появляется, не давая и слова вымолвить. Но он, осиливая себя, соглашается с Казьминым односложным «Да», бьющим прямо в цель. — Сколько мы так протянем? — Не знаю. Сколько получится. — А если я не хочу жить в бегах и тайне, неведении, что будет завтра? — переходя грань тоски, смежной с отчаянием. — Я тоже, Саш, я тоже не хочу… — Гордеев пытается успокоить его, но самому помощь бы не помешала. — Когда мы начали это, я был самым счастливым и самым грустным человеком на планете одновременно. — Я могу расстаться с Настей, но не знаю какими словами. Она не заслуживает того, чтобы я просто ушёл. Но я ведь не могу объясниться, — быстро проговаривает свои мысли Казьмин.       Кирилл молчит, потому что он развестись не может. И не хочет, потому что страшно. Потому что все хорошо, если он женат. И расставаться со Свешниковой, пробыв почти 8 лет в уверенном браке…       Они стоят над пропастью, делящей два мира. Один — мир, где все стабильно, есть любящая женщина и карьера, уверенность в завтрашнем дне. Другой — мир, где царят реальная любовь и настоящее счастье, но где карьера ставится в тупик из-за объявления отношений, где страдают люди. А объявлять эту связь никто не планирует, но вечно скрываться тоже не вариант. — Даже если ты расстанешься, я не знаю, что делать мне.       Настала очередь Саши молчать, будучи погруженным в мысли. На него смотреть больно, сердце кровью обливается, глухой писк в ушах действует на нервы, побуждая что-то исправить. Больно всегда, и, как правило, по одной и той же причине. Сейчас же потому, каким разбитым он выглядит. Человеческие проблемы нападают на него, окружают, роняют на холодный кафель, и хрустальный Саша распадается вдребезги. Мелкие осколки, кажется, собрать невозможно, но Кирилл пытается их воссоединить без потерь. — Понимаешь, я хочу быть с тобой. Даже если вокруг всё плохо, то нам рядом тепло и уютно. Мне ни с кем не бывает так комфортно болтать обо всем, как с тобой. Никого не хочется так сильно целовать, как тебя… — Ну и сопли ты тут распустил, — хихикнул Саша, щекоча под рёбрами Кирилла, внушая хорошее настроение. — Ты ни капли не растрогался? — всерьёз спросил Гордеев, не обратив внимания на щекотку. — Растрогался, — Саша даже прекратил попытку веселения, — Я думаю то же о тебе. Но это тяжело знать, учитывая наши обстоятельства. Мне страшно, что мы губим свою жизнь и жизни людей вокруг. — Здесь даже не сказать, что нам следует держаться вместе, потому что от этого может стать только хуже, — Казьмин опечаленно кивнул, соглашаясь. — Я не могу представить как жить, если нам придётся остаться друзьями. — Как раньше. — Это с трудом. — Ага, смотреть на тебя и помнить вкус твоих губ, зная, что прикоснуться к ним вновь нельзя.       Кирилл на это лишь жадно целует, протягивая момент как можно дольше. И Саша с таким же напорством отвечает. Каждый поцелуй вмиг может стать последним, и от этого хочется задушить себя.       И так, чуть ли не слипшись, примыкая всем телом друг к другу, словно два недостающих кусочка пазла, они засыпают, смотря умиротворенные сновидения.

***

— Давай стрим вместе устроем? — воодушевленно произносит Саша с загоревшимися глазами, которым Кирилл устоять не может.       Им выпал целый свободный день, который считается огромной, превеликой удачей. Зрители так хотят второй прямой эфир с их участием, но Саша предлагает это из своих побуждений. — Почему бы и нет? Предупредим? — Конечно. Вечерком? — довольно говорит Казьмин, предвкушая этот день. — Ага, и с играми и пением? — Кирилл улыбается, наверное, во все лицо. Он любит Сашу и стримы. Саша же кивает, и целует аккуратно, невесомо придерживая его запястье.       Трансляция проходила волшебно. Твич просто разрывало от донатов и счастливых возгласов поклонников, которым оставалось только мечтать о стриме с участием такого дуэта, и в целом о стриме Саши, потому что он как-то подзабыл это дело.       Выбрали игру они довольно приятную, неотвлекающую… На самом же деле, это было так: — Мне уже полгода как надо пройти дурацкую Stray, — жаловался Казьмин. — Тебя в принципе полгода на твиче не было, — шуча проговорил Кирилл, но правда оставалась правдой. — Кто бы говорил, — отсалютовал ему Саша, улыбаясь во все 32. — Погоди, чем тебе не нравится Stray? — Ну она нудная какая-то, неинтересная, — отмахнулся Саша. — Как же! Она же такая красивая и трогательная. И ты, блин, видел котика? — искренне возмущался Кирилл, недоумевая, чем эта игра могла не угодить такому же котику? — Видел, хороший котик, но не лучше тебя. — Да всмысле! Я хотел сказать, что ты котик, — удивлённо вскинул брови и интонацию он повысил на слове «Я», словно его обделили. — Перестань уже, — смеялся Казьмин, прикрывая свое смущение. — И я в таком случае не кот, а котяра. А ты котик, — Кирилл продолжал гнуть эту линию, потому что видел реакцию Казьмина. Его смущенная улыбка — 8 чудо света. А Кирилла камера, снимающая их воркование и сразу же показывая тысяче человек, не смущала. — Господи, ладно, ладно, — Саша сделал вид, что поддался, а не сдался. К тому же его впрямь волновал стрим, где умиленные комментарии летели со скоростью света. И все об одном… — И так что, доиграем Stray?       Вот поэтому они сейчас сидят и наблюдают за приключением кота в мире роботов. Одного живого существа там, где его не понимают. Концепция сама по себе грустная, но они не отвлекаются. Ведь по большей части Кирилл и Саша разговаривают со зрителями и между собой.       Все шло гладко, словно опытный фигурист рассекал по скользкому льду, выполняя невероятные трюки без единого промаха. Но лёд раскололся, и вмиг Саша с Кириллом оказались в толще воды, а смертоносное течение тут же уносило их все дальше и дальше от спасения.       На нескончаемые просьбы спеть «Нежную скрипку» они сначала отшучивались, потом игнорировали, но решили оставить вишенкой на торте. Если они собрались вместе, то как же без любви? Даже такой странной.       Начинается мелодия, и они смотрят в самую глубь глаз так проницательно, разговаривают без слов. Им чуть ли не страшно петь это, потому что разрывает сердце от воспоминаний и в целом друг от друга. Вспыхивают костры во взгляде, перерождается страсть.       Казьмину хочется закрыться руками, потому что в голове всплыла картинка того, с чего все начиналось: туалет театра Музкомедии и жгучее желание на двоих. Если бы он тогда этого не начал, то искренне не знает, как бы жил сейчас. Быть может так судьба связала, и им цепи между собой не разорвать. С одной стороны, жилось бы проще, но с натяжкой то можно было назвать жизнью.       Саша начинает петь, но взгляда не отводит. Комментарии и стрим перестают иметь значимость, и к камере они так и не обратились.       Флирт получается живее, чем когда либо ещё, потому что он происходит не только между Гербертом и Альфредом. От каждого слова мурашки накатывают все тело, теряется рассудок вновь.       Песня идёт вдаль, набирает новые обороты, а их чувства начинают протяжно выть. Ноты разбивают все на маленькие мгновения с небольшими взрывами. По какой-то причине они продолжают сидеть в креслах, но душа пляшет, ликует, торжествует.       Без касаний все же не обойтись. Кирилл очерченными длинными пальцами проводит по лицу Казьмина, вытягивает его руку, и оставляет настоящий поцелуй на самом кончике пальцев. Саша не может смотреть испуганно, как подобает Альфреду, у него получается только временами сдерживать свой влюблённый нрав и страстный пыл. Но стена рушится, и откровенно очарованный взгляд прикован к Гордееву и его действиям, что не скроется от внимательных глаз.       Из колонок звучит последний аккорд, и они доигрывают. Саша наконец-то отводит взгляд, и его смущению нет предела. Улыбка растянулась до ушей, и Кирилл рядом сидит такой же довольный. Сердце так заходится в груди, и дыхание не успокаивается, так что они пока молча читают комментарии. А там — апокалипсис. — Ну что же, уже время позднее, — прощупывает почву Кирилл, перед тем как незаметно уйти. — Ага, такой подарок вам был… — намекает Саша, и, кажется, его щеки немного розовеют, — Но все хорошее заканчивается, как бы грустно то ни было… — Саша задумывается, и Кирилл его подхватывает: — Так что мы желаем вам сладких-сладких снов… Но чтобы попка не слиплась, — бровями заигрывает и смотрит на Сашу, которого уже бросает то в жар, то в холод. Он все же не выдерживает, и смехом прорывается. — В общем, пока! — сменяет быстро тему Казьмин, показывая сердечко из рук.       Кирилл же сделал намеренно половину сердца, чтобы Саша его дополнил. И он это делает, уставившись на получившуюся форму. И стрим заканчивается.       Но Гордеев не отступает, у него рябит за рёбрами яркими цветами, и медленно пропускает сашину ладонь сквозь свои пальцы. И зелёной радужкой впивается на него, глядит спокойно, и точно кот, плавно моргает. — Так приторно… — от чего-то тихо говорит Саша, но тепло из руки не выпускает.       У Кирилла черти отплясывают в глазах, лицо освещается собственной мыслью. В фианитовых отблесках он, не разрывая телесный контакт, тянется за ещё одним. Он оглаживает голое колено Казьмина, широкой ладонью пробирается дальше, по внутренней части бедра, чуть заползая под шорты. — А ты так хочешь? — его голос сам не свой, больше походит на вырывающегся зверя. Гордеев готов сорваться на рык и зловещий смех.       Саша судорожно вздохнул, не ожидая резкой перемены настроя. Действия доставляют удовольствие даже так, раззадоривают его тело, и возбуждающая интонация приносит свои плоды. Но поддаваться он не хочет, ведь в каждом есть Эдвард Хайд.       Казьмин, заводя их сцепленные руки над головой, сам в считанные секунды оказывается на Кирилле. Он плотно прилегает телом, давит коленом на пах. И теперь как будто Гордеев в ловушке. — Ты любишь так, — прозвучало как утверждение. — Как? — наивно спрашивает Саша, будто ничего не понял, но его нетерпящие ерзания даже через ткань заставляют мысли расходится по разные стороны. Кирилл силится, чтобы разговаривать. — Когда ты чувствуешь себя сильнее, — в противовес своим словам, Кирилл с нажимом очерчивает его спину, будто бы играя на фортепиано из его позвонков, вынуждая того неприлично выгибаться ближе к нему.       Саша так торопится по привычке, ему хочется все успеть, и страшно, что кто-нибудь их застанет. Глупо, глупо, глупо… но по-другому думать не может. Так же как и сейчас, он не может ответить Кириллу.       Грудь Казьмина заходится в предвкушении, вздымается резко почти перед самым его носом, и Кирилл не может устоять перед тем, чтобы уткнуться в неё, вдыхая дымчатый аромат ветивера — опиум для Гордеева.       Саша под медленными, тянущимися касаниями млеет и плавится, превращаясь в материал, из которого Кирилл может сотворить все что хочет, но Сашу он оставляет таким, какой он есть. Теперь Казьмин позволяет себе расслабиться и не обгонять гиперзвуковую ракету в кои-то веки.       Он пробегается пальцами по спине Гордеева, задерживаясь на талии и впалом животе. Сам чувствует, как Кирилл, водит носом по шее, аккуратно на мгновение касаясь её губами. Его глаза закрыты, но улыбка выдаёт все упоение и счастье. Ресницы слабо подрагивают, щекоча кожу, словно крылья бабочки. Таких бабочек полно, они кружат всюду, возвышая и преподнося его к небесам. Кирилл радуется, что Саша в его руках становится все мягче и спокойнее. — Мне тебя до кровати донести? — улыбаясь и отмечая в голове собственную предыдущую фразу. — Хотелось бы, — произнёс Саша со смешком, но будто потерял дар речи. Каждая буква протягивалась, ждала определённого момента.       Впрочем, Гордеев мог бы и впрямь его взять на руки, но Саша встаёт сам, переваливается через небольшое расстояние до кровати, и падает в смявшуюся простынь спиной.       Кирилл нависает над ним и убирает мешающие волосы за уши, чтобы ничего не закрывало ему обзор на Казьмина. Они любуются друг другом, и хочется так и замереть навсегда.       Саша поднимается на локтях в его сторону, жмурится и жмется. И они целуются самозабвенно, долго. Переминают губы, пропускают язык в рот, который аккуратно изучает зубы и десны. А когда Саша отстраняется, то следит за вытянувшейся нитью слюны, и вновь тянется к Кириллу, который уже присел на кровать.       Казьмин приподнимается, чтобы быть ближе и чувствовать больше, упираясь на матрас коленями и продавливая его, обводит руками шею Кирилла, не давая вырваться, но Гордеев этого и не сделает. Он покачивается и вертит головой, не может усидеться на месте, пропускает пальцы в темные волосы. Кирилл придерживает тело, что так жадно просит больше ласки, и сдавливает в руках, и одновременно с тем заботливо обнимает.       Губы распухают от обилия поцелуев, но они никогда не насытятся, вечно мало. Приходится оторваться, чтобы перевести дух на мгновение, обвести взглядом и снова припасть устами.       Руки шарят по всему, до чего достают, щупая, сжимая до красных очертаний. Саше уже хочется избавиться от мешающей кофты, которая запирает его горячность, и потому он начинает ее снизу поддевать. Кирилл помогает, и Казьмин просто тянет руки вверх, что открывает больше места для нежностей. Гордеев на момент оторопел от своих же привелегий — именно он видит Сашу таким. Под внимательным взглядом, тот смущается, но Кирилл пользуется этим, лелея гладкую шею. Саша ластится щекой к щеке и сердцем к сердцу. Отчётливо опознается дикий стук возбужденных донельзя людей. Пылкостью и возжеланием горит и разум, и тело.       Момент хочется продлевать и продлевать покуда можно. И они берут от этого все, пока есть время…       Природа видимо ошиблась, произошло некое недоразумение, ведь они сейчас вместе и на пути никаких преград. Можно всю ночь снимать футболку Гордеева, кидать её куда-то в угол комнаты. Можно целовать и покусывать нежную кожу вокруг изящных ключиц и кадыка, услаждая все клеточки души. Можно слушать стоны, что так искренне разливаются, заполняя комнату и душевную пустоту. Это обоюдное чувство сводит с ума, оно насыщает жизнь.       Щекотно и приятно, когда Кирилл ведёт носом и языком дорожку от ямочки между ключицами до резинки штанов. Тело само по себе изворачивается в исступлении. Гордеев подцепляет ткань, поддразнивая нетерпящего Казьмина, а самому становится чуть ли не забавно. Саша просится, вскидывает бедра вверх, но сам руками ничего не делает. Он передаёт весь контроль ему, отдаваясь сполна, без зазрения совести или сомнений.       Кирилл наслаждается абсолютно всем, и особенно, когда полностью обнажённый Казьмин разгоряченно и любовно лежит на кровати перед ним. Гордеев сам приспускается ниже и ближе, опаляя горячим дыханием налившийся кровью член, берет его в руку, срывая вместе с тем последние отголоски благоразумия с невинного тела — стоны. Они больше похожи на отчаянные всхлипы человека, не верящего, что такое может происходить в реальности.       Кирилл всего-навсего играется с Сашей, не доводя дело до конца. Он двигает рукой вверх и вниз так медленно, что и плоть, и сам Казьмин не могут этого выносить. Впрочем, Саше это нравится до чёртиков перед глазами, потому что они позволяют себе оттягивать все непредельно. От этой подаренной возможности он будто на седьмом небе от счастья. Он разумом продолжает игру с огнём, не задавая бешеный темп, а наоборот, чутко внимает движениям Гордеева. Да и ощущения ярче, когда вот так — раскованно, внимательно, контрастно. А контраст и был в том, что тихо и плавно отстранившись, Кирилл сиюсекундно спустил с себя лишний элемент одежды, и налег на Казьмина в неимоверном пылу и тяге к ненасытным поцелуям. Организм не усмирить, и желание касаться, касаться, касаться каждого миллиметра родного тела овладевает всем.       Они не разрывают зрительного контакта, потому что хочется запечатлеть все в мельчайших деталях. И этот искрящийся взгляд доставляет чуть ли не больше радости, чем все остальное.       Саша почти царапает кожу Гордеева, не в силах устоять перед собственной катастрофой — любовью. Безумие эквивалентно тому же чувству, которым пылает сердце, но вылечиться от этого нельзя.       Кирилл, со звуком похожим на урчание, отлипает от Казьмина. Его член почти что болит, ноет и вопит от возбуждения. Вся кровь прилила вниз, не оставаясь в голове для посторонних раздумий. Они и не нужны, когда ощущается тепло друг друга, пусть то физически, или ментально.       Гордеев тянется за смазкой, что так специально заготовлена для него в тумбочке. Завороженно наблюдает за тем, как полупрозрачная вязкая жидкость вытекает ему на пальцы и немного капает на простынь. Саша понимает и подползает ближе, обвивая ногами гладкую спину Гордеева.       Это их любимая поза — когда все видно, каждую складку на лице, в которой выражается не одна эмоция, каждое движение бровью или приоткрытие рта. В мельчайших деталях хранится вся суть, но часто их не замечают. Жизнь летит с такой скоростью, что все события и объекты, имеющие большую ценность, размываются, превращаясь в общую глупо-серую массу. И нужно сознательно сделать остановку, переосмыслить, сфокусировать взгляд, и вновь обрести значимость существования. Только так может познаться вся полнота дней, только так можно различить вкус многогранной жизни. И Саша сделает все, чтобы провести хоть еще секундочку на рассматривание и запоминание не пустого факта их близости, подобно тем, что учат историки, а того чувства, что он испытал. Выгибается в спине, выпячивая зад ничуть не стесняясь, ведь это же его Кирилл. Казьмин расслаблен до невозможности, но предвкушение играет новыми красками в нем.       Кирилл аккуратно и почти незаметно начинает растягивать тугие стенки, постепенно добавляя движения пальцами, стараясь делать всё мягко и мягче. Он так же тянет и время, вдоволь отыгрывается, выпуская птицу из клетки. Слегка надавливает внутри, убирая сопротивление. Саша немного забывается в мире, комнате и себе в этом моменте, лежа полностью доверяющим и открытым.       И наконец, он чувствует как горячая головка прикоснулась к нему. Кирилл на мгновение заглядывает в его глаза и видит абсолютный комфорт и некое нетерпение. Потому он плавно продвигается внутрь, где его обволакивают тесность и жар. Вздох Казьмина не от неожиданности, а от приятности. Он ждал этого долго, хотел и желал, но добиться времени получилось только сейчас. И он благодарен миру, что получилось, потому что когда-нибудь уже не выйдет. И он будет считать это правильным, потому что себя не оправдывает, но пока — наслаждается той песчинкой возможности, что они имеют, пропуская сквозь пальцы.       Стоны с обеих сторон сокрушительно отдаются о стены сашиной квартирки, которая запоминают все события. Тем временем, Кирилл поправляет взмокшую сашину чёлку набок, пока тот сильнее сжимает ноги вокруг его талии, сковывая их одной цепью. Входит до упора, давая время привыкнуть к заполненности.       Саша же нетерпеливо ерзает, и Кирилл восхищенно улыбается, глядя на него, в тот же момент начиная движения. У него и самого едет крыша, мутнеет взгляд. Гордеев не может тянуть уже эту верёвку между ними и временем, ведь она не рвётся — пока что. Он двигается почти сразу быстро, неумолимо. Саша хватает ртом воздух, стоны сами вырываются откуда-то из глубины. Кирилл невольно закусывает губу и развратно опрокидывает голову назад.       С упоением Казьмин вбирает в себя раскаленную плоть, и сам он такой же — будто в миллиметре от солнца и нежится в обжигающих лучах страсти. Он докасается до персональной звезды, проходится губами по точеным пальцам, аккуратно держа кисть руки.       Нежность и хрупкость граничит с дикостью и яростью, сливаясь в единое целое. Кирилл вдалбливается в податливое тело, за что его уши одаривают громкие, восторженные стоны. Он сверху глядит томно, из-под опущенных ресниц.       Каждый толчок, словно удар навязчивой молнии, которая после одного попадания не отстает. И Саша вскрикивает во весь голос и вздрагивает всем телом, когда Кирилл проходится по особо чувствительной точке внутри. Ещё и ещё, толчки звериные, мощные, жадные.       Темп только нарастает, потому что невозможно ощущать столько всего разом. Кажется, что переполняет всеми существующими и несуществующими чувствами, тело разрывает и горит, просит больше. Саша в бреду царапает спину, закатывает глаза и протяжно мычит, стонет. Он весь содрогается, и Кирилл над ним тяжело дышит, хрипит, старается не забывать набрать воздуха, и не забыться вовсе, что на самом деле невозможно. Он сжал мягкую кожу Казьмина, оставляя красные следы.       Мысли путаются в голове, не имеют конкретной формы. Но ясно одно — всеобъемляющая любовь распирает, ею хочется делиться. Перестаёт значить что-либо. Воздуха в комнате не хватает. Эйфория плещет во всей этой неразберихе эмоций красочными пятнами. Все становится отчаянно сильным, рваным, напряжение сковывает тело с головы до пят, его ощущать невыносимо, больно в той же мере, что и приятно.       В один момент Саша кончает так яро, мощно и громко, будто бы подорвали канистру с бензином. Он вспыхнул, и потушить пожар более невозможно. Любовь просто так не смыть с лица. Он чувствует слишком много и почти ничего разом. Оргазм осколками впивается в каждую клетку души, распространяется как по цепной реакции, унося все плохое и вредное. Он ментально очищается, прижимается головой к кровати. Постепенно всюду разливается расслабление, чувство некой свободы. И Кирилл спустя пару движений также рухнул к нему, обессиленно и счастливо.       Дыхание медленно подуспокаивается, в мыслях чётче проявляется осознание собственного везения, каким бы оно ни было. Потому что именно Кирилл и Саша лежат друг с другом бок о бок, а не кто-то другой.       Саша накручивает чуть взмокшие волосы Гордеева на палец. Рука еле слушается, немного подрагивает. Не может прийти в себя после такого. — Ты же помнишь, что к этому привело? — с характерным причмокиванием остранился Гордеев, — Ты был так страстен, взял все в свои руки. И в рот, — игриво говорит, расстав руки по две стороны от сашиной головы. — Никогда не забуду, — старается сказать Саша в пелене забвения. — Как ты решился это начать? — Кирилл моментально изменился, глядя прямо на Казьмина глубиной своих глаз, показывая значимость вопроса. — Почему это нельзя отложить? Господи, мне стыдно, — борясь с тем, чтобы картинки того дня не всплыли в голове, Саша чуть ли не зажмуривает глаза. — Стыдно? Серьёзно?! После всего? — Кириллу искренне смешно с него — тот ли это мальчик, смело изворачивающийся перед ним на кровати? — Ну да… — на его маленькое возмущение Гордеев отдаляется, почти садится перед ним, и тычит в бедра, подначивая Сашу выдать ответ, ведь это реально важно. И тот делится тем, что даже сам старался не вспоминать, — Вообще, я очень долго не мог спокойно находиться рядом с тобой, — вдумчиво произнёс он, явно погрузившись в воспоминания, — Меня бесило это, особенно из-за своих же желаний. Я не понимал, как и почему. А потом просто потерял контроль над собой, сорвался, думая, что последствий не будет. К тому же, я надеялся, что таким образом эта мания испарится, но нет… Хотя, знаешь, мне, конечно, нравятся последствия, — улыбаясь, завершает он, — А ты почему открыл кабинку? Это, честно, было так глупо. — Я… Сам не мог отказать. Но да, очень глупо. Мне кажется, изначально за этой манией, — ссылается на фразу Саши, — скрывалась… — мычит он, стараясь подобрать слово, которое в полной мере опишет это, -…любовь? Я не знаю. — Может быть. Это сложно в один момент взять и понять, — хмыкает тот. — Да, но я понимаю сейчас. И мне нравится. Ты мне нравишься. — Просто нравлюсь? — попытался он наигранно-обиженно задать вопрос, но смешок невольно вырвался из груди, и глаза слишком уж выразительно стрельнули искрами. — Нет, не просто, — в доказательство своих слов он притянул Казьмина для глубокого поцелуя. — Мы как-нибудь разрешим всё. — Уверен? — Абсолютно нет, — отчаянно, обречённо.