Из чего мы сделаны?

I

      Ей без конца звонили. На звонки она отвечала спешно и обеспокоенно, словно ее тревожный ум готовился услышать, что с другой стороны трубки случилось ужасное.       Она носилась по кухне. Что-то забывала, что-то вспоминала, подскакивала с места. Она говорила торопясь, торопясь ходила и, похоже, торопясь жила. Но ничего не успевала…       Митя тронул ее за руку и остановил. Голос его был спокойным, уговаривающим:       — Мама, присядь.       Она замерла на стуле только на минуту. Не смолкая.       Весь вечер она живо интересовалась мной — как чем-то увлекающим ее. Делилась. Много. Не стесняясь, не скрывая. Объясняя каждый из своих звонков. Чтобы я смог увидеть мир ее глазами…       Вдруг она снова вспорхнула с места.       И я заметил, как тяжело Мите смотреть на эту суету.

II

      Он пошел меня провожать. Может, только от того, что хотел взять паузу. И скрыть от нее, что курит. Выдохнул сладкое полупрозрачное облако — дыма, пара? я в этом не разбирался — уже в дороге.       Слабо усмехнулся:       — И что скажешь?       Мне было нечего сказать.       — О чем?       — О ней.       Я поднял на него взгляд. Пожал плечами.       Конечно, если вот так сутками — тяжело. Но… она мне понравилась. Открытая и добрая. Да, много лишнего, да, от нее… голова кругом. Но я думал искренне:       — Она — замечательная.       Митя смолк. Я сегодня много понял. Не о ней. О нем. Мне показалось: глядя на нее, я угадал и распознал в нем всё. Его застывавший взгляд, его рассеянную улыбку. Нервность его движений — при том, что по характеру, по складу он был довольно флегматичным и спокойным.       И отчего ему так хотелось обороняться? — когда он сказал:       — Обычно спрашивают: «Как ты не устаешь?»       Устает.       — Я такое не спрошу.       Мы шли в молчании. Я — спрятав руки в карманы куртки. Он — морозя пальцы. Мне бы хотелось заговорить с ним. Но я не знал, что произнести. Потому что всё было слишком. «Спасибо, что впустил меня в свой дом, дал посмотреть на свою жизнь». И: «Ты нравишься мне в этой жизни». И: «Ты нравишься мне настолько, что я бы остался…»       В таком я сознаться не мог.       Митя спросил меня:       — Ты пытаешься быть вежливым?..       Мне стало смешно. Он заметил — и смягчился.       Я произнес:       — С чего ты взял?       — Потому что ты молчишь… с того момента, как зашел в квартиру.       Я не заметил. И он поймал меня с поличным.       Пришлось отмазаться правдой:       — Было кому говорить.       Все два часа, что я провел в его доме.       И он смутился:       — Да, она…       Всё, вообще всё рассказала. И я рассмеялся.       Митя вдруг тоже.       — Извини. Она вот так… ее очень много. И она без сна, и постоянно этот движ… Но это лучше… чем когда она стихает…       Я почему-то сразу увидел, как ее приступы бурной деятельности сменялись глубокой безмолвной депрессией — и квартира погружалась в тишину. После такой суеты… я представил, как эта тишина — звенящая — наваливалась на Митю со всех сторон.       Я посерьезнел.       — У нее не биполярка?       — Биполярка.       Я кивнул. Мне всё еще нечего было сказать.

III

      Митя проводил меня до дома. Мне казалось, после всего, что осталось между нами этим вечером, он мог сознаться в чем угодно. И почему-то я почувствовал в этот момент, когда он неуверенно застыл у подъезда, что я тоже. Он бы принял от меня любое откровение.       «Мить, я убил человека». Или: «Полюбил»… Что хуже?       Но я сказал:       — Зайди ко мне.       Без вопроса. Вопроса не получилось. Это была просьба, на которую, как я думал, меньше шансов ответить «Нет» и «Может, в другой раз».       Мы поднялись на третий этаж. Я открыл квартиру. Кивнул ему, впуская внутрь. Закрыл дверь. И пронаблюдал, как медленно он оборачивается ко мне.       — Бартер? — спросил он. — Чай на чай?       Я перенял его усмешку.       Чай на чай. Но у меня потише.

IV

      Думал, что схвачу его еще в прихожей. Но не посмел даже приблизиться.       Он разделся. Поставил обувь — ровно, поправив. Теперь я замечал, как много в доме, где она суетилась, ему приходилось выучивать… Она не кричала, но постоянно впадала в тревогу, вопросительную, беспокойно-испуганную. Он был хорошим сыном. Пытался сделать всё, чтобы облегчить. Помочь по дому, порадовать оценкой… Он не был правильным во всем. Но в этом — был.       Утомительная жизнь. В состоянии боевой готовности…       Я слабо коснулся его плеча, направляя в кухню. И попытался пошутить:       — Здесь две комнаты. Заблудился?       Он обернулся:       — Зачем тебе две? На будущее?       — Думаешь, у меня есть будущее?       Он рассеянно улыбнулся. Он был моим единственным ровесником, который не врубался в шутки про период между двадцаткой, когда ничего не представляешь из себя, и тридцаткой, когда уже что-то да надо представлять, но ты еще морально не готов. И он был единственным человеком, с которым мы никогда не смеялись — так, чтобы ломило скулы и болел живот. И я спрашивал себя: почему он меня задевает?       А он спрашивал меня что-то обыденное и простое:       — В какой ты?.. комнате. Обычно.       — Провести тебе экскурсию?       Он слабо улыбнулся. И я решил, что можно. Обогнул его, добрел до спальни. Включил свет. Озарил бардак.       — Здесь.       Он подошел и прислонился к косяку, оглядывая мою свалку. Бросил на меня смешливый взгляд.       — Ты не часто приводишь гостей?       — Заметно?       Он удержал улыбку и опустил глаза. Значит, заметно.       — Осваивайся. Я поставлю чайник.       Я тронул его спину. С легким одобрением. Подталкивая к «осваивайся». Я постоянно его касался. И постоянно слишком поздно осознавал.

V

      Чайник я поставил. А Митя не явился. Пришлось за ним вернуться. И увидеть, как он изучает мой дом, мои вещи, мои книги, сваленные в кучу прямо на полу. Без стеснения. И я вдруг понял в эту минуту, за что он так нравится мне.       Никто другой бы не остался — так. Повесив на подлокотник чужого офисного кресла свой свитер. В моей квартире было намного теплее, чем у него.       Он «заправил» кровать, прежде чем сесть. Повертел в руках увесистую «Дюну».       Я сказал:       — Ничего из нее кирпич. Можно кого-нибудь травмировать.       Он слабо усмехнулся.       — Интересно?       — После первой книги уже не очень.       — Так всегда? Если больше одной книги.       — Не всегда. Но обычно.       Митя попытался почитать. Но на любителя фантастики он не был похож. Для нелюбителя там тарабарщина.       Он решил облегчить себе жизнь и спросил:       — Твой любимый момент?       Я упал на кровать с ним рядом, на живот. Так, что он невольно вздрогнул. И сказал:       — Дай-ка подумать.       Я показательно озадачился. Повернулся на бок, подперев рукой голову. Отрыл в памяти первую попавшуюся сцену — поувесистей. И уточнил:       — А спойлерить можно?       Он тихо сказал:       — Я не боюсь спойлеров…       — А чего боишься?       Митя опустил взгляд. Не отшучиваясь. И не отвечая всерьез. И я решился что-то разбить между нами. Своим голосом. Не ко времени и не к месту.       — Короче, сцена: страшный жирный мужик чуть не умирает от зуба врага…       — Что?       — Да. Ядовитый зуб. Там такие приколы. Но суть в чем: он чуть не умирает, поэтому ему приспичило. Почувствовать жизнь. Чуть ниже пояса.       Митя закрыл глаза рукой: ему постоянно было стыдно, когда я вкатывал в разговор свою пошлятину или еще хуже — матерился. Поэтому продолжил я, уже не глядя на него.       — И вот мужик говорит: «Приведите мне того мальчика… с очаровательными глазами… и как следует накачайте его наркотиками, у меня нет настроения бороться с ним». Потом автор пишет: да, тот мальчик с такими очаровательными глазами… как у главного героя. Главному герою пятнадцать. И уже в следующей главе автор решает просветить, что тот мужик — его дед.       Я поднял взгляд. Митя не решил — смеяться или морщиться. Еще он не понял:       — И что тебе в этом понравилось?..       — Я люблю шокировать людей. Время от времени. Удалось?       Митя отдал мне книгу, как отверг. Меня — больше, чем книгу. Мне не стало совестно — ни вдруг, ни вообще. Но я удержал его за футболку и попросил не уходить:       — Нет, подожди. Я скажу серьезно.       Он обернулся. Чтобы дать мне второй шанс. Меня это рассмешило. Я отпустил его и откинулся на спину.       Спросил, как много пояснять:       — Ты фильм смотрел?       — Слышал…       — Ладно. В общем, героя отправляют на очень скверную планету. Там сплошь пустыня. И живут люди, для которых главное сокровище — вода. Они ходят в специальных «кондескостюмах», которые перерабатывают их собственную воду. Например, пот. Костюмы сохраняют эту воду и позволяют употреблять заново. Я не знаю, сколько циклов подряд. Но факт в том, что им без этого не выжить, потому что воды нет вообще. Ее собирают из воздуха по капле, из росы… Из тел павших товарищей. И вот однажды один тип из местного народа приходит к людям, у которых этой воды — в достатке. Целые океаны, как у нас. Огромные водопады. Ливни. Грозы. Понимаешь? И вот этому типу, который даже представить такого не может, предлагают союз. И, короче, за круглым столом сидит всякая элита, а он, соглашаясь на союз, плюет на этот самый стол. И люди отклоняются назад.       — А он отдал им самое дорогое…       — Да. Воду. Мне это зашло. Разница культур. Когда сталкивается что-то такое масштабное — и позволяет понять, из чего мы сделаны.       Я помолчал немного. И спросил тише:       — Из чего сделан ты?       Последние месяцы я собирал Митю, как собирают паззлы, в своей голове. Меня это увлекало. Может, я просто такой человек — собирающий воедино. Что-то, что ускользает, и что-то, что рассыпается. Не зная зачем.       Я сказал ему:       — Хочу выдать еще одну премерзкую историю. Вынесешь?       Он усмехнулся:       — У меня есть выбор?       — Ты же не в плену…       Я посмотрел на него, на его ровную спину, на белую шею. Поднял руку — чтобы уронить обратно, коснувшись воздуха рядом с ним. Он настолько не в плену, что иногда… невыносимо.       — Можешь сказать мне: «Замолчи».       Но он повернулся лицом и сел удобнее, подогнув под себя ногу.       — Ты уже начал…       — Тогда потом не жалуйся.       — Напишу о тебе плохой отзыв… где-нибудь в интернете.       — И ни одна девочка не позарится.       Он снова усмехнулся. Но ничего не ответил.       — Ладно, — сказал я. — Мне нравится одна притча. Приходит европеец к аборигенам, чтобы изучать их культуру. И застает похоронную церемонию. Он ужасается: «Вы что, поедаете своих мертвых?» Аборигены не понимают, что его смущает: они отдают дань уважения. И они спрашивают у него: «А вы, белые люди, что вы делаете со своими мертвыми?» Европеец отвечает: «Хороним их в земле». И аборигены ужасаются в ответ: «Чтобы их поедали черви?!»       Митя поковырял корешок книги и сказал мне со слабым укором:       — Одна история краше другой…       Стало смешно.       — Из чего сделан я?       Митя спросил:       — Из чего?       — Из историй. Одна краше другой…       Он прыснул. И я, поглядев на него еще мгновенье — как на что-то недоступное, сел в постели.       — Идем.

VI

      Мать позвонила ему сразу, как мы вошли в кухню. Он вдруг опомнился, что не предупредил ее. Остался стоять. Прислонился к стене спиной.       Назвал мое имя:       — Я зашел к Леше.       Трубка заволновалась. Но не так, чтобы читать нотации, а так, чтобы узнать, что всё в порядке. С готовностью — отдать, пожертвовать мне Митю. На этот вечер. Между делом она торопливо расспросила, как и когда Митя пойдет домой. И, лишь выяснив все мелочи, отпустила его с беспокойным сердцем.       Он вздохнул и, посмотрев на меня, виновато улыбнулся. Но для меня это не выглядело стыдно и неловко. То, что она с ним нянчилась. Да и к слову, может, не она с ним. Меня не отталкивали странные семьи, странные люди…       Мне было интереснее:       — Как ты забыл ей позвонить?       Он ничего не сказал. Был очень занят? На «экскурсии»…       Вообще, мне нравилось, что, если ему звонят, он отвечает, позволяя остаться с ним. Мне нравилось, что он остается. Меня это подкупало. Я, наоборот, разделял своих людей и разговоры с ними стенами. Или временем. Чтобы запираться с человеком один на один. Митя был другим… наверное, в нее.       Он посмотрел на меня. С какой-то непроизнесенной мыслью. С незаданным вопросом. Я налил ему чай. Положил одну ложку сахара без горки. Поставил чашку. А сам без всего отошел к кухонной тумбе, чтобы прислониться к ней. Я не очень хотел пить. Мне редко что-нибудь хотелось. Так же сильно, как быть с ним. Или хотя бы чуть слабее…       Митя наконец сказал:       — Я понял, что меня смутило. Когда ты был у нас. Ты только слушал… так… не знаю. Всё воспринимал… как данность. И ничему не удивлялся. Обычно люди делают мне круглые глаза. И начинают засыпать вопросами. Без такта. Но ты не стал. Как будто знал о «разнице культур»…       Я понимал, что мать у Мити с прибабахом. В целом, я к этому готов. Что люди разные. Другие. Непохожие. Безумные — каждый в своем, по-своему. Я знал заранее. Но Митя не совсем попал. Это не было о «разнице культур».       Я молчал, слушал и пытался разглядеть его — в ней. Больше, чем ее саму. В свое время я наудивлялся в нем, а в ней мне всё было знакомо. Я бы даже сказал: узнаваемо…       Но я бы не признался. И решил свести разговор к шутке:       — Как думаешь, какая у нее планета? Точно не пустыня. Там, стопудово, небольшая сила притяжения… Ну знаешь…       Ее не заземляет. Этого я не добавил. Только неловко улыбнулся.       И спросил:       — А на твоей?       Митя взял в руку чашку и откинулся на спинку стула, прислонившись затылком к стене. Он помолчал немного. А потом вдруг сделался пристыженным — собственной мыслью. Он сказал:       — Я вспомнил почему-то «Интерстеллар»… Когда герои сели на планету, всю покрытую водой. Было неглубоко. Вот так, — он показал по щиколотку, не опуская взгляда. Взгляд у него опустел. — Потом на горизонте показались горы. А через секунду стало ясно, что это волна…       Я оценил метафору. Звучало как пиздец. Но у меня не лучше.       — Моя планета — топь. Болота вперемешку с манграми.       Взгляд у Мити стал осмысленнее и прямее.       — Мангры — это что?..       — Это деревья. Они половину жизни сидят в воде по пояс. Много запутанных корней.       Митя меня утешил:       — Какие-то отстойные планеты…       Он это запил. Как тост…       Я усмехнулся.       — Не поспоришь… Ты бы какую создал? Лучше.       Митя даже не попытался:       — На Земле неплохо.       Я сказал:       — Лентяй.       Он не стал отрицать, только стрелки перевел:       — Ну а ты?       — Я еще хуже: я б вообще не создавал. Это надежней.       — Почему?..       — Нет человеков — нет проблем.       Он криво улыбнулся. И подумал вслух:       — Никто не пустит бомбы…       — Никто их даже не создаст.       — Не скучно?..       — С бомбами тебе занятней?       Митя рассмеялся. И решил:       — Из тебя не очень бог…       — А из тебя?       — А из меня вообще не выйдет…       — Почему?       — Я без фантазии.       — Ну это, скажем честно, лучше, чем ума — палата.       Он посмеялся и умолк. И я как-то с опозданием вспомнил, что, может, не надо было так… про палаты. Вообще, я почему-то застеснялся темы про душевные болезни, как будто мог этим Митю задеть. Просто потому, что у его матери биполярка. Я запарился. А он даже не заметил.       И, пока не заметил, я решил сменить тему:       — Хочешь вопрос на миллион? Классический.       Митя уже знал меня, поэтому сказал:       — Посмотрим…       Я постоянно заставал его врасплох всякой глубокомысленной фигней. Не ради философии, но ради разговора. Внезапные выпады — в сторону расслабленных и безоружных. Посреди любой трескотни, которая даже не по душам и не под градус.       Короче, я спросил:       — Для чего бог создал человека? Для счастья или для страдания?       Он помолчал немного. А потом сказал:       — Не знаю. Может, чтобы понять…       — Для счастья или для страдания?       — Нет, в целом… Для чего.       — Сначала он, значит, насотворял, а потом присел в раздумьях: «Блять! Ну для чего ж я создал человека?»       Митя сдержал улыбку и сказал мне:       — Это не к богу. А к тебе. Он тебя создал, а ты уж сам присядь и думай…       Ну я присел. Поставил на стол локоть, демонстративно уложил отяжелевшую от мыслей голову на руку. Я смотрел прямо на Митю. В его глаза. Они были цвета такой чистой прозрачной воды, которая приснится лишь в пустыне.       И ни хрена наутро не напиться. И вообще…       — Блять, — с глубоким вздохом выдал я, — для чего меня создал бог?       Митя закрыл чистый прозрачный цвет рукой. Я посмирнел. Но только потому, что Митя показался мне стесненным. Особенно когда провел пальцами по брови. Затем он похлопал по карманам. Вышло нервно.       Он спросил:       — У тебя можно курить?       Это был под, а не сигареты. От него вообще не пахло табаком. Митя мог делать что хотел.       Но мне стало занятно:       — Так думать легче?       — Нет, просто успокаивает…       — Нервничаешь?       — Когда ты говоришь со мной про бога?       Прозвучало как флирт. И я повелся. И сбился. Внутренне и вообще. Засбоил. Рассмеялся:       — Вот черт.       Митя улыбнулся. Потом затих. И почему-то замер, посмотрев на меня. Я посерьезнел. Он ощупал взглядом мое лицо, как слепой — пальцами. Это длилось несколько секунд — почти что вечность.       И я успел подумать вслух:       — Будешь на меня так пялиться — решу, что собираешься поцеловать.       Он закрылся рукой. А потом забрал назад волосы. И снова поднял глаза. Такие… почти отчаянные.       Нет, ну либо взаимно, либо будет исповедь… с надрывом.       Я потребовал серьезно и тихо:       — Ну?..       Он помедлил. Потом порывом потянулся ко мне через стол и коснулся пальцами моего плеча… Но вдруг застыл на полпути. Я не понял, что его остановило. Мое офигевшее лицо?       Он беспомощно опустил голову. Я тоже. И вдруг стало понятнее: он нечаянно толкнул стол и расплескал чай.       Я поспешил сказать:       — Ничего.       Я поднял его лицо, прежде чем он передумает. Мне казалось, если этого не сделать сейчас, то, упустив момент, можно не сделать вообще. Я поцеловал его в губы, и он замер.

VII

      Я лежал с ним в развороченной постели, подперев голову рукой. Смотрел, какой он. Успокоенный.       Он предложил мне затянуться.       Пришлось ему сознаться:       — Я никогда не пробовал курить.       — Серьезно?       — Да.       — Почему?       — Я скучный.       Митя не поверил. А потом мягко спросил:       — Придется совратить тебя?..       Я засмеялся.       — Ты лежишь в моей постели, ты — уже.       — И буду дальше портить…       Было бы кого. Я притянул к себе его руку и попробовал вдохнуть пар, или дым, или что бы там ни было… В горле запершило. Я держался, чтобы не закашлять: это казалось мне банальным. Кашель казался мне банальным. Вот так.       Никакой затяжки у меня не вышло. Вышло в нос и пустоту.       Митя выдал:       — Дилетант…       — Нет, хуже. Дилетант — это любитель. Кто-то, кто умеет на любительском уровне. Это когда-то было хорошее слово. Или могло бы быть.       У Мити зазвонил телефон. Он вылез из смятой постели. Мне понравилось, что она совсем его не трогала. Пыль, разбросанные книги и побросанные вещи — его не трогало ни-че-го. Он пролавировал между ними, нашел телефон по звуку, а потом вернулся и упал обратно на кровать.       В трубку он бессовестно сказал:       — Я пролил чай. Сижу тут без штанов.       Я чуть не покатился со смеху и прикусил костяшку указательного пальца. А когда он отключился, я напрягся. Мне было бы такое не просеять, чтобы отделить правду от вымысла.       Он что-то заметил в моем взгляде и сказал:       — Это лучше, чем если она будет думать, что я остался с тобой пить…       — Сказал бы, что остался со мной спать.       Он хитро улыбнулся.       Я восхитился:       — Лжец.       И тут же потребовал откровенности:       — Какая твоя самая большая ложь?       Митя задумался:       — Кроме того, что я натурал?..       Я улыбнулся.       — Кроме.       Он посерьезнел. Потом чистосердечно выдал:       — Ну… я постоянно вру. Но это моя самая большая правда…       Митя меня тревожил — и в хорошем смысле.       Я сказал, что всё:       — Прощаю.       Он уронил голову на подушку, рассмеявшись, и лег на бок. Уложил руки под голову. Начал перечислять:       — Я вру, что она вкусно готовит, и вру, что слушаю ее. Я врал, что мне нравится учиться, и вру, что нравится работать. Меня тошнит от жизни, еще иногда от нее. Однажды я соврал, что остаюсь у друга, и надрался в парке. Потом действительно пришлось остаться у друга, потому что я мучился до вечера похмельем…       Мне было смешно и жаль. Но всё, что я мог сказать:       — Она правда не очень готовит…       — Я знаю.       Мы засмеялись. Он уткнулся носом мне в ключицы. Как спрятался. Потом показался. И сказал:       — Твоя очередь — на исповедь.       — Ну как на паперть…       — Да. О чем ты лгал больше всего? Кроме того, что тебе не понравился момент, где автор говорит, что старый пидор — дед мальчишки?       Я захохотал. И понял, что ни за что не стану оправдываться.       Потом я попытался что-нибудь выхватить из памяти… И усмехнулся. Самая большая ложь…       — Мои родители знали, что я прогульщик. Я врал учителям, что болен, но батя врал со мной. Мать была с нами в сговоре, хотя и не врала. Она сказала мне: «Пока хорошие оценки, делайте что хотите». Поэтому я вырос распиздяем и как-то год врал, что работал, но когда постоянно нет денег, врать про работу становится всё сложнее…       Митя закрыл глаза рукой.       Я сказал:       — И меня, кстати, тоже тошнит от жизни. Но этого я не скрываю. Обычно я скрываю что-то посложнее. Например, что люблю давать в задницу. Это явно посерьезней. На кухне с мамой не обсудишь… Даже с твоей.       — Особенно с моей. Она сразу проинструктирует. Ну вдруг… не получится отговорить…       Я решил:       — Это, сто процентов, был бы лучший инструктаж…       Митя засмеялся. И почти сразу замолчал. Мне было странно, как быстро он остывал — от веселья. Сбрасывал с себя.       Он был слишком серьезным для меня. Может, поэтому я вынес на свет — в полумрак комнаты — то, в чем никому не сознавался:       — Я прошлой зимой хотел пойти на фронт. Но не за что-то. Я просто устал, что мне всё время пусто. Мне казалось: там — настоящее, а здесь — нет. Может, из самых больших лжей — моя жизнь хуже всего…       Митя пропустил исковерканное слово. И спросил:       — Тебя не взяли?       — Да. Я в свое время откосил со справкой. Но это было не с целью откосить. Это вообще было без цели.       — Без цели — и со справкой?       — Да.       Я не стал говорить о неудачной попытке свести концы. Митя догадался сам. Я понял, потому что он сказал:       — Но у тебя всё есть…       — И было.       — И почему? Депрессия? — он, может, первый у меня спросил это серьезно.       И я вдруг усмехнулся, вспомнив…       — Как-то одна женщина за сорок… с чувством, с таким прямо убеждением проговорила мне: «А ведь у котов тоже бывает депрессия». Я сидел с каменным лицом. Она тоже. Мы смотрели друг другу в глаза. И потом она добавила уверенно: «Да-да»…       Митя прыснул. И спросил:       — Сказал ей: «Мяу»?       Я захохотал.       А потом умолк — погаснув так же быстро, как он.       Может, настало время спросить. Что-то пафосное типа «Из чего же я сделан?» или «Для чего, черт бы его побрал, меня создал этот поганый бог?»       Но мой вопрос был проще:       — Возьмешь меня таким?.. Могу мяукнуть…       Митя помолчал. А потом уточнил:       — Как лучше тебя взять? Буквально или в целом?       Это понравилось мне в нем больше всего.

VIII

      Наутро, когда Митя говорил с ней по телефону, я, пялясь на него, хотел предложить: «Позови меня надраться в парке». Я бы заткнулся, чтобы выпить. Я представлял нас ночью. Глядя на звезды, я бы выдал: «Тошнит от жизни». Он бы сказал: «И меня тоже».       План на вечер. Почти план на жизнь.       Митя закончил говорить, сцапал последний кусок бутерброда и порывом вскочил мыть руки. Это у него было в нее. Он опаздывал. Неведомо куда. Воскресенье. Я посмотрел на время — утро, десять — и лениво отпил из кружки.       Когда я оказался в коридоре, он уже накидывал куртку. Я подошел, чтобы его поцеловать. Но вместо этого спросил:       — И что ты спиздил?       Он растерялся.       Я сказал:       — Ты сбегаешь как вор.       Тут он остановился. И застыл… капитально. Случилось перевоплощение. Из ветра в человека.       Я сунул ноги в ботинки, взял куртку. Кивнул ему на дверь.       — Пойдем.       — Куда?..       — Мне надо в магазин. Тебе — домой. Объяснять, почему на твоих джинсах нет пятен от чая.       Митя ответственно прикинул:       — Застирал. Она же всё проговорила.       — И вор, и лжец…       Митя остановился, приоткрыв дверь. И встал ко мне вполоборота.       — Возьмешь меня таким?       Я все-таки его поцеловал.       — Таким — охотней.