Из чего мы сделаны?

I

      Митя просочился в мою квартиру, как к себе домой, повесил куртку, поставил ботинки, потом их поправил. Без предисловий объявил:       — Она затеяла перестановку. Ночью.       Стало смешно.       Митя выглядел уставшим. Я попытался удержать его… Но мой ветер выскользнул из-под руки и проник в комнату.       Вдруг он вернулся, приблизился вплотную, оправдался:       — Умираю как спать хочу.       Поцеловал, прикусив мне губу. Засаднил где-то под кожей.       Спросил:       — Я полежу немного у тебя?       — Всё что захочешь?       Митя расплылся:       — Ты под каблуком…       — Не проецируй.       Он смиренно сказал:       — Я-то — точно. Чувствую себя растоптанным…       Я прыснул и отпустил его — на кровать. Он и впрямь свалился почти замертво. И я упал вместе с ним. Посмотрел на него с тоской. Он выдохнул — и тяжело, и облегченно. А затем притих… И я достал телефон, чтобы его не лапать. Хотя мне очень хотелось зацеловать тугие проступающие в вороте рубашки ключицы и опуститься губами ниже.       Я держал себя в руках. И улыбался как кретин. По правде говоря, это мне тоже нравилось — в нем, с ним и в целом.       Он не вешал на меня своих проблем. Хотя исправно носил их мне. Он постоянно крал минуты и часы — на эти встречи, даже если у него не было ни времени, ни сил. И я отдавал ему пространство, делил свое пространство с ним. Мы находились рядом, и всё становилось каким-то более осмысленным. Терпимым. Почти жизнеутверждающим.       Я втрескался. Мы оба это знали.

II

      Когда Митя зашевелился рядом, мой телефон валялся выключенным. Как и я. Митя усыплял меня. В хорошем смысле. Мои бессонницы с ним проходили. Как и желание ворочаться в постели. Он усмирял во мне тревогу, которую я сам себе не мог объяснить.       Я проснулся от того, что он потянулся в моих руках. Стало очевидно, что я опять бессовестно присвоил его во сне. В трезвом рассудке я старался лишний раз давать ему свободу. Но что-то внутри меня отчаянно хотело его всего. Еще ближе, теснее и крепче.       Он выпутался из моих рук и сел. Проверил время и пропущенные. Набрал ее номер. Слез с постели, пошел в кухню. Я слышал, как он наливает себе попить. И вспоминал его глаза. Цвета такой чистой прозрачной воды, которая приснится лишь в пустыне…       Я понял, что у меня в горле пересохло. Внезапно замучила жажда. Желание. Зной.       Митя ко мне вернулся. Поставил стакан с водой на пол. И впутался обратно — в мои руки. В близость.       Он спросил:       — Хочешь пить?       Я кивнул.       Он сказал:       — Я принес.       И потянулся за стаканом.       Я перестал понимать, в какой момент мне начало нравится всё. Всё, что в нем есть. Всё, что к нему прилагается.

III

      Митя лежал уставший и тихий. Но уже не спал. Я взъерошил ему волосы. Он усмехнулся. Поправил. Я поправил тоже.       Потом спросил, что у него случилось, и нечаянно расплылся, хотя это был полный абзац:       — Перестановка ночью?       Митя отозвался почти сонно. Он промычал:       — Угум…       — Ты помогал?       — Я терпел…       Я засмеялся.       Митя сказал:       — Потом я проснулся по будильнику в полшестого. И она ко мне заглядывает, говорит: «Митя, ты уже не спишь? Я постучу»… Я на работу собирался с вот такой головой…       Митя попытался показать. Я прижал его ладонь своей рукой, возвращая его голове хороший правильный размер. Поцеловал.       Спросил:       — А ей не на работу?       Митя выдохнул почти трагично:       — Отпуск…       Я не выдержал. Поржал. Но тут же сказал:       — Я правда сочувствую.       — Я знаю. У тебя эти защитные реакции…       Я не понял:       — Что за наезд?       — Ты часто смеешься над всякой жестью.       — Не плакать же.       — Вот.       — Кроватный психолог. Хочешь полечить мне душу?       — Путь к душе лежит через постель?       Я прошептал ему по секрету в ухо:       — К моей иногда вообще через жопу.       Он отвернулся и закрылся рукой. Ужасная шутка. Но я продолжил:       — Когда ты меня трахаешь, я даже чувствую, что приближаюсь к богу.       — Это кодовое слово для оргазма?       — В чем еще искать бога?       — В смирении.       Я поржал:       — Очень похоже на тебя.       Он смирился. Давно. И сказал:       — Не поспоришь…       Я снова засмеялся.       Он заговорил серьезно:       — Она заказала комод. Разобрала письменный стол, со всеми ящиками и с коробками под ним. Обставилась коробками. Вокруг бардак… Она в нем пожила два дня. И вдруг ее приебнуло. Она мне заявила: «Я не могу засыпать как на вокзале». Было одиннадцать вечера.       Я не понял:       — При чем тут вокзал?       Митя сказал:       — Без понятия…       Он взял телефон.       Некоторые люди постоянно проверяют время. Другие — оповещения. Митя проверял ее звонки.       Пока что было тихо. И он вспомнил:       — У меня, кстати, две новости. С какой начать?       — Давай с плохой?       — Да они обе…       Я засмеялся:       — Начни с меньшего из зол.       — Надо забрать посылку.       — Почтой?.. Боже… А что хуже?       — Ей не удалось собрать комод.       Я уже прошарил, что в любой сложной ситуации мы спешим на помощь, как Чип и Дейл. И к комоду тоже мы неизбежно присоединимся.       — Ясно, — сказал я. — Только я мебель не умею собирать.       — Я тоже. Но там есть инструкция, и у меня когда-то было лего…       Я захохотал.       Когда он смешил меня, я чувствовал, как стрелочка на спидометре моего «втрескался» перескакивает со ста на сто двадцать. В эти моменты я нуждался в нем физически.       Я забрался на него сверху. Чуть позже, чем руками под его рубашку. Чуть раньше, чем языком — в его рот.       Раздался звонок.       Я выдохнул ему в губы. Он выдохнул через нос. Под моими ладонями тяжело поднялась и опустилась его грудь. Я прижался лбом к его лбу.       Спросил:       — Не бери?       Если бы он мог, он бы не взял. Но он не мог.       Она начала рассказывать. С порога. Он едва вставил «Да?». Трубка зазвенела ее голосом, и я стек с Мити набок. Проверил, насколько он твердый, через джинсы. Хотел облегчить ему участь, расстегнув их. Он убрал мою руку.       Я решил: настало мое время для смирения. И взялся за свой телефон. Отвлечься.       — Я у Леши.       Я слышу заранее:       — Леше — привет.       Он горячо шепчет, обжигая мне ухо:       — Тебе привет.       Телефон почти выпадает из моих пальцев. Но я усмехаюсь:       — Ей тоже.       Он долго слушает. Потом роняет голову мне на плечо. Потом порывается подняться, отключившись. Я ловлю его.       — Митя…       И он облегченно, успокоенно ложится рядом. Заглядывает в мой экран.       — Хочу татуировку, — объявляю я.       — Зачем?       — Напишу: «А + М». Как на заборе.       — Почему «А»?       — Алексей.       — Тогда «А + Д»?       Я завис. И вспомнил:       — Ты Дмитрий?       — Представляешь?       Я честно сказал:       — Нет.       Он улыбнулся. Потом спросил:       — Хочешь меня увековечить на себе?       — Упокоить. Это как успокоить, только без одной буквы и с оттенком драматизма.       — И жути.       Я соглашаюсь:       — И жути.       Его дыхание опаляет мне кожу.       Я гашу экран.       — Возьми меня сначала? Потом — куда захочешь.       Он поправляет:       — Куда не захочу.       — Тем более.       Веский повод для секса, мне кажется. Митя со мной согласен.       Поэтому мы опаздываем.

IV

      Митина тетка съездила на море и отправила любимым сестре и племяннику тяжелую посылку. Отстояв на почте девять кругов ада, мы тащили эту посылку по очереди, потому что груз оказался едва выносимым. Мы гадали: что такое тяжеленное можно запихать в такую… относительно маленькую коробку?       Камни.       С пожеланиями. И магическими свойствами. На удачу, для здоровья, для потенции. И три штуки, на которых было написано: «Димино счастье», «Полинино счастье» и даже «Лешино счастье». Боюсь, последнее меня покорило.       Я сдерживал хохот.       Вслух сказал:       — Такая щедрость…       Получилось почти без сарказма.       Митя сидел, закрыв лицо рукой. И, кажется, больше не мог смеяться.       И даже его мать согласилась:       — Да, это, конечно, очень… в ее духе.       Митя сполз вниз на кухонном диване. На столе перед ним стояла эта коробка. И я чувствовал, как безумие обступает его со всех сторон. Мне было его очень жаль, поэтому я все-таки рассмеялся.       — Простите.

V

      Мы остались с ночевкой. Я никогда не говорил Мите, встречая его рассеянный, вопросительный взгляд, что всё путем. Мне, в общем-то, нечем занять время, когда нет работы. Только разве книги читать, закупленные в таких объемах, что хватит на всю жизнь — и после смерти. Но чтение в таких количествах сводит с ума. Особенно, когда заканчивается еще одна «последняя» страница, а вокруг — всё то же, что было до «первой».       С Митей стало лучше. Наполненнее. Понятнее. Тверже.       Появилось много суеты и собственных историй. История с камнями стояла на вершине. Я мысленно поместил ее в рамочку и улыбался.       Вокруг нас царил бардак под названием «комплект для сборки». Я пытался найти нужные болты, а Митя смотрел на меня как на душевнобольного. С таким горьким и надрывным состраданием…       Я не понял:       — Что у тебя с лицом?       — Меня беспокоит, что ты выглядишь счастливым…       Я ответил:       — Беспокойства — это у тебя в нее.       Митя тяжело замолчал, и мое счастье как-то поубавилось…       Я спросил:       — Может, выпьем? Под такое дело.       Он сказал:       — Слава богу…       Потому что я предложил.

VI

      После второго бокала дело пошло лучше, после пятого — хуже. После шестого я устал притворяться, что комод интересует меня больше Мити — и бессовестно, но все-таки тайком начал касаться.       Он запер дверь в свою комнату, повернул к себе спиной и прижался бедрами. Иногда его стояк я расценивал как благодарность — за мою лояльность к чужому безумию.       Алкоголь развязывал мне руки, а Мите — язык. Он болтал какую-то чепуху про то, что иногда ему кажется, будто у меня кто-то есть.       Он пристроил меня к подоконнику и заставил прогнуться в спине. Я смотрел в окно — на вечереющий город, а потом опустил голову, прижимаясь лбом к ледяному стеклу. Между его толчками я перечислял, кто все эти люди, с которыми ему приходится меня делить:       — Нил Стивенсон, Герберт Уэллс, Конни Уиллис, Дуглас Адамс, Энди Вейер, Мэри Шелли, Роберт Силверберг…       Я перечислял, пока не понял, что, если не заткнусь, начну слишком громко стонать.

VII

      Наутро, когда в кухне заиграла музыка, я чувствовал себя так хреново, что боялся взглянуть, насколько состояние комода хуже, чем мое.       И удивился, проведав его:       — Не так уж плохо…       Хотя нижний ящик перекосило по диагонали. Но это не мы виноваты, а хиленькие направляющие. И это не из разряда «жизнь такая». Это из разряда «дешевая мебель».       Митя даже не заставил себя смотреть. Он зашел на кухню, вытерпел объятия от пританцовывающей матери. Посмотрел на коробку с камнями… и отказался от завтрака, сознавшись, что его тошнит. Я знал: от обстоятельств — больше, чем от похмелья.       Митя пообещал:       — Я закажу направляющие…       Она ответила:       — Спасибо, Митенька.       Мы уходили из громыхающей квартиры под наставления и взволнованный треп. И Митина мать долго уговаривала меня всех простить и понять. Ее, сестру, камни, комод…       Я улыбнулся:       — Всё в порядке.

VIII

      Митя сел у подъезда и закурил. Он молчал минут пять. И дышал. Подом больше, чем воздухом. Он закрыл глаза. И сказал:       — Каждый раз после подобных выходных… когда я вспоминаю, что завтра снова на работу и всё становится таким невыносимым, я думаю: когда ты скажешь, что с тебя хватит?..       Я прыснул.       — Да ладно, было весело, не драматизируй.       Я забрал у него под и вдохнул. Он усмехнулся. И вдруг выдал почти что в небо, почти что не мне:       — Иногда я думаю, что из всей моей семьи ты — самый сумасшедший…       После этого мы оба начали стараться меньше улыбаться, потому что усиленно делали вид, будто он не признался мне, что я стал частью его семьи.