and all i loved, i loved alone

— Способность? — Да, довольно необычная. Подробностей мало, но, похоже, она более-менее безобидная, не боевая. Вам не стоит беспокоиться, мистер По, ничего… С самого рождения Эдгар растёт, зная только взгляды своих тётушек, дядюшек, старших кузенов, которые они бросают, когда думают, что никто не видит, слова, которые говорят, когда думают, что никто не слышит. Он — дитя дьявола, у него такой взгляд, эти глаза, эти глаза. Он явно жульничал, чтобы выиграть эти соревнования, как может ребёнок такого человека, как Дэвид По… Он тянет пальцы вверх и поправляет челку, которую держит длинной, чтобы прятать пустые, впалые серые глаза, так не похожие на глаза остальных членов семьи. Иногда, когда они наклоняются, гладят его по голове и говорят, какой он умный и смышлёный, ему кажется, что он наконец-то всё понял, но это лишь до тех пор, пока стихи, которые он нацарапывает на обратной стороне старых маминых сценариев, не передают, что они снова говорили о нём, говорили после того, как он лег спать. Эспер, да, конечно, иначе и быть не может. — Па, я эспер? — спрашивает он однажды. Папа смотрит на него сверху вниз, спрашивает, откуда он это узнал. — От своих друзей. Я вас не познакомил? Ничего… ничего?! Эспер, как те преступники, воры и убийцы? Мой сын может стать одним из них? Что, если он потеряет контроль и убьёт весь Бостон за ночь — не говорите мне «ничего»! — Мистер По! Его способность вряд ли… — …шарлатан, я знал, что не должен был… — …сможет навредить, если вы найдёте ему наставника. Мистер По, подождите! Дома папа заталкивает Эдгара в его комнату и сметает все бумаги с его маленького столика. Нет, пытается кричать Эдгар, нет, пожалуйста, это мои друзья, я тебе о них рассказывал, пожалуйста, не делай этого, но у него выходит лишь «П-Па». Его голос всё ещё слаб, он может начать заикаться из-за чего угодно. — Па… Папа поворачивается к нему лицом. — Ни при каких обстоятельствах ты никогда не будешь использовать свою способность. Никогда. Ты понял? — в его руках зажаты бумаги, которые сминаются под силой его хватки, и Эдгару кажется, что он слышит крики, стоны боли, кровь, которая брызнет на пол, если папа сожмёт кулаки ещё сильнее. Эдгар дышит быстро и рвано. — Но… но… — Ты хоть представляешь, что наличие у нашего ребёнка способности поставит под угрозу нашу репутацию? — прерывает его папа, а затем кладёт руку на плечо Эдгара, тёплую, твёрдую и от этого ещё более страшную. Его голос смягчается, совсем немного (Эдгар хочет думать, что это потому, что папа любит его, но дьявол в нём шепчет фальшь, фальшь, фальшь) — Подумай о своих маме и папе. Нас с Элизой погонят из всех фильмов, понимаешь? Папа разрешает ему оставить друзей, но под его бдительным присмотром Эдгар отправляет их всех в старый, ржавеющий металлический ящик, ключ от которого остаётся у папы. Его руки не перестают дрожать до самой ночи.

***

Элизабет и Дэвид По были актёрами. Возможно, именно поэтому у Эдгара хорошо получалось раскрывать секреты и находить подсказки в мельчайших деталях, ведь актёры прятали множество вещей, о которых СМИ не должны были узнать. В девять лет Эдгар не понимал, почему хочет узнать, кто они такие — была только жгучая потребность узнать, выудить больше, научиться. Год спустя он понял, что это было потому, что ему нужны были знания, чтобы выкарабкаться и продолжать жить. Мама прячет сценарии и садится с ним каждый раз, когда он делает домашнее задание, чтобы убедиться, что он пишет на бумаге цифры, уравнения и решения, и ничего больше. После этого она забирает тетради и учебники и выходит из комнаты, дважды проверив, не осталось ли лишней бумаги. Тем не менее, на поиски сценариев Эдгар тратит считанные секунды, и это становится для него своеобразной игрой: как быстро он сможет стянуть их из-под носа у мамы. Легче всего сделать это в комнате родителей; когда их обоих нет дома, и они репетируют до поздней ночи, Эдгар открывает замок скрепкой, которую он взял в школе в бюро находок, и понемногу уносит страницы в свою комнату. Сердце его вздрагивает с каждым принесённым листком. (Замок металлического ящика слишком заржавел, чтобы открыть его. После первой же сломанной скрепки, Эдгар оценивает его состояние и решает, что не стоит больше тратить время на бесполезное дело. Их и так трудно найти на полу во время уроков и после них, когда никто не обращает на него внимания. Ящик он всё равно оставляет себе.) Занятия — скука смертная, однако Эдгар узнает, что, помимо умножения и деления, хорошая успеваемость заставляет его родителей почти забыть о его способности — сертификаты и награды начинают заполнять его комнату, занимая места больше, чем его кровать. Папа хлопает его по плечу и со смехом хвалит за хорошую работу; мама улыбается, крепко обнимает его и ни слова не говорит о том, чтобы он не писал. Иногда Эдгар забывает о том, что он тоже изгой, что он эспер, которому суждено стать плохим. Иногда он забывает дьявольски мягкий голос папы, его слишком тяжёлую руку, металлический ящик, собирающий пыль на тумбочке. Однако он не может забыть одиночество, когда возвращается ночью в свою комнату, запирает дверь скрепкой — трюк, который увидел у старших мальчиков в школе, — и перебирает бумаги, которые спрятал под расшатанной половицей под кроватью. Учителя в школе хвалили его почерк, но он всё ещё похож на грязные каракули ребёнка, который пишет и пишет под пристальным присмотром папы, пока кончик карандаша не станет подозрительно коротким. Он чувствует силу на кончиках пальцев, способность, жаждущую вырваться наружу и засветиться ярко-голубым, каждый раз, когда прикасается к ручке и бумаге. Иногда Эдгар тянется к ней, призывает эту силу, но всякий раз, когда слабый свет начинает освещать его тёмную комнату, он запихивает бумаги обратно под половицу и укрывается одеялом, дрожа и вспоминая, как они кричали, как плакали в руках папы. Больше никогда, больше никогда, больше никогда, он обещает, снова и снова. Но он раскрывает секреты, один за другим — мистер Кто-то там, которого мама посещает слишком часто, по мнению папы, выброшенные бутылки, воняющие в мусорном ведре, которые папа пытается скрыть, утренняя рвота мамы, пока папа ещё слишком глубоко спит, чтобы заметить, — и реальность становится слишком, слишком невыносимой. Больше никогда, думает Эдгар однажды ночью, но его карандаш порхает, и, когда он заполняет бумагу, он тянется за ним, тянется к этому небесно-голубому сиянию, ещё один раз. Всего один раз. Его друзья никогда не обижают его. Его друзья никогда не называют его дьявольским отродьем — его друзья никогда не кричат, не вопят и не ругают его за способность, за то, что он станет крахом карьеры его родителей. Эдгар окутывается сиянием до самого рассвета, до тех пор, пока в реальность его не вытряхивают звуки рвоты мамы в туалете. Каждый вечер становится последним, последним — тогда папа ломает замок на двери его спальни (это была его последняя скрепка) посреди поэмы о лугах, и Эдгар отрывается от любования цветами на поле, когда чувствует настоящую, физическую боль от того, что папа наступает на бумагу, через которую он попал сюда. — Вылезай! — кричит папа, его голос похож на самую страшную в мире грозу, такую, от которых Эдгар всегда прячется под одеялом, потому что от них звенит в ушах и грохочет в комнате. — Вылезай, ты, мерзкий… маленький… ты, дьявол! Сначала страх сковывает Эдгара, но цветы велят ему бежать, и он бежит — от ужаса сияние отбрасывает папу к стене, однако ярость заставляет его снова рвать бумаги, кричать и ругаться. — Сколько раз, сколько раз я тебе говорил, тебе нужна взбучка? Нужна, чтобы это осталось в твоей глупой башке — Никогда! Не использовать! Свою способность! — папа швыряет бумаги в сторону и движется к нему, грозовые шаги, грозовой взгляд — так близко, что Эдгар чувствует вонь выброшенных бутылок. Иногда по ночам ему кажется, что он всё ещё слышит разрывы, крики, кровь. — Нет! Нет! Но большинство ночей он отчётливо, не упуская ни одной детали, помнит, как мышцы против его воли ставят тело в защитную позу, помнит крики ворона, кошачий вой, всё рвут тяжёлые руки папы. Беги, продолжает слышать он. Беги. Беги. Беги. Даже с зажмуренными глазами он всё ещё видит цветы — колышущиеся, нераспустившиеся, гнущиеся от лёгкого ветерка. Лучше всего он помнит, как протягивает руку, сжимает дрожащие руки в кулаки, сила течёт из кончиков пальцев — яркое сияние, крик отца — а потом ничего, кроме стука сердца, неумолимо громкого. По коридору разносятся шаги Ма, она явно спешит, но замедляется из-за затруднённого дыхания и тяжести, которая, как знает Эдгар, является ещё одним побочным эффектом того, что вызывает её утреннюю тошноту. Эдгар вскакивает на ноги, накидывает любимое пальто (то самое, которое папа купил ему в награду за первое место на одном конкурсе), распихивает бумагу и ручки во все шесть карманов, забирает пыльный металлический ящик. Он оставляет поэму с цветами на полу, в окружении рваных клочков других историй — ему кажется, что он всё ещё слышит, как они кричат ему: «Беги, беги, беги». С папой всё будет хорошо, есть люди, обнуляющие способности, с папой всё будет хорошо, с папой всё будет хорошо, но не со мной, не после этого, думает Эдгар, и потом, к цветам: Спасибо, спасибо, спасибо. Затем он вылезает из окна спальни и смело падает со второго этажа. Если бы он бежал позже, после скачка роста, высота была бы нипочём; однако в десять лет падение достаточно длинное и далёкое, чтобы он попрощался с цветами, попрощался с папой, попрощался с мамой, попрощался с младшей сестрой, которую теперь никогда не узнает — Розали, думает он, так бы её звали, если шёпот мамы, который он слышал сквозь тонкие стены, имел к этому какое-то отношение. Розали, думает Эдгар, прощай. И — он бежит. Это единственное, что он умеет делать. Это первая ночь, которую он проводит в холоде, боли и одиночестве. В будущем он будет думать о тёплой улыбке, которая помогла ему выжить, а ещё позже енот обхватит его замерзающие руки и укроет их пушистым мехом, но сейчас он не знает ничего, кроме холода, боли и одиночества.

***

Когда луна, большая и полная, висит на небе, словно на ниточке, готовая оборваться в любой момент, Эдгар опускается на твёрдые каменные ступени. В это время на улице нет никого, кроме теней, мелькающих по стенам, но даже их Эдгар не может заставить себя испугаться, ведь эти тени составляли ему компанию в долгие часы, проведенные под кроватью за разглядыванием оборотов сценариев. Вместо этого он боится ледяного ветра, который вгрызается в кожу, который уносит листы бумаги в тьму города. С каждой вырвавшейся из его рук страницей он чувствует, как части сердца с треском откалываются, падая и разбиваясь вдребезги о шершавый цемент, окрашенный в красный от открытых порезов на ногах, уже покрывшихся мозолями. Ещё одна страница выскальзывает из отчаянной хватки (история Аннабель, история Аннабель…). Эдгар знает, что не может позволить себе лежать на этих ступеньках вечно, но он в состоянии лишь с трудом отползти вперёд и свернуться в жалкий клубок на грубом, потрёпанном коврике. Он не знает, где находится, знает лишь то, что впереди должно быть тепло, защита от пронизывающего ветра, если только он сможет продвинуться дальше… дальше… дальше… Он просыпается на несколько мгновений, и этого хватает, чтобы понять, что его укутали во что-то тёплое, пара рук обнимает его, как младенца, а их хозяйка напевает что-то, что успокаивает его в считанные секунды. Голос, мягкий, как у цветов с полей, спрашивает его: «Ты в порядке? Как тебя зовут, милый?», но он может лишь пробормотать что-то нечленораздельное, прежде чем снова заснуть. Позже он снова просыпается, но глаза не открывает, не узнавая пушистую подушку под головой, толстое одеяло, согревающее ледяную кожу, плюшевый матрас, на котором он лежит. Ничто не похоже на утончённость его кровати дома — а, это место больше не его дом, полагает он, — и в конце концов любопытство заставляет его приоткрыть глаза. Даже потолок выглядит роскошным, украшенный бледным узором вьющихся лоз и растений. (Цветы, цветы—) — Проснулся, да? (Ворчливый и жёсткий, совсем не похожий на цветы — Эдгар должен был догадаться).

***

Джон и Фрэнсис Аллан всегда хотели иметь ребёнка, но Бог не дал им — по крайней мере, так говорит новая мать Эдгара каждый раз, когда вспоминает об этом, что со временем происходит всё чаще и чаще. По словам матери, та ночь, когда он появился на пороге отеля, в котором они остановились во время поездки в Бостон, была знаком; Бог показал им, что Эдгару суждено быть усыновлённым ими. Лично Эдгар считает это простым совпадением. Если Бог действительно существует, тихо рассуждает он во время крещения, на котором настояла мать, он не стал бы проклинать меня способностью. Он не оставил бы меня с желанием умереть, когда я ещё был в том… месте. Но он всё равно любит мать и думает, что, возможно, не такое уж совпадение, что её голос похож на голос цветов из последней поэмы, которую он написал в Том Месте. Но иногда, в самые холодные и одинокие ночи, ему кажется, что отец — всё ещё папа. Джон Аллан не пытается скрыть презрение на лице, появляющееся каждый раз, когда он смотрит в сторону Эдгара. Эдгар слушает, как отец бормочет о том, как сильно он похож на преступника, каким позором будет, если его коллеги и деловые партнёры в сфере торговли узнают, что его ребёнок приёмный, а не биологический, как он похож на маленького дьявола, Фрэнсис, почему ты вообще — Эдгар перестает слушать, потому что его голос начинает смешиваться с голосом тех родственников. Когда отпуск семьи в Бостоне заканчивается, Эдгар спрашивает, куда они поедут дальше. Мать проводит рукой по его волосам и старается, чтобы чёлка не лезла ему в глаза, но безуспешно. — Ричмонд, Вирджиния, — говорит она ему. — Так мы дотянемся до звёзд. Твой новый дом. — Звёзд? — повторяет Эдгар. Он смотрит на ночное небо, когда они находятся в 474 милях от Бостона, и наблюдает, как в далёкой-далёкой синеве мерцает и переливается свет. Так мы дотянемся до звёзд — он открывает окно своей новой комнаты, чувствует, как прохладный ветер обдувает его лицо, и смотрит на простор небытия, прерываемый лишь раздувшейся полной луной и мимолётными проблесками… чего? Эдгар не может описать их просто «свет» или «звёзды». Что-то невообразимое, потустороннее, то, к чему он мог бы стремиться всю жизнь и так и не достигнуть. Эдгар устраивается в новой кровати, под новым одеялом, но только после того, как ставит металлический ящик на тумбочку и аккуратно складывает все листы, которые спас от ярости Дэвида По и беспощадных ветров. Семь стихотворений, шесть из них — бессмыслица, написанная, насколько он помнит, глубокой ночью. Но у одного есть потенциал, думает он, стать чем-то большим, чем просто детская писанина, со всей этой странной болезненностью и мрачностью. Он вертит лист в руках, снова и снова вчитываясь в беспорядочно нацарапанные слова до тех пор, пока возможно, не сможет пересказать их по памяти. Инстинктивно он тянется к этой силе, к этому сиянию… …и отступает, когда появившееся сияние становится не ярко-голубым, а кроваво-чёрным, словно явившимся из самых глубин Ада. Боль обжигает руку, и Эдгар отшатывается, роняя лист — он словно кипит и бурлит, падая на пол, деревянные доски под ним чернеют, поднимаются тонкие струйки дыма. Эдгар как можно быстрее поднимает лист с пола и запихивает в ящик, однако достаёт обратно, когда тот уже не горит и не чернеет. Он смотрит на лист, потом на пол — всё ещё горит, всё ещё дымится. Эдгар кладёт лист во внутренний карман пальто, висящего на вешалке для одежды, и ложится спать с открытым окном, чтобы дым выветрился. Утром он просыпается рано, чтобы передвинуть скромный письменный стол, скрывая прожжённые половицы, и снова достаёт лист, чтобы перечитать поэму ещё пять раз, пока мать относит пальто в прачечную. Так мы дотянемся до звёзд — и всё же, и всё же, этот лист, эта поэма имела такую чёрную ауру, что уж никак не могла приблизиться к свету звёзд. (Эдгар знает голубое сияние, зелёное, а позже познаёт редкий чистый, ослепительно белый свет. Но чернота остается с ним, словно чернильные пятна на кончиках пальцев — глубочайшие ночи, которые не разрезает свет, сияние, которое нельзя назвать сиянием, потому что оно затемняет, не освещает, как положено сиянию. Он пишет и пишет, пишет и пишет, и всё равно всякий раз, когда он обращается к своей силе, тени, шипящий треск и клочья палящего огня остаются. Это тоже должно было быть знаком).

***

Эдгару не привыкать к ненависти. Джон Аллан ненавидит его, ненавидит с тех пор, как мать привела его в их гостиничный номер, воркуя над ребёнком с такими длинными и лохматыми волосами, что они закрывали ему глаза. — Если ты не можешь посмотреть в глаза клиенту, ты не можешь ему доверять, — говорит ему отец каждый раз, когда речь заходит о его работе. — Глаза — это зеркала души, знаешь ли. Всегда можно сказать, когда человек лжёт, достаточно лишь взглянуть ему в глаза. И каждый раз он смотрит на чёлку Эдгара с лёгким отвращением, смотрит, как садовник на сорняки в саду своего хозяина. (Иногда Эдгар думает, что видит глаза папы, глядя в зеркало. У мамы самые красивые глаза, фиалковые с маленькими крапинками синего — все всегда говорили, что в её глаза можно влюбиться. В глазах папы не было ничего особенного — некрасивый зелёный цвет, однако когда бутылки из-под алкоголя начали скапливаться в их мусорке, Эдгар видел отражение своих собственных неестественно запавших глаз на осунувшемся лице отца.) Но даже садоводы поразились бы, превратись их сорняки в самые прекрасные цветы, поэтому Эдгар занимается день и ночь, читает учебники от корки до корки, а когда заканчивает с ними, отправляется рыскать по ближайшим библиотекам и книжным магазинам в поисках продвинутых, предназначенных для учеников более высоких уровней. Он записывается на соревнования и турниры, за неделю на школьном пианино разучивает «Лунную сонату» — не так уж и трудно, когда слышишь, как учителя перешептываются, ни за что не справится, только посмотрите на него, нового ученика, который так старается превзойти всех, а потом замолкают, когда исполняешь её безупречно. Спустя некоторое время отец перестаёт одаривать его волосы Этим Взглядом, хотя мать, конечно, не прекращает таскать его в парикмахерские, которые никогда не в состоянии избавиться от его чёлки больше, чем на несколько дней. Когда отец особенно доволен медалью, которую Эдгар приносит домой, он приглашает всех своих друзей, тех деловых партнёров, которых находит достаточно полезными, чтобы сохранить, и хвастается интеллектом сына, его умом и яркостью, и взъерошивает волосы, которые так ненавидит. Это настолько фальшиво, что причиняет боль, но в эти моменты Эдгар может забыть, что у него есть способность, о которой он не сказал матери и отцу. В эти мгновения Эдгар может притвориться, что забыл, что именно так папа относился к нему, драгоценному ребёнку, пока он не потянулся к силе, которая требовала свободы каждый раз, когда пальцы касались бумаги. (Почти через две недели после знакомства с Джоном и Фрэнсис фотография Эдгара появляется в газете «Richmond Times-Dispatch», а под ней красуется надпись «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО РЕБЁНКА?» Когда Эдгар берёт утреннюю газету из почтового ящика и видит глаза дьявола на ней, то складывает страницу и прячет её в карман. Она уже была такой, говорит Эдгар, когда отец хмурится. Позже, когда отец уходит на работу, а мать дремлет, Эдгар приносит газету в свою комнату. В семь лет его улыбка была не такой натянутой, как сейчас, а поведение не таким угрюмым. Он задаётся вопросом, не мама ли выбрала эту фотографию и почему — возможно, вспоминая то время, когда они ещё не водили его к врачу, когда от Дэвида По ещё не так сильно пахло алкоголем, когда Элизабет По ещё не носила чужого ребёнка. Остальная часть статьи рассказывает о том, что папа смог «выбраться» из газеты, в которую был «заточён» из-за «дьявольской» способности сына, и Эдгар думает, что всё было бы не так плохо, если бы он не выбрался — в конце концов, это не поэма о страданиях. Он не страдал, говорит себе Эдгар, глядя на газету, почти такую же тонкую и серую, как он сам. Он не страдал. Словно он уже умер. Он вырезает статью и отправляет в свой ящик. Там не упоминались имена его родителей, лишь «мать и отец мальчика», и Эдгар думает, что не стоит удивляться тому, что они до сих пор переживают за свою репутацию.) В этом доме, когда Эдгар пишет, мать воодушевлённо говорит, что у него талантливый, творческий ум; в хорошие дни отец с восхищением смотрит на листы, которые Эдгар заполняет, а в плохие дни игнорирует его, и, в целом, это всё ещё довольно хорошие дни для Эдгара. Мать покупает ему блокнот, чтобы его работы были более организованными, в отличие от твоих волос, дорогой, позволишь мне подстричь их на этот раз? и Эдгар заполняет страницу за страницей, блокнот за блокнотом, наслаждаясь тем, что его жажда писать, годами беспросветных ночей под кроватью истощавшая его, теперь может быть утолена. Но даже когда сила шепчет, зовёт, кричит ему, чтобы он дал ей волю, он позволяет лишь слабое сияние, чтобы увидеть, каким цветом светится лист; голубые и зелёные он складывает, чтобы спрятать в быстро заполняющиеся ящики, а чёрные всегда держит при себе. В одиннадцать лет у него их две, в шестнадцать — двенадцать. Он не совсем понимает, почему держит чёрные так близко к сердцу (иногда в буквальном смысле) — только если потому, что однажды ему понадобится срочно достать одну из них, и он не хочет знать, что произойдёт, если не сделает этого. Первые несколько раз, когда оценивает сияние, он обматывает руки прохладной влажной тканью, чтобы успокоить ожоги — когда он привыкает к ним, то забывает, что они вообще должны причинять боль.

***

— Хватит смелости связаться с новичком? — В каком смысле? Я и так собирался это сделать. Сначала Эдгар думает, что подслушанный разговор даёт ему преимущество, и на мгновение так и происходит — он уворачивается от удара, когда старший мальчик хватает блокнот, в котором он писал. Но тут в живот прилетает кулак, и, пока он падает на землю, парень выхватывает блокнот и усмехается. — Спорим, ты думал, что это хороший ход, да? — Лучше, чем то, о чём ты думал, говоря так громко, — пробормотал Эдгар. В свои двенадцать лет он может держать голос ровно, не скатываясь в заикание и бессвязное бормотание. — Гад! Думаешь, такой умный? — Подо... с-с-стой! …за исключением таких моментов, как сейчас, когда страх и боль намного превосходят любой контроль над речью. Старший мальчик только бросает на него взгляд и смеётся, вырывая страницу из блокнота. Эдгар задыхается и изо всех сил старается восстановить дыхание, но кислород отказывается поступать в лёгкие, грудь болит, словно там тоже содрали полоску кожи. — Хватит, хватит, хватит, — умоляет он, умоляет, но вокруг только смех, грозовые шаги, запах алкоголя, крики, ругань, боль боль боль боль боль боль мои друзья мои друзья— — Так, что здесь происходит? Мистер По! Вы в порядке? Удар — Эдгар пытается поднять блокнот с земли и прижать к груди, чувствуя, как ему становится легче дышать и как боль уходит, как только другой мальчик выпускает его из рук. Но страх не уходит — он остаётся с ним, пока учитель спрашивает, всё ли с ним в порядке, разрешает ему уйти домой пораньше, разговаривает с его родителями — полагаю, это лёгкая паническая атака — и предлагает ему немного конфет перед уходом. Эдгар берёт конфету (слишком сладкую), но не выпускает из рук блокнот. Он не может выпустить блокнот. Когда отец подходит к нему, он едва успевает подумать, прежде чем сворачивается в позу, которая защищает голову и шею от ударов, и только мать, гладя его по волосам и напевая цветочную мелодию, может уговорить его успокоиться. Старшие мальчики (и некоторые девочки) то и дело издеваются над ним, дёргают за длинные волосы и прибегают к ударам и пинкам, когда Эдгар огрызается на них остроумным замечанием, которое им никогда не понять. Мать беспокоится о том, что от синяков и ссадин его и без того хилому от природы телу лучше не станет; отец ворчит, что эти ссадины и синяки закалят характер. Но если Эдгар чему-то и научился, так это тому, что приносить свои блокноты в школу нельзя. Только самые чёрные поэмы он хранит сложенными в карманах своей формы — и даже когда оскорбления попадают в цель, даже когда всё тело сгибается под ударами, даже когда руки чешутся дотянуться до них, дотянуться до силы, он стискивает зубы, закрывает глаза и никогда этого не делает.

***

До шестнадцати.

***

Дорога, по которой Эдгар каждый день возвращается домой после школы, обычно пустынна, и именно поэтому он выбрал её — она окольная, пыльная и всегда завалена мусором, но это только заставляет его любить её ещё больше. (Это самое близкое подобие второго дома, но он не хочет признаваться в этом даже самому себе.) Бездомные животные тоже бродят по округе, и через некоторое время Эдгар даже начинает узнавать некоторых — он оставляет часть обеда, чтобы покормить кошек, а иногда даже во́роны слетают со своих мест на мёртвых деревьях, чтобы присоединиться к ним. Удивительно, что ни одно из животных не пытается напасть на другое — Эдгар смотрит, как кошки обгладывают и во́роны клюют его еду, и чувствует себя как дома. (Он вспоминает друзей из другой части своей жизни — короткий рассказ о кошке, поэма о во́роне. Он помнит их задушенные крики и карканье, когда Дэвид По разрывал их в клочья, но старается не думать об этом слишком часто.) Одним жарким днём он задерживается после уроков, забывая о времени за чтением длинного романа в школьной библиотеке. Когда он заканчивает, уже близится шесть вечера (библиотекарь чуть не запер его в помещении), и явно отец поднимет бровь из-за его опоздания, поэтому Эдгар спешит по тропинке. Он мог бы пойти любым другим, более коротким путём, но всё же чувствует себя в большей безопасности здесь, в тени голых ветвей деревьев, провожаемый хриплым карканьем воронов. Во́роны каркают громче обычного, настолько громко, что у Эдгара звенит в ушах. Через некоторое время он замедляет бег, как от усталости, так и от растерянности, и замирает, увидев круг из пяти старшеклассников, скорее всего, из его школы, которые пинают что-то маленькое и чёрное. Слабый голос в нём, надеющийся, что это просто мяч, быстро умолкает, когда это нечто жалобно мяукает. Это котёнок, котёнок, которого он кормил всего два дня назад. Эдгар не думает. Он подходит к ближайшему из них, вежливо улыбается и приветствует, прежде чем кто-либо из них успевает что-нибудь сказать. — Добрый вечер, я хотел бы сообщить вам о распродаже, которую мы проводим, на некоторые товары действует скидка 80 процентов, — он протягивает лист бумаги, помятый и пожелтевший от времени, и ждёт ровно столько, сколько нужно недоумевающему хулигану, чтобы всмотреться в слова. И тогда Эдгар протягивает руку, тянется к этой силе, тянет, вытягивает свою способность из дьявола внутри, чтобы окутать лист, свои руки и хулигана глубочайшей чернотой. Он не чувствует ожога. Он слышит только карканье, писк котёнка, внезапный т-тум сердца. Четверо других парней смотрят на него одну, две, три секунды, а потом бросаются бежать по грунтовой дороге, толкаясь и пихаясь, пытаясь опередить друг друга. Им требуется меньше минуты, чтобы исчезнуть из виду (т-тум); Эдгару требуется меньше минуты, чтобы сложить раскалённый лист в аккуратный квадрат и сунуть его обратно в пальто (т-тум т-тум). Жар от него быстро сходит, но именно сейчас он чувствует, как горят руки (т-тум т-тум т-тум). Он засовывает их в карманы и думает, куда дел ту прохладную ткань, которая так хорошо служила ему до того, как он привык к черноте. Тум тум тум тум тум. Сначала он удивляется, почему сердце бьётся так быстро и громко, а потом понимает, что это не его собственное. К тому времени, как он добирается до дома, пот пропитывает одежду, стук усиливается до быстрого, почти невыносимого тумтумтумтумтумтумтумтум, пока не становится похож не столько на сердцебиение, сколько на удары головой о стену, снова и снова, снова и снова, пока— — Что за опоздание, Эд? — Я-я просто засиделся в библиотеке, отец. Потерял счёт времени. —пока— — Ах, дети, вы всегда так говорите. «Потерял счёт времени» — говоришь так, будто был с девушкой, парень. Так и было? Знаешь, ты можешь мне сказать. Как её зовут? —пока— — Может, позже? Мне надо идти, у меня домашняя работа… — Так девушка есть! Ну же, Эд— —пока пока пока пока— — Эй, ты что, кота домой принёс? — Ч-что? Эдгар поворачивается — за ним по пятам следует котёнок, худой и костлявый, едва ли больше его ладони. Он мяукает и бьёт лапой по его ноге, и на мгновение Эдгар забывает, что сердцебиение остановилось. Мать, что вполне предсказуемо, ласкает животное и настаивает на том, чтобы Эдгар оставил его; отец не хочет, но, похоже, не слишком возражает. Пока кот обгладывает оставшуюся после ужина курицу, Эдгар удаляется в относительную безопасность своей комнаты и достает ещё тёплый лист — своё первое чёрное стихотворение, спасённое от Дэвида По и Того Места. Он кладёт руку, всё ещё пульсирующую от боли, на обветренную страницу — и его охватывает чувство безжизненности, не просто пустоты и небытия, а полного отсутствия жизни там, где когда-то бешено билось сердце. Он роняет лист, словно тот снова начал обжигать, и смачивает тряпку прохладной водой, чтобы обмотать ею руки. Он сидит у стола почти час, глядя на лист, так невинно лежащий на столе, пока не слышит мяуканье снаружи комнаты. Котёнок вбегает внутрь, как только Эдгар открывает дверь, начинает бродить по комнате и обнюхивать каждую мелочь, а затем прижимается к его ноге. — Не надо, ты весь грязный, — бормочет Эдгар, оставляет тряпку на столе и несёт котёнка в ванную, чтобы смыть грязь, прилипшую к шерсти. Всё это время котёнок не дёргается и не шипит, оставаясь совершенно послушным, пока Эдгар не произносит: «Хорошо, ты чист», и тогда он выпрыгивает из раковины, разбрызгивая воду повсюду. Эдгар смотрит вниз на кота — не прошло и нескольких минут, а он уже вернулся и снова стал тереться о его лодыжки. Во время купания он чувствовал его кости под шерстью, чувствовал ещё свежие раны и шишки, которые он, несомненно, получил от мальчишек. Матери, должно быть, нет, подумал он, не в силах вспомнить, видел ли какую-нибудь другую кошку с таким же чёрным мехом, как у котёнка. На улице он долго не проживёт… слишком мал, чтобы охотиться самому… Котёнок снова поднимается за ним в комнату и копошится там, пока он сидит у стола, зарывшись руками в ткань и не отрывая глаз от безжизненного листа. Его снова осеняет, что в этом листе, в этой поэме, которую он написал своими руками, должно быть тело, тело мальчика не намного старше его, у которого были увлечения, мечты и стремления, и семья, семья, которая скоро будет его искать, семья, которая может обратиться за помощью в полицию, а полиция может спросить мальчишек, которые убежали, и они укажут на Эдгара Аллана По— Он делает глубокий, глубокий вдох, выдыхает и снова кладёт руку на лист. Всё ещё ничего. Не то чтобы он ожидал, что сердце снова начнёт биться, что было бы гораздо страшнее, но… но. Когда он закрывает глаза, то каким-то образом видит пейзаж из поэмы — туманное кладбище ночью, облака, закрывающие луну настолько, что ни малейший лучик света не пробивается сквозь них. И тело, одновременно свежее и пепельное, на холодной земле. Желание отойти назад, открыть глаза и покинуть это место почти одолевает Эдгара, но он не убирает руку и сосредотачивается на теле. Высокий для семнадцатилетнего подростка рост, крючковатый нос, прыщ под правым ухом, последняя модель мобильного телефона в кармане (значит, он богат, значит, у его родителей есть деньги, значит, они могут позволить себе частного детектива, значит значит значит) — Эдгар знает его лицо, видел, как оно искажается в ухмылках и усмешках в коридорах, и в громком заливистом смехе — в спортзале. Сосредоточиться, сосредоточиться, сосредоточиться. Причина смерти. Эдгар не может определить причину смерти — на лице нет внешних ран, и всё, что он видит, — застывшая гримаса ужаса (он ещё мальчик, он едва ли старше самого Эдгара, как он мог, как он мог). Со вспышкой осознания Эдгар мысленно прокручивает в голове вторую строфу хорошо запомнившейся поэмы — те духи смерти, что с тобою при жизни были — вновь встают, сокрыв тенями твой приют… И тут он понимает — его убили мёртвые. Он открывает глаза — кладбище (и туман, и холод, и тело) исчезает, и на смену ему приходит котёнок, который незаметно запрыгнул к нему на колени. Он мурлычет и толкает головой его живот, а потом затихает, когда Эдгар берёт его на руки. — Ты прилипчивый, — замечает он, привычное заикание не даёт о себе знать. Как ни странно, котёнок мяукает, словно отвечая ему. Он почти понимает, что тот говорит, вероятно, что-то вроде: «Только потому, что у тебя тёплые колени!» Кажется, это вполне по-кошачьи. Рассеянно Эдгар осматривает его бок и хмурится на большой порез, с которого смыл кровь — он уже зарубцевался, но Эдгар слишком легко представляет, как сильный пинок мог отправить его по острым камням на земле. — Они действительно ранили тебя. Почему? Мяу. Откуда мне знать? — О, конечно, ты не знаешь, ты даже не мог сопротивляться, — Эдгар приглаживает шерсть и улыбается, когда кот удовлетворённо мурлычет. Сначала он не понимает, почему мышцы лица протестуют против этого движения, но потом понимает, что это потому, что большинство его «улыбок» до этого были не более чем подёргиванием уголков губ. Мяу. Смотри, ты улыбаешься, кажется, говорит котёнок — он сидит у него на коленях и тянется передними лапами к его лицу. Эдгар поднимает его и позволяет трогать свои щёки крошечными лапками. Когти на них такие мягкие, что он их почти не чувствует. Наверное, это довольно негигиенично, да и шерсть может попасть в рот, но его улыбка становится только шире, и на мгновение он забывает о трупе, спрятанном в поэме, о крови на своих руках — впервые ему кажется, что он наконец-то обрёл друга за пределами своего воображения, даже если это всего лишь кот. — Тебе нужно имя, — делает он вывод. Его взгляд падает на стихотворение, всё ещё лежащее на столе, и название, нацарапанное на самом верху — «Духи смерти». Он вспоминает ужас на лице мальчика, его жизнь оборвалась из-за того, что он пнул животное, которое не могло сопротивляться. И по какой причине? Эдгар спрашивает себя, зачем им нужно было причинять ему боль? Только ради того, чтобы причинить боль? Только ради того, чтобы почувствовать себя сильными? Он думает о страхе, который стал частью его самого, о своей привычке держаться ближе к задней части комнаты, чтобы быть уверенным, что никто не сможет подкрасться и схватить его сзади. Грозовые шаги. Грозовой взгляд. Зачем им понадобилось причинять мне боль? Мяу. Обрати на меня внимание! — Прости, прости, — Эдгар усаживает кота обратно на пол, и тот начинает рассматривать вылезшую нитку на его пальто. — Что насчёт «Плуто»? Мяу. Тебе стоит починить пальто, оно расходится по швам. Эдгар дёргает за нитку. — Хм… — кот, однако, похоже, не возражает против имени, поэтому, вложив «Духи смерти» в свободный чистый блокнот, Эдгар ложится спать вместе с Плуто. Ночь тёплая, как и его грудь — холод смерти на какое-то время покидает его.

***

Вскоре он снова сталкивается с этим; на следующий день после обеда он возвращается домой из школы и замечает, что что-то качается на дереве недалеко от его дома. Часть мозга, отвечающая за логику, с первого взгляда понимает, что это такое, — остальное тело отказывается в это верить. — Ты убил нашего друга из-за какой-то кошки, — говорит один из мальчиков, явный лидер их группы, приблизившись к Эдгару. — Что, блять, с тобой не так, эспер? Ты готов убить человека ради крошечного животного? — Мы сообщим в полицию, — говорит другой. — Можешь баловаться сколько угодно со своей способностью, но в обнуляющих наручниках. Ты действительно дьявольское… — С чего вы взяли, что я не убью вас прямо сейчас? — шепчет Эдгар настолько тихо, что его голос мог бы унести малейший ветер. Но день жаркий и безветренный, поэтому лица мальчишек бледнеют от этих слов. — Вперёд, расскажите всё полиции. Посмотрим, что с вами произойдёт до того, как они доберутся до меня. То, как они убегают, словно от дьявола, могло быть забавным, если бы Эдгар не подумал о том, как, к сожалению, точно это сравнение. Он развязывает верёвку и какое-то время сидит у подножия дерева, не в силах пошевелиться или заплакать, он может только сжимать в объятиях холодное, холодное тело Плуто. Ещё одна жизнь оборвалась по его вине, но на этот раз жизнь настолько невинная, настолько безгрешная, что ничего не могло бы оправдать её конец. Нет никакой справедливости, думает Эдгар. Нет справедливости, нет правильного или неправильного, чёрного или белого, есть только граница между жизнью и смертью и то немногое, что требуется от человека, чтобы перешагнуть через жалкую ограду, разделяющую эти два понятия. Он закапывает Плуто на заднем дворе — где-то в кладовке есть лопата, но это слишком далеко, и идти куда-то он больше не хочет. Эдгар копает и копает, грязь забивается под ногти, покрывает чернильные кляксы на его пальцах. Он чувствует себя достаточно заземлённым, чтобы шестерёнки в голове, отвечающие за эмоции, снова заработали. Когда он укладывает Плуто в землю, проводя руками по ещё не зажившим ранам, его захлёстывает приступ гнева. Когда он закидывает тельце землёй, вспоминает грозовые шаги и крики боли. Когда он встаёт и говорит матери, что вчерашний котёнок убежал, слышит, как чужое сердце бьётся в ушах, бьётся о грудную клетку, словно борясь за господство с его собственным. В десять лет он познал потерю после разорванных в клочья листов, но не после бегства от людей, которые дали ему жизнь; в шестнадцать лет это вернулось в его жизнь, но не человеческой жизнью, а животным, которое он почти смог понять. Люди — они такие ограниченные, думает Эдгар, такие равнодушные — сначала тяжёлые руки папы и дьявольский голос, потом ученики в школе, их грубые слова и ещё более грубые удары, а теперь это. Заслуживают ли они вообще жизни, думает Эдгар. Заслуживают ли они жизни больше, чем кот, который не сделал ничего плохого, думает Эдгар. Заслуживаю ли я жизни после того, как отнял её, думает Эдгар. Он запирается в комнате и не спит всю ночь — вместо этого он достает листы чистой бумаги и начинает писать с ранее невиданным рвением. Если раньше слова были пропитаны детским любопытством и удивлением, а позже — одиночеством беглеца, то теперь он изливает всё пламя кипящего гнева и ненависти на лист, пропитывает им каждую букву, царапая бумагу с такой силой, что оставляет след на той, что лежит под ней. Но Эдгар не останавливается — ни когда часовая стрелка бьёт двенадцать, один, два, пять — потому что невозможно остановить потребность в рукотворном правосудии, в самой кровавой мести. (— Твои глаза темнее, чем обычно, Эд, — укоряет мать. — Ты сидел допоздна прошлой ночью? — Есть такое. Делал домашнее задание.) Неделя проходит в тишине — по крайней мере, неделя Эдгара, потому что во всём районе суматоха из-за пропажи мальчика, его родители в истерике, а полиция допрашивает всех в школе. Когда добрый полицейский (вероятно, отец, у него есть кольцо и он хорошо ладит с младшими учениками, скучающе замечает Эдгар) предлагает ему конфеты и спрашивает, знает ли он что-нибудь, Эдгар качает головой и говорит, что никогда не говорил с этим парнем — судя по всему, те четверо тоже ничего не говорили, потому что это первый и последний раз, когда полицейские говорят с ним об этом. Он отказывается от конфет — он уже знает, что они слишком сладкие. Неделя проходит в тишине. Эдгар продолжает свою рутину: делает домашнее задание, лишь бы сдать его, и отказывается слушать учителей — они никогда не могут предложить что-то, чего он не знает или не может выучить за пять минут. Он ходит домой тем же маршрутом, но начинает меньше есть и остаётся там допоздна, чтобы покормить кошек и воронов. С ними одновременные жар и холод уходят на задний план, хотя бы ненадолго, и иногда после еды во́роны позволяют погладить их по макушкам, прежде чем улететь. Кошки всегда трутся о его руки и ноги, прежде чем он уходит — его сердце всегда сжимается и не успокаивается до самого дома. Неделя проходит в тишине. Эдгар подкидывает лист бумаги, сложенный причудливым квадратом, в сумку одного из мальчишек и закрывает глаза, когда может — окружающая реальность, всплывающая под веками, туманна и размыта, однако он всегда может сказать, что это за место. Неделя проходит в тишине, а потом, когда Эдгар дремлет в библиотеке, что-то шепчет: одни. они вчетвером и одни. На улице, куда он приходит, действительно никого и ничего нет — она на окраине города, за старым зданием, заросшим растениями. С некоторой неохотой Эдгар отправляет небольшой клочок бумаги с ветром — прежде чем он полностью исчезает из виду, шепчет: камер нет, свидетелей нет, опасности нет. Эдгар плотнее укутывается в пальто и прячется за одной из стен здания. Он слышит, как мальчишки перебрасываются мячом, без особого настроения, но с редкими вскриками или смехом. На одной из ветвей дерева, растущего внутри здания, сидит одинокий ворон и смотрит на него блестящим глазом. Эдгар кладёт немного мяса, оставшегося после обеда, на землю, так, чтобы птица увидела его, и она бросает на него взгляд, а затем слетает вниз и клюет еду. Крик ворона как бы говорит: «Холодновато, но лучше, чем ничего.» Эдгар протягивает руку, легонько гладит его по голове, а затем протягивает лист. Он дергаёт подбородком в направлении мальчиков — вон туда. Ворон смотрит на него и не спеша заканчивает с мясом. Как раз в тот момент, когда Эдгар уже готов признать это дело безнадёжным, он выхватывает лист из его рук клювом, едва не порвав её, и проносится над мальчишками. Лист падает в нескольких шагах от них, и Эдгар замирает, когда один из них подбегает, чтобы подобрать её, а остальные пихают друг друга локтями. Они умнее, чем Эдгар думал, потому что стоило бы ему немного замешкаться, и мальчик, державший лист, бросил бы его обратно на землю, полностью сорвав план, однако он сжимает кулак и вытягивает способность, покалывающую в кончиках пальцев, прежде чем это произойдёт. Пульсирующее чёрное пламя, огонь до локтя, четыре крика ужаса — и ничего. Эдгар выходит из тени, чтобы подхватить первую страницу своей работы, прежде чем она коснется земли. Вдалеке он слышит слабое карканье ворона. Он проскальзывает в здание, прислоняется к стволу дерева и закрывает глаза. Четыре сердца бьются в его ушах, как похоронный марш, как обратный отсчёт до Судного дня. Он держит листы в руках, не обращая внимания на жгучую боль в правой руки, и сосредотачивается. Три часа ночи… в Париже, на одной из улиц, на четвёртом этаже дома, четверо мальчишек собрались вокруг мёртвого кота. Т-тум тум тум тум. Они осознают, что только что убили его. Тум тум тум тум. На лестнице раздаются шаги. Тум тум тум тум. Что-то приближается. Тум-тум-тум-тум. Четверо разбегаются в разные стороны, пытаясь сориентироваться в незнакомом доме, но любой путь оканчивается тупиком, в который их загоняет убийца. Эдгар следует за первым, самым мелким, за тем, кто, по его мнению, присоединился к остальным только потому, что они казались ему крутыми. Его запирают в чулане для мётел, и рыдания при появлении хозяина кота становятся почти жалкими. Тум-тум — второй падает с лестницы и ломает ногу, что могло бы облегчить работу его убийце, если бы его крики не были такими пронзительными. Третий, лучший друг главаря, достаёт нож и размахивает им, выкрикивая пустые угрозы, которые Эдгар едва может разобрать. Тум. Кости с оглушительным хрустом ломаются, как соломинки. Тум. Горла перерезаны так сильно, что головы отделятся от туловищ, стоит поднять тело. Тум. Рука болит. Тум. Четвёртый, лидер, спотыкается о складку ковра и замирает перед камином. Нет, стой! Он вскакивает на ноги, бросается к окну, закрытому на шпингалет — отстань, уходи, ты дьявол, дьявол! Он натыкается на стол, и бесценная фарфоровая ваза падает на пол, разбиваясь вдребезги… Пожалуйста, пожалуйста, прости, я… Эдгар открывает глаза, но всё ещё слышит булькающие извинения, всё ещё видит посиневшее лицо краем глаза, всё ещё чувствует запах сажи из дымохода, в который убийца заталкивал мальчика, и всё ещё ощущает боль в руке. Он смотрит вниз: его обычно бледная кожа, и без того явно болезненная, становится пепельно-серой, почти трупной. Наверное, ему следовало бы больше волноваться из-за этого. Он не волнуется. В здании царит жуткая тишина. Больше никаких рыданий, криков, угроз, извинений. Больше никакого сердцебиения. Когда он возвращается домой, рука надёжно спрятана под рукавом пальто. Он долго сидит в ванне, пытаясь смыть пепел с кожи. Это не помогает, и цвет кожи приходит в норму только на следующее утро, но Эдгар обнаруживает, что его это вообще не волнует. Глядя на неё, всё, о чём он может думать, — как она похожа на тело, всё ещё гниющее на созданном им кладбище. Другие мальчишки умерли от реальных, физических травм, но его первую жертву забрали духи мёртвых. Если я буду делать это достаточно часто, посереет ли всё тело, задаётся вопросом Эдгар. Если я буду делать это достаточно часто, умру ли я вместе с теми, кого убил? Он открывает тот же блокнот, в котором хранил «Духи смерти», и отправляет туда же эту более длинную историю. Пять трупов за неделю. Ночью, когда он не может уснуть, он поднимается с постели и снова перечитывает эту историю. Листы смяты и выглядят ещё хуже из-за лихорадочной хватки (и, возможно, из-за того, что произошло в ней ранее, но Эдгар не думает об этом). Зияющая пустота там, где когда-то что-то было, где когда-то была жизнь, должна заставить его почувствовать… что? Вину? Гордость? Эдгар даже не знает, что должен чувствовать после убийства пяти человек, пяти мальчиков, с помощью способности, которую все, кого он знал, называли дьявольским даром. Эдгар снова и снова прокручивает в голове смерти, вспоминая рыдания, крики, угрозы, извинения. Сердцебиение. Все они по-разному сопротивлялись смерти. Как бы я сопротивлялся смерти, снова задаётся вопросом Эдгар. Стал бы я вообще сопротивляться смерти? (Позже мужчина с обманчиво сияющей улыбкой и зеленью купюр на пальцах попросит его рассказать о способности. Эдгар вспомнит листы в блокноте, вспомнит биение сердца, вспомнит трупную серость руки и то, как он практически был рядом с ними в смерти. «Чёрный кот на улице Морг», отвечает он. На мгновение он задумывается, не этого ли хотел бы Плуто, котёнок столь маленький, что ветка, на которой он висел, даже не прогибалась под его весом.)