and all i loved, i loved alone

Отец превращается в папу. Конкретные события теперь туманны, но воспоминания ясны и остры, как никогда; Эдгар всё ещё переживает ту ночь снова и снова во сне, в темноте своей комнаты, когда сбрасывает с себя одеяло, вскакивает с постели и зажимает рот руками, чтобы сдержать крик. Возможно, это по-детски, по-девчачьи или ещё как-то, но он не может остановиться, не после столь долгого времени. Кошмары уже ощущаются как часть его самого, и это не считая тех, что о сердцебиении, или о криках, или о рыданиях, или… Вы уловили суть. Изменить что-либо не в его силах, полагает он. Отец превращается в папу, и он не может этому помешать, не тогда, когда отец каждый вечер уходит, чтобы передавать потные купюры в ещё более потные руки, вечно пахнущие сигаретным дымом, подбрасывать и обменивать карты, тратя всё больше и больше, до тех пор, пока не увязнет по горло в долгах, которые их семья не может выплатить. Эдгар полностью погружается в учёбу — заканчивает школу с отличием и поступает в выбранный им колледж — и делает вид, что не в ужасе от ночи, когда отец приходит домой с алкогольным запахом изо рта. Можно подумать, что в свои девятнадцать лет Эдгар больше всего боится, что на него укажут как на виновника пропажи пяти мальчиков. По большей части — звука захлопывающейся входной двери и тяжёлых, знакомых шагов, стучащих по половицам. Мать подхватила простуду, которая уже давно гуляет по городу, поэтому большую часть времени она лежит в постели и зовёт Эдгара, который садится у её кровати с маской на лице, а потом рассказывает о своём прошлом, истории, которые Эдгар слышал сотни и сотни раз. Но он никогда не говорит ей об этом, а просто держит её за руку, когда она просит его, слушает, как она рассказывает ему о том, что он — их божий дар, что быть их ребёнком было предначертано судьбой. Эдгар больше слушает её голос, чем слова, думает о цветах, колышущихся на ветру, которые говорят ему бежать, думает о том, что всё, кроме этого, могло быть совпадением. Когда Эдгар впервые кричит на отца, с улицы слышатся раскаты грома. — Прекрати… Прекрати всё время играть! — отец насквозь промок, одежда потемнела от сильного ливня, от которого не было защиты. — Ты… Денег больше не хватает даже на лекарства для матери. Пожалуйста… Слова застревают в горле, когда глаза отца темнеют. В течение нескольких долгих холодных мгновений Эдгар может думать только об этих тяжёлых, тяжёлых руках, а затем отец щёлкает чем-то, чего он не замечает, и топает к себе в спальню. Эдгару требуется ещё минута дрожи, чтобы снова начать двигаться; он пытается заснуть, но сдаётся, когда не слышит ничего, кроме бури, всё ещё бушующей снаружи. Он спускается вниз, варит себе кофе на кухне и сидит у обеденного стола до самого утра. В семь утра отец, спотыкаясь, спускается вниз. — Завтрак, — ворчит он. — Нет, — говорит Эдгар. Взгляд налитых кровью глаз скользит от стола на Эдгара. — Я сказал, завтрак. — Прекрати играть. — Эдгар, прекращай всё осложнять… — Это я должен говорить, — голос Эдгара дрогнул, отчего он стал выглядеть ещё более жалким — нечёсанные волосы, тяжёлые мешки под глазами, трясущиеся руки, обхватившие пустую кружку из-под кофе. Но отец выглядит так же плохо, как и он, если не хуже, поэтому он полагает, что это не считается. — Прекрати. Пожалуйста. Просто прекрати. Тишина. — Я не могу, мальчик. Ты должен понять. Если я прекращу сейчас, бизнес… — Это… это важнее, чем мама? — Я верну деньги, Эдгар, — (О, используешь моё имя? значит ли это, что ты серьёзен? Или ты просто пытаешься казаться таковым? Опять этот дьявольский голос, тот самый, который использовал папа, тот самый, который Эдгар слышит в своей голове каждый раз, когда переживает смерть тех мальчиков в своих снах) — Я знаю, что делать. Это может занять время, но я знаю, что делать. Я клянусь. (На полу в комнате Эдгара разбросаны счета за обучение, письма от учителей, обеспокоенный характер которых сменился нетерпением и почти требованием заплатить — он не может заставить себя пнуть их под кровать, потому что ни одна бумага этого не заслуживает, но и выбросить их он тоже не может. По ночам возле дома трутся сомнительные люди, которые уходят в тень, когда Эдгар открывает дверь. Из комнаты матери доносится бесконечный кашель, на простынях пятна крови от болезни, от которой нет лекарств. По всему дому видны следы того, что отец ничего не делает, и всё же, и всё же, он всё ещё говорит…) — Хорошо. Когда Эдгар позже разговаривает с руководством колледжа, они договариваются о стипендии — он рад этому меньше, чем следовало бы, и едва ли чувствует хоть намёк на гордость, когда они хвалят его за отличные оценки и отмеченные наградами статьи в газете. В основном он может думать только о том, что его деньги на обед будут потрачены в местной аптеке на таблетки. Он не уверен, стоят ли они этих денег. Отец продолжает пропадать допоздна. Эдгар всё ещё слышит грозу.

***

Мать умирает через месяц. Эдгар думает, что должен был предвидеть это. Он сидит рядом с ней, когда она испускает последний вздох, слушает, как её голос (хриплый, но всё ещё звучащий, как цветы) говорит ему: «Пожалуйста, Эд, дорогой, Джон хороший человек, он твой отец, с ним всё будет хорошо, с тобой всё будет хорошо, Эд, прости его, ему просто тяжело, с ним всё будет хорошо, Эд, дорогой. Я люблю тебя», и потом… и потом. Даже чувство потери, та тёмная, мрачная эмоция, которая должна сжирать изнутри, когда умирает любимый человек, даже она онемела и притупилась. Он даже не плачет. Он не уверен, что смог бы, когда смерть стала для него постоянным спутником, почти частью его самого, почти другом. Он думает о своих старых стихах, навсегда оставшихся в руках папы или унесённых ветром, о Плуто, похороненном на заднем дворе — теперь к этому списку нужно добавить и мать. В доме и так было тихо, даже когда мать была ещё жива, но теперь стало ещё хуже — такая тишина заставляет Эдгара сворачиваться калачиком на кровати, чиркать на бумаге и понимать, что всё, что он сейчас создаёт, сожрёт чернота, если он попытается призвать свою способность. Такая тишина заставляет отца сидеть у обеденного стола от рассвета до заката, опустив голову на руки и глядя на царапины на поверхности стола. Такая тишина заставляет отца стучать в дверь комнаты Эдгара за день до похорон и бормотать: «Это я во всем виноват». Эдгар не пускает его внутрь; стены достаточно тонкие. — Я знаю, что это моя вина, хорошо, Эдгар? Я знаю. Я должен был… должен был сделать больше, должен был сделать лучше, не быть таким сраным идиотом, но я должен был сделать много других вещей, я понимаю, но… пожалуйста, пожалуйста, поезжай завтра. Фрэнсис… Твоя мать хотела бы, чтобы ты был там. Я не могу, хочет сказать Эдгар. Я не могу пойти, я не могу смотреть, как кого-то, кого я люблю, опускают в землю, я не могу пойти, и ты не поймёшь, ты никогда не поймёшь, ты никогда не видел, как твоих друзей уносит ветер, или как их мнут и разрывают, или как их вешают на дерево пятеро мертвецов, ты ничего не знаешь, ты ничего не знал, и теперь мама мертва, я думал, что она будет единственной константой, которую я когда-либо, когда-либо смогу иметь в этой глупой жизни, если Бог существует, то почему он сделал это со мной, если Бог существует, то почему он дал мне жизнь, Эдгар хочет сказать, закричать, заорать, зарыдать. Но вместо этого он говорит: «Хорошо». Он тут же жалеет об этом, но слышит облегчённый вздох отца, бормотание благодарностей и извинений, а затем удаляющиеся шаги. Эдгар закрывает глаза и заканчивает писать на сегодня. Похороны… у Эдгара не хватает для этого слов. Сколько бы он ни читал, ни писал и как бы ни гордился своим словарным запасом, он не может подобрать слова, чтобы описать похороны, и думает, что так будет лучше. Всё, что он попытается сказать, только ухудшит ситуацию. Он думает о том, что мать никогда не заставляла его делать то, чего он не хотел, никогда не заставляла его прекратить писать или устроиться на работу на полставки, чтобы оплачивать счета или что-то ещё, всегда только радовалась за него, когда ему нравилось то, что он делал, никогда не упрекала отца за азартные игры, и… Во время поминок он делает глубокие вдохи и мысленно благодарит отца за то, что тот не заставляет его выступать перед толпой. Конечно, возможно, это просто потому, что отец знает, что вся его речь превратится в невнятный сумбур, но Эдгар отбрасывает эту мысль и старается, насколько может, простить отца. Это то, чего хотела мать. Ничто так не сближает людей, как смерть, думает он. Эдгар снова готовит для отца завтрак и приносит ему утреннюю газету, когда тот не забывает попросить её. В свою очередь, отец не отходит от своей работы — в его рабочей сумке лежит клочок бумаги, который докладывает Эдгару о его перемещениях, и иногда Эдгар, закрыв глаза, видит смутные очертания бара, но он считает, что всё не может быть идеально. (Однако он спит только тогда, когда отец возвращается домой.) Отец — хороший человек, повторяет про себя Эдгар. Просто у него сейчас трудное время. С ним всё будет в порядке. Отец — хороший человек… Постепенно эта мантра перестает иметь смысл, но он всё равно продолжает её повторять, хотя бы для того, чтобы в голове был фоновый шум, когда он снова услышит шаги, поднимающиеся по лестнице. Зыбкое перемирие длится несколько месяцев, после чего раздаётся стук в дверь, и всё снова рушится.

***

— Мистер Аллан, я прав? — Да, да. Чем могу вам помочь…? — Частный детектив, сэр, хожу по округе, задаю вопросы. Думаю, вы знаете о тех пяти мальчиках, которые пропали около трёх лет назад? — А! О них, да, я помню, был такой случай. Допрос, да? Тогда проходите, на улице холодно. Эд! Спускайся сюда и приготовь чай, у нас гость. Как только дверь распахнулась, кровь Эдгара застыла — по дому разбросаны безобидные клочки бумаги, привычка, от которой он так и не смог избавиться, и каждый из них шепчет: опасность, опасность, опасность. Затем детектив переступает порог, приветствует Эдгара радушной улыбкой, садится за обеденный стол — Эдгар никогда, никогда не чувствовал, чтобы страх так ощутимо разливался по телу. — Здравствуйте, — говорит детектив, настолько любезно, что становится некомфортно. — Эдгар Аллан, не так ли? Вы ведь были одноклассником тех мальчиков, не так ли? (Частный детектив, ага. Должно быть, ему заплатили родители одного из тех мальчиков, возможно, первого, потому что он был богат, но почему именно сейчас, спустя три года? Потеряли надежду, а потом решили, что это может сработать? А, иностранная одежда, странный акцент, вероятно, приехал откуда-то ещё, тогда у него должна быть незапятнанная репутация, чтобы родители решили, что если кто-то и сможет раскрыть такое холодное дело, как это, то только он…) — Да, — Эдгар отставляет чай и заставляет себя улыбнуться, хотя уверен, что это не более чем подрагивание губ. — Н-но я никогда особо не знал их. Н-не могу сказать, что знаю, что с ними случилось. — Ты снова заикаешься, Эд, — замечает отец. — Он с детства болезненный — холодная погода никогда не была нашим любимым временем года. Что-нибудь ещё, детектив? Детектив откидывается на спинку стула и качает головой, от улыбки его глаза слегка сощуриваются. — Жаль, но почти все остальные говорили мне то же самое. Никогда особо не знал мальчиков, не знаю, что с ними случилось… — он отпивает чай, давая Эдгару момент тишины, чтобы собраться с мыслями. — Родители одного из мальчиков подозревают, что это был… Кстати, да. Эдгар… (…Это случилось так давно, но да, я помню, полиция опросила всех в школе и в районе, ничего не нашла, родители даже не знали, куда их дети уходят после школы, я замёл следы, не то чтобы ворон мог рассказать им, что произошло, они не могут знать, что…) — …ты случайно не эспер? На одну драгоценную секунду Эдгар замирает — он крепче сжимает кружку, всё его тело застывает, глаза расширяются едва ли на миллиметр, и это только физические признаки; внутри у него всё клокочет, а сердце бьётся так громко, что он почти уверен: остальные слышат его тоже. Он не уверен, заметил ли всё это детектив, но отец определённо заметил — он бросает быстрый, растерянный взгляд на Эдгара, как бы спрашивая: «Почему ты ничего не говоришь?» —и почему Эдгар ничего не говорит— — Нет, — говорит он, — конечно, нет. Детектив снова улыбается. — Конечно, нет, — (болезненный с детства, конечно, у меня нет способности, я безобидный студент колледжа, готовящий для вас чай, вот и всё. Посмотри на меня, разве я выгляжу способным убить пятерых мальчишек, которые три года назад были вдвое больше меня? Нет, конечно, нет. Конечно, нет.) — О чём я говорил… верно, родители одного из мальчиков подозревают, что это дело рук эспера. Какого рода, я не знаю, не похоже, что есть хоть малейшие улики, но такое чистое преступление кажется невозможным для нормального человека… Когда детектив уходит — Эдгар думает, что он задержался, — отец стучит в дверь его комнаты и спрашивает, не дожидаясь, пока Эдгар впустит его. — Эд. Ты действительно… ну, знаешь… один из этих? — Что? Прости, дай мне сначала привести себя в порядок… — Нет, просто ответь мне. Ты… эспер? — Отец, — Эдгар смеётся, он действительно смеётся, он даже не хочет думать о том, насколько фальшиво это звучит. — Конечно, нет. Даже если бы это было так, зачем мне что-то делать с этими мальчиками? Я никогда их не знал. Пауза. А потом: «Хорошо», и: «Да, конечно», и: «Ну тогда», а потом шаги, а потом тишина. Можно подумать, что в свои девятнадцать лет Эдгар больше всего боится, что на него укажут как на виновника исчезновения пяти мальчиков. Это второе место в списке — первое место занимает выражение лица отца, если он когда-нибудь узнает о способностях Эдгара, и то, что он будет делать дальше. В ту ночь Эдгар не утруждает себя обдумыванием дальнейших действий — он собирает одежду, немного еды, тетради и блокноты, стопки лишней бумаги (свой мобильный телефон он оставляет под кроватью, потому что не похоже, чтобы он им часто пользовался), свою металлическую коробку в сумку и сбегает через окно, когда листы сообщают ему, что отец спит. (Они также говорят ему «прощай», и их голоса слишком, слишком похожи на голоса цветов, на голос матери. Он оставляет позади девять лет роста и боли, любви и смерти, оставляет позади последнее желание матери, оставляет позади место, в котором, как он думал, он дотянется до звёзд, оставляет позади… в общем, оставляет. Ему это не нужно, он знает, что убийства были чистыми, и он не оставил никаких улик, но вопрос детектива гремит в ушах, и тогда остаётся только страх, повествующий о мыслях и управляющий его действиями). Незаконченная поэма, которая уже давно лежит у него на столе, говорит ему: А как же учёба, ты так старался ради этой стипендии, и Эдгар ничуть не удивляется, обнаружив, что ему всё равно. Каждый урок был скучным, если он уже знал, какие вопросы будут на экзамене, каждый человек не стоил того, чтобы с ним разговаривать, если тот был слишком медлителен, чтобы следовать за ним. Значит, ты собираешься бросить колледж, спрашивает она. Эдгар перекатывает слова в голове и полагает, что они не так плохи, как убийца, или эспер, или позор семьи. Ричмонд, Вирджиния: Так мы дотянемся до звёзд. Однако когда Эдгар садится на единственный поезд этой ночью и смотрит в окно, он видит лишь непроглядную черноту неба, ни малейшего проблеска света. Он плотнее укутывается пальто, чувствует шелест бумаги на груди — ночь холодна, болезненна и одинока, когда всё, что у тебя есть — ты сам и постоянные напоминания о твоей чудовищности.

***

В какой-то мере Эдгар поддерживал связь со своей старой семьей через раздел новостей о знаменитостях в газете: Дэвид По бросает семью, Элизабет По умирает от туберкулёза. (О его младшей сестре ничего не сообщалось; Эдгар задаётся вопросом, а родилась ли она вообще). Именно поэтому он ненадолго задумывается о том, чтобы вернуться в Бостон — наверняка никто не узнает его после девяти долгих лет? Но он смотрит на себя, на пальто, которое мать купила ему в пятнадцать лет. Бостонский акцент давно сменился ричмондским, пять трупов аккуратно спрятаны в блокнот. Он качает головой. Когда поезд останавливается в Портсмуте, он закрывает чёлкой лицо и проводит несколько дней в самой дешёвой (и, соответственно, самой захудалой) гостинице, которую может найти, подает заявления на каждую вакансию и в итоге работает в гостинице, чтобы сохранить комнату без необходимости платить за неё. — Недоучка, да, — ворчит владелец гостиницы. Эдгар открывает рот, чтобы возразить, хотя бы для того, чтобы сохранить лицо, но владелец отмахивается от него. — Эй, я был на твоём месте, знаешь ли. Выглядишь как нормальный парень. Ты писать умеешь? — и вот, помимо уборки за постояльцами, ему приходится заботиться и о финансовых отчётах гостиницы — видимо, повезло, что он прошёл базовый курс бухгалтерского учёта ещё в старшей школе. (Старшая школа. Сейчас она кажется такой далёкой, такой детской, мир плотного расписания уроков и кормления животных по дороге домой; мир, в который Эдгар никогда не сможет вернуться.) Через неделю после собеседования ему звонят из небольшого газетного агентства и с немалой долей трепета сообщают, что возьмут его, если он будет работать под началом старшего журналиста. Эдгар практически набрасывается на эту возможность — его надежды на то, что ему удастся написать хоть что-нибудь, пусть даже под псевдонимом, рушатся на глазах, когда он понимает, что он, по сути, мальчик на побегушках, однако мизерные деньги, которые ему платят, — всё ещё деньги, и он возьмет всё, что сможет получить. — Как тебя зовут, Перри? — спрашивает старший журналист Ройстер. — Ну, нам придётся делить моё рабочее место, поэтому я надеюсь, что ты не из тех, кто любит беспорядок, потому что тогда мой беспорядок станет ещё хуже… — Э-это. Я-я не… Ройстер смеётся — странный вид смеха, когда он запрокидывает голову назад, словно иначе для его веселья места недостаточно. — О, не парься. Принеси мне вон те газеты, ладно? Первая новостная статья, которую ему поручили перечитать (даже не набросать или собрать информацию), — о таинственном исчезновении студентки колледжа из Ричмонда. Цифры, думает Эдгар. С моей удачей я получаю единственное, в чём действительно что-то смыслю. Затем он вычёркивает лишнее слово из статьи, слушая, как она шепчет факты и статистику по пропавшим людям — ничем не отличаясь от остальных газет, которые разговаривают с ним в офисе. Факты, детали, интервью, цитаты, даты, время и конкретика — это было бы почти скучно, если бы Эдгар не думал копнуть глубже, начать реальный разговор и слушать, как статьи жалуются на то, что их скомкали, когда журналист, держащий их в руках, торопится. Ай, ай, ай, смотри, где пишешь! Я ненавижу процесс редактирования! — Прости, — шепчет Эдгар на выдохе, потому что не думает, что люди будут очень добры к тому, что он разговаривает с листом бумаги. — Ещё немного… — Откуда ты вообще взялся, Перри? — спрашивает Ройстер, наклоняясь, чтобы заглянуть Эдгару через плечо; Эдгар случайно сжимает бумагу так сильно, что сминает её, и в ушах раздаётся жалобный крик. От дыхания Ройстера и общей близости Эдгару становится некомфортно жарко, и это при том, что кондиционер в офисе не работает в середине необычно солнечного для ноября дня. — Ты говорил о Ричмонде на собеседовании, верно? — Д-да. — Знаешь что-нибудь о них? — он ткнул пальцем в строчку. — Неправильно написано «исчезновение». Может ли это быть связано с делом пяти пропавших детей трёхлетней давности? Серьёзно, что с твоим городом не так? Эдгар сдерживает улыбку — не просто подрагивание губ, а настоящую улыбку, которая напоминает ему о лёгкой дружбе с Плуто. — Я не учился с ними, поэтому ничего не знал, но полиция не смогла найти никаких улик, и дело замяли. — Значит, ты можешь говорить, не заикаясь. Эдгар делает паузу, карандаш замирает над ошибкой. — Я-я… — Опять ты за своё, — Ройстер хлопает его по спине, отталкиваясь от неё, чтобы укатиться на своём стуле обратно на рабочее место. — Расслабься, Перри, ты говоришь лучше, когда не глотаешь слова. По бумаге проходит неровная линия; Эдгар поспешно стирает её, к ужасу листа. Хотя Ройстер уже не нависает над ним, ему всё ещё слишком жарко. Он возвращается из агентства в восемь, но такое бывает только в хорошие дни, когда журналисты не снуют туда-сюда, пытаясь успеть подготовить всё для следующего номера. В большинстве случаев он возвращается домой глубокой ночью, выживая на одних дешёвых батончиках из круглосуточного магазина через дорогу (в который ему приходится бегать каждые полчаса по просьбам коллег). Самое позднее — почти час ночи, и всё это ради копеечной прибавки. После этого он убирает комнаты в гостинице и просматривает чековые книжки, прежде чем вернуться в комнату, и к тому времени, когда заканчивает, он, как правило, остаётся единственным, кто ещё не спит, поэтому он бросает попытки установить какой-никакой график сна, и проводит ночи за своими блокнотами. Не то чтобы он не знал этого, но когда он садится писать за свой стол у открытого окна, в которое врывается морской бриз, всё кажется правильным. Словно он не пропавший без вести человек в газете, на выпускной фотографии — человек, совершенно не похожий на него. Как будто он не убийца, не эспер, а просто Эдгар Аллан По, который гнёт спину на двух работах, а в свободное время любит писать. Иногда над головой пролетают во́роны — даже если в ночном небе их не разглядеть, он узнает их карканье где угодно. Он оставляет часть обеда на столе и чувствует себя как дома, когда птицы садятся на подоконник и клюют мясо, даже холодное и сухое. Иногда они позволяют ему погладить себя, а иногда ему хочется, чтобы чёрный кот потёрся о его ногу, но он не позволяет себе думать об этом. (В самые холодные и тёмные ночи он думает об отце — о том, что он почувствовал, когда Эдгар исчез без единого письма, о том, каково это — жить одному в доме, где раньше жили ещё два человека. Без меня он счастливее, думает Эдгар; я всегда был для него обузой, во всяком случае, я с самого начала не нравился ему, он просто терпел меня ради матери… Он думает об этом снова и снова, пока это не начинает казаться правдой — но ему интересно, завтракает ли отец и читает ли газету.) Одним холодным декабрьским днём Эдгар продрог до костей в своей поношенной одежде, и Ройстер разрешает занять его стол, чтобы отредактировать статью — сам Ройстер должен спешить на интервью с политиком, которого он «до смерти ненавидит, чувак, не могу поверить, что мне приходится это делать, неужели босс не мог хоть раз послушать меня, клянусь!». К тому времени, как Ройстер возвращается, Эдгар заканчивает ещё две статьи, помогает с одним интервью и совершает четыре похода в магазин (или пять — он сбился со счёта), однако позволяет Ройстеру занять кресло. — Ты выглядишь измотанным, Перри, ты хоть спал этой ночью? — А я вообще сплю? — отвечает Эдгар и улыбается, когда Ройстер смеётся. Улыбаться веселью другого человека — это странно и немного сюрреалистично. Мысль о том, что он сделал кого-то счастливее, даже маму, которая всегда открыто говорила о своих чувствах… Эдгар просто не привык к ней. — Как… как прошло интервью? — Всё тот же самый бред, лизал ему жопу, потому что какой, чёрт возьми, у меня вообще выбор, — Ройстер взмахивает рукой, словно сметая бумаги со стола, и останавливается, когда понимает, что сметать нечего. — Я… я немного прибрался. Я не могу… не могу работать, когда всё в беспорядке… в-всё нормально? — заикается Эдгар на явное замешательство Ройстера. — Эй, всё в норме, это всё же наш стол. И я планировал навести порядок, правда, но ты облегчил мне работу! Эдгар решает промолчать о том, что Ройстер собирался прибраться последние две недели, и довольствуется ещё одной лёгкой улыбкой. (Это так неправильно — быть счастливым, словно он не достоин счастья, после всего, что сделал, после… после…) — Эй, — вдруг говорит Ройстер, выхватывая случайно оставшийся лист из-под степлера, — это твоё? Это… это поэма, не так ли? — Ч… — О Боже, неужели я упустил её? О Боже, должно быть, это было прямо перед возвращением Ройстера! О Боже, я был в магазине, а когда поднялся, забыл убрать её, и о Боже, о Боже… кажется, Эдгар ясно чувствует, когда Ройстер начинает читать, потому что кажется, что его глаза устремлены на Эдгара, а не на бумагу, сканируя и оглядывая его в поисках любого намёка на способность, и о Боже, он почти слышит биение другого сердца рядом со своим собственным, т-тум т-тум, и нет, нет, если он прочтёт это (яркое сияние, затянувшее отца), если он прочтёт это (четверо мальчишек, исчезающих на потрёпанном листе), то… — Это довольно неплохо, — говорит Ройстер, и поток мыслей Эдгара обрывается. — То есть, эм, я не поэт, но мне нравится, как это звучит! У тебя настоящий талант, не так ли, Перри? — Р-разве? — Стал бы я врать? — Ройстер возвращает лист; Эдгару приходится сдержать порыв выхватить его так, словно способность что-то выкинет, если Ройстер задержится хоть на секунду. — Почему ты здесь, редактируешь всякую жесть? Тебе стоит отправлять работы в журналы или типа того, это принесёт тебе больше денег, чем роль мальчика на побегушках в этой дыре. Эдгар смотрит вниз и старается не ёрзать на месте от неловкости. Ему это не удаётся. — Т-так… Ты правда думаешь…? Ройстер только вздыхает — сначала Эдгар пугается, что опять сделал что-то не так, пока Ройстер не спрашивает: — Скажи мне, о чём эта поэма? О. По крайней мере, с этим он справится. — Э-э, ну, э-э… В общем, там есть Смерть, видишь ли, и он правит этим городом. Я не хотел уточнять местоположение, потому что отсутствие конкретики, естественно, заставляет читателей с большим подозрением относиться к этому месту, и это придаёт ему более, скажем так, таинственную ауру? Эта… сама поэма, она не столько повествует, сколько делает упор на атмосферу города, что должно объяснить обилие описаний, если ты задался вопросом — а, и в конце город начинает тонуть от одного порыва ветра, так? Ты заметил, что ничего не почувствовал, когда он полностью погрузился? Я хотел, чтобы это было менее удивительно и более мрачно и торжественно, потому что в этом и заключается суть города: это просто жалкая цивилизация, не более. Она не оказывает сопротивления, когда тонет, потому что у неё не осталось воли к жизни. Я хотел, чтобы всё это символизировало смерть человеческой души из-за греха, пороков и всего такого, и… — Перри, ты речь репетируешь или что? Тебя в Китае слышно, — внезапно окликает кто-то. Ройстер поворачивается, однако и голоса достаточно, чтобы Эдгар закрыл рот, вцепившись в лист в руках так крепко, что тот едва не порвался. Он даже не заметил, что начал так много говорить — неужели он даже не заикался? Ведь нет, правда? И… и ему было приятно говорить, потому что он знал, что Ройстер спросил и хотел услышать, что он скажет, и это было новое чувство, когда твои мысли и слова ценят. Или ему просто показалось? Может, Ройстер просто спросил из вежливости, а Эдгар стал его донимать и… — Эй, Перри… — И-извини, — пробормотал Эдгар, надеясь, что его голос дрожит не слишком сильно (сильно). Его заикание тоже вернулось, что неудивительно. — Я… я не хотел грузить тебя, просто слишком разболтался. Мне нужно отнести статью… — он поворачивается, чтобы уйти, чувствуя, как спина снова сгорбилась — он стоял прямо? он не заметил, — а потом чуть не спотыкается и не падает, когда чувствует руку на своём плече. (Тяжёлая, такая тяжёлая, горячая и твёрдая, но так не должно быть, потому что папа исчез, напоминает себе Эдгар. Исчез, исчез, исчез — даже спустя девять лет эти руки умудряются добраться до него.) — Перри, успокойся. Гризвольд просто ведёт себя как мудак, — Ройстер звучит позабавленным. Это… хорошо, да? — У тебя приятный голос, когда ты не заикаешься, окей? И он приятный, потому что я никогда не видел, чтобы ты действительно, знаешь, говорил о том, что тебе нравится. Ты выглядел живым. Обычно ты больше походишь на живого мертвеца. — Наверное, потому что так и есть, — бормочет Эдгар. — Да, наверное, так можно сказать про всех нас, мы работаем в газете. В любом случае, дело в том, что у тебя есть талант, — Ройстер улыбается, и Эдгар чувствует, как содержимое его желудка (которое, если он правильно помнит, состояло примерно из одной булки хлеба и воды) перемешивается, как в хорошем смысле, так и в смысле того, что его вот-вот стошнит. — Продолжай писать и продолжай рассказывать мне о том, что ты пишешь. Говорю тебе, это гораздо интереснее, чем слушать старых политических фанатиков, — он в последний раз похлопывает Эдгара по плечу, а затем направляется к фотографу, машущему ему рукой. Когда Эдгар убеждается, что Ройстер не видит, он зарывается лицом в ладони в жалкой попытке охладить горящие щёки и старается замедлить бешеный стук сердца.

***

На Рождество Эдгар дарит владельцу гостиницы Говарду хороший плотный шарф, потому что тот постоянно жалуется на холод (в ответ получает ворчание и хлопок по плечу, который немного больнее, чем следовало бы); журналистам он приносит печенье, оставшееся у работников кухни гостиницы (оно немного подгорело, но определённо съедобно для группы голодных репортёров); для ворон, которые каждое утро и вечер садятся на его подоконник, он оставляет тарелку тёплого (тёплого!) мяса на столе (вернувшись позже, он обнаруживает пустую тарелку, а рядом с ней — небольшую кучку блестящих безделушек, на большинстве из которых остались вмятины от острых клювов). На Рождество Эдгар покупает себе пару сапог. По правде говоря, ему, наверное, следовало бы купить что-нибудь более разумное и немного (ладно, намного) дешевле, но, справедливости ради, стоит отметить, что сапоги великолепны. И у них есть каблуки! Не острые и лишь немного увеличивающие его рост, но всё же. Каблуки. Он и без них достаточно высок, но, надев их, он сравняется по росту с Ройстером, который, как он притворяется, ему не так уж и нравится. (Кстати, о Ройстере. Это неловко, но Эдгар вынужден признать, что он стал писать больше, чтобы произвести впечатление на Ройстера, и не только для себя — ему постоянно приходится останавливать себя, когда руку начинает сводить судорогой, а к тому времени написано уже больше трёх страниц строк. Он всегда «случайно» оставляет эти стихи на столе Ройстера (их столе? их ли это стол?), достаточно близко, чтобы видеть их самому, но достаточно далеко, чтобы Ройстер ничего не заподозрил, и Ройстер непременно подзывает его и указывает на понравившиеся строки. — Вот эта, — говорит он, широко улыбаясь. — Прочитай ты это вслух — соберёшь толпу. — Ты… — Эдгар краснеет. — Ты мне льстишь. — Даже не начинай, Перри! В любом случае, эта мне нравится даже больше, чем предыдущая. Клянусь, ты становишься лучше с каждым разом. Когда ты уже соберёшь их и опубликуешь? На Рождество—) Когда Эдгар входит в офис, едва ли способный сосредоточиться на чём-то кроме ласкающего слух клацанья каблуков по плитке, он слышит знакомый и довольно нежеланный смех. — Перри! — Гризвольд. — Ой, не разочаровывайся так. Могу я попросить принести те бумаги со стола Хаксли? Кивнув (и немного нахмурившись, потому что сам он даже не успел положить свои вещи), Эдгар поворачивается, чтобы пробраться через остальных журналистов до стола Хаксли, и замирает, услышав удивлённое: «Это каблуки?». — Эм, д-да? — Какого чёрта ты надел каблуки? (Неодобрение и отвращение в тоне Гризвольда так, так чертовски знакомо…) Эдгар сглатывает. — Это ч-что, неправильно? Гризвольд подавил смешок. — Э-э. Да? Потому что парни не носят чёртовы шпильки? — Э-это не шпильки, — ворчит Эдгар, отворачиваясь и чувствуя, как горит его лицо, когда другие журналисты вокруг замедляются, чтобы послушать разговор. — Это просто сапоги. В любом случае, они подходят по погоде, — хотя ему нравится, как звучит слово «шпилька», и он вполне уверен, что не отказался бы носить настоящие… Смех Гризвольда, как всегда, язвительный; от него волосы на затылке Эдгара встают дыбом. — Как скажешь, гомик, иди ещё поподлизывайся к Ройстеру. Не забудь про бумаги! — после этого он поворачивается обратно к своему столу — и как раз вовремя, потому что он, вероятно, сказал бы больше, если бы увидел, как Эдгар выглядит в этот момент. Не то чтобы Эдгар точно знал, как он выглядит — всё, что он знает, это то, что его конечности словно парализовало, желудок скручивается узлом, во рту пересыхает. Первая мысль — бежать (цветочно-сладкая, он почти представляет открытое окно и нет, нет, не сейчас), что он и делает, но когда приходит в себя, то понимает, что направился к столу Ройстера, а не Хаксли — то самое безопасное место, о котором он думал. Безопасное, однако потом он смотрит на Ройстера, который, моргая, просыпается от дремоты прямо на столе, и слышит: «О, Перри, утречка», слышит полусонные нотки в его голосе… — Да, — говорит Эдгар и бросает свои вещи на пол, а затем спешит к столу Хаксли, чтобы кинуть бумаги Гризвольду. Он не оборачивается, чтобы увидеть выражение лица Ройстера, и убеждает себя, что так будет лучше. Он берётся за любое поручение, отрывающее его от Ройстера: тратит на несколько минут больше, чем нужно, задерживаясь в магазине, берёт статьи с собой в уборную, чтобы перечитать их, сортирует все файлы и бумаги в архиве в алфавитном порядке — и когда часы бьют шесть вечера, Эдгар едва ли не падает, пытаясь встать в теперь уже безупречно отсортированном архиве. — Сделай перерыв, — советует один из журналистов. — Выглядишь так, будто не спал несколько недель, — Эдгар пользуется случаем и впервые в своей карьере мальчика на побегушках спрашивает главного редактора, может ли он уйти из редакции пораньше, потому что чувствует себя плохо. Тот отмахивается от него (наверное, не думает, что я делаю что-то полезное, слегка рассеянно замечает Эдгар; у него кольцо, он всегда в плохом настроении, наверное, не может справиться с плачущими детьми и раздражительной женой, какая жалость), и Эдгар возвращается в гостиницу, размышляя, не стоит ли ему просто выбросить сапоги, пока есть возможность, ведь Гризвольд позаботился о том, чтобы сказать ему и всем остальным, что он о них думает. Мнение Гризвольда не должно иметь значения, но… но. Что думает Ройстер, продолжает задаваться вопросом Эдгар. Он тоже думает, что я не должен их носить? От этого ему очень хочется вышвырнуть сапоги, но он сдерживает себя и решает, что просто оставить их на улице будет ужасно неэкономично. Он раздумывает, по какой цене их продать (может, на доллар или два выше… или на десять…), когда слышит яростный крик: «Чёртов вредитель, ты думаешь, эта еда для тебя? Это, блять, мой дом, ты, маленький…» и чуть не спотыкается о ком снега на тротуаре… стоп. Он знает этот голос. Эдгар отходит немного назад и присоединяется к толпе у пекарни, в которую он бегает, когда кухне гостиницы нужен хлеб. Пекарь стоит у входа, отмахиваясь от людей и крича: «Нечего тут смотреть, нечего смотреть», после чего следует ещё одно гневное: «Маленький уродец, жизнь тебя ничему не учит, да?», а затем звук удара чего-то о шершавый асфальт. «Я плачу налоги, а правительство и пальцем не шевелит, чтобы очистить эти чёртовы улицы от таких, как ты? Убирайся! Проваливай! Кыш!». Ещё один резкий пинок ногой по чему-то, что Эдгар никак не разглядит со своего места, и пекарь топает обратно в дом, захлопывая за собой дверь. После этого толпа быстро расходится, бормоча о вредителях, налогах и прочем; но когда Эдгар поворачивается, чтобы тоже уйти, он слышит тихое хныканье и — его шаг замедляется. (В голове — мяуканье котёнка, животного, с которым ему почти удалось поговорить; в голове — шумные улицы Ричмонда, школьный звонок, извинения Джона Аллана, голос матери, такой мягкий). Поэтому он делает шаг назад, оборачивается и видит комок клочковатого серого меха на земле. Он издаёт ещё один болезненный звук, шевелится и вздрагивает, словно пытаясь встать, а потом затихает. (В голове — маленькое чёрное тельце, висящее на дереве, грязь под ногтями, жадная чернота, окутывающая четырёх мальчиков всего на год старше его.) Он делает глубокий вдох и снимает пальто, чтобы завернуть в него животное. В гостинице Говард даже не смотрит на свёрток в руках Эдгара, но спрашивает его, какого чёрта тот вернулся так рано. Эдгар пожимает плечами, отвечает какой-то неубедительной ложью и исчезает в своей комнате. Он кладёт животное на пол, ставит перед ним миску с водой и ждёт, пока оно выползет из пальто и начнёт жадно глотать воду. — Енот, — бормочет Эдгар. Уши енота дергаются, но он не прекращает пить. — Стоило догадаться. (Он не уверен, испытывает облегчение или разочарование тем, что это не кот.) (Позже у него будут мимолетные мысли о чёрном, а не сером мехе под рукой, или тонком хвосте, а не пушистом — но маленькие коготки и раздражённый писк всегда возвращают его в реальный мир.) Когда енот устраивается обратно, миска с водой наполовину пуста; Эдгар отставляет её, чтобы помыть позже, и берёт со стола буханку хлеба, чтобы разломать на мелкие кусочки и скормить еноту. Животное пару секунд настороженно смотрит на него, но потом без раздумий бросается вперёд. — Он немного чёрствый, — говорит Эдгар, скорее себе, чем еноту, — но думаю, это лучше, чем ничего. Он не замечает, что его заикание не даёт о себе знать. Енот съедает чуть больше трети хлеба, после чего возвращается в пальто Эдгара, о котором тот уже и забыл. Он откладывает хлеб в сторону и пытается вытащить пальто, но енот шипит и крепко цепляется за ткань. — О, шикарно, ты привязался, не так ли? — вздыхает Эдгар. — Шикарно. Тебе нужна ванна — ты весь грязный и всю комнату мне перепачкаешь. Он выпрыгивает из раковины, как только попадает в неё, вероятно, потому, что вода из-под крана в декабре ледяная — Эдгар вздыхает и позволяет ему побродить вокруг, с любопытством обнюхивая всё в крошечной ванной комнате, которую, Эдгар может с гордостью сказать, он держит в чистоте с тех пор, как начал жить в гостинице. Когда вода немного нагрелась или, по крайней мере, перестала грозить обморожением, Эдгар вычистил грязь из шерсти енота, назидательно бормоча, когда тот пытался вырваться из его рук. (Плуто не двигался, оставался почти неестественно неподвижным, когда Эдгар сказал ему это сделать. Но он не думает об этом. Не думает.) После того как Эдгар вытирает его полотенцем, он попискивает и обнюхивает его руку, а потом с визгом бросается прятаться за унитаз, когда кто-то стучит в дверь комнаты. Иду, — вздыхает Эдгар; еноту он говорит: «Сиди здесь», а затем уходит вслед за Говардом, чтобы протереть столы и проверить бухгалтерию. Он почти удивляется, когда видит, что енот всё ещё в его комнате, когда он возвращается. Тот забросил пальто (его обязательно нужно отнести в прачечную) и вместо этого перетащил единственное одеяло с кровати на пол, чтобы сделать себе что-то вроде гнезда. — Отдай, ночью бывает холодно, — проворчал Эдгар, но, как он и думал, любая попытка вырвать одеяло из лап енота пресекается грозным взглядом и шипением. Поэтому Эдгар сдаётся и решает покормить воронов, которые снова заглянули к нему, а затем ложится спать без одеяла, свернувшись в клубок, чтобы было теплее. Почему-то, когда он слышит лёгкое сопение енота, доносящееся с пола, то понимает, что не против. (Лучше, чем знать, что ты виновен в ещё одной смерти.) *** Енот ещё совсем малыш, такой же худой и потрепанный, как одеяло, и почти такой же голодный, как Эдгар (всё это напоминает ему Плуто, слишком, слишком сильно). Утром он ещё раз кормит его хлебом, улыбаясь, когда тот прыгает, чтобы поймать подброшенные им кусочки, и ещё раз купает его, чтобы проверить, нет ли застарелых ран, и избавиться от въевшейся грязи. Он отмечает, почти систематически, как ветеринар, где енот дёргается и скулит, затем берёт полотенце, чтобы смочить его и прижать к этим местам, ослабляя давление, когда тот кусает его пальцы («Ау, лучше бы тебе не заражать меня бешенством, ты…»), и усиливая, когда он успокаивается. — Я обрабатываю твои раны, — возмущается Эдгар, когда енот в третий раз обнажает зубы. Так что не нападай на меня, балда. Тот пекарь сильно тебя побил, а ты ещё такой маленький. Енот фыркает. Я знаю, он ужасный. Это всего лишь булка хлеба. — Это была всего лишь булка хлеба. Тем не менее, по крайней мере, в следующий раз ты сможешь придумать другой способ обойти его. Никогда не любил этого человека. Ты больше не дашь мне еды? — Я… — Эдгар сделал паузу. Когда он снова начал разговаривать с животными? Это всегда было для него чем-то естественным, однако он уверен, что это не часть его способности. Хотя они никогда не произносили слов, он всегда понимал, чего они хотят, по крайней мере, например, что вороны сегодня хотят мяса, а на следующий день — рыбы. Для более… замысловатых вещей, таких как ведение с ними целых разговоров… Енот обнюхивает его руку. Ты перестал давить. Что случилось? Вот! Вот. Он просто… каким-то образом понимал, что тот подразумевает. А может, он просто бредит, что вполне возможно. — Ничего, — бормочет Эдгар, почёсывая енота. Тот довольно прикрывает глаза. Может, неважно, понимаю я их или нет, думает Эдгар. Может, я просто разговариваю сам с собой и приписываю животным диалоги, словно они персонажи истории… В таком виде это звучит более по-детски, но в этом есть какой-то смысл. Ему определённо не нужны особые навыки общения с животными или способность, когда енот отказывается уходить, как только они оказываются за пределами гостиницы. — Иди, иди, твои раны скоро заживут, — говорит Эдгар — он чувствует себя глупо, приседая, чтобы поговорить с енотом на улице, но, к счастью, в такую жуткую рань здесь никогда не бывает многолюдно. — Может, в следующий раз тебе удастся украсть в пекарне побольше хлеба. Енот только моргает на него и мотает головой из стороны в сторону. Эдгар вздыхает и встаёт, чтобы пойти в офис, однако енот просто следует за ним, как делал это последние несколько минут. Быстро подумав, он достаёт из сумки батончик, отламывает от него кусок и бросает на другую сторону улицы. Енот мгновенно уносится за ним, и Эдгар тоже бросается наутёк — только спустя два квартала он услышал звук когтей, стучащих позади. Позади него стоит енот, за его щеками, определённо, обед Эдгара. Он смотрит на человека почти подозрительно, угрожающе, затем начинает жевать, когда Эдгар понимает, что не может заставить себя двигаться дальше — от нелепости ситуации у него немеют ноги. Когда он, наконец, отмирает, то наклоняется, чтобы погладить енота по голове, чувствуя, как на лице енота появляется чужая ухмылка, когда тот наклоняется к его руке. — Ты не глупее человека, не так ли? Он фыркает и покусывает его пальцы. За кого ты меня принимаешь? Естественно! — Конечно, да. Эдгар представляет себе, каково это — потерять питомца и найти другого, слишком похожего на него; кажется, это — подделка, обман, замена тому, что не должно быть заменено. И он не хочет держать дома енота, потому что… потому что, ну, ответственность, которая приходит с домашним животным, и еноты известны как вредители не просто так, и… он не может избавиться от образа Плуто, висящего на дереве, Плуто, лежащего в земле, просто не может. И он не хочет, чтобы это случилось снова, не хочет, чтобы смерть ещё одного животного — ещё одного друга — была на его совести. Но прямо сейчас — прямо сейчас — он позаботится об этом существе. Сейчас он даст ему еды, воды и своё одеяло. С остальным он разберётся позже. (Позже он поймёт, что оба животных решили остаться с ним, поймёт, что это что-то значит, но это будет позже). Поэтому он позволяет еноту устроиться в своей сумке, такой же потрёпанной и изношенной, как и он сам, и наказывает ему не вылезать наружу во время работы — животным, очевидно, запрещено находиться в офисе, а Эдгар не хочет потерять работу из-за беспокойного енота. Он ничуть не удивляется, когда менее чем через десять минут обнаруживает, что енота ласкают коллеги. Даже Гризвольд смеётся и кормит его лакомствами — Эдгар почти слышит, как енот говорит: Эта еда намного лучше твоей, когда тот возвращается к его ногам с печеньем, зажатым в маленьких коготках. — Повеселился, маленький обольститель? — бормочет Эдгар, убедившись, что его больше никто не слышит. — Хотел бы я иметь хотя бы половину твоих социальных навыков. — Перри! Это енот? Эдгар сначала думает, что голос принадлежит главному редактору, и чуть ли не седеет, заикаясь: «Э-это н-не…», а затем облегчённо вздыхает, когда видит улыбку Ройстера. — О, это просто ты, — затем он понимает, что это Ройстер, который улыбается ему, и его сердце снова ускоряется. — О! Р-Ройстер, — все эти сердечные скачки не сулят ничего хорошего. — И тебе утречка. И тебе доброе утро! — Ройстер ставит свою сумку на стол, затем приседает, чтобы восторженно почесать не менее восторженного енота. — Он просто душка! Он твой, Перри? — Э… вроде того… Д-душка? Этот-то парень? — Да, он прекрасный. Но лучше следи, чтобы он не попался на глаза боссу, иначе вам обоим не поздоровится, — (Эдгар закусывает губу и опускает взгляд — надеется, что Ройстер не заметит.) — Зачем он вообще здесь? Не то чтобы я против, конечно. Может, он хочет поесть? У меня есть закуски! Сегодня Ройстеру не поручили интервью, он работает только над статьями, поэтому большую часть дня проводит в офисе. Эдгар же снова получает задание мальчика на побегушках, причём в буквальном смысле, потому что ему приходится пешком добираться до здания, находящегося почти в часе езды от офиса, и обратно, просто чтобы спросить о просроченном платеже. Когда Хаксли просит его вернуться в течение часа (что невозможно, но кто Эдгар, чтобы спорить), оказывается, его пустая голова напрочь забыла о еноте, поэтому, когда он возвращается и вспоминает о забытом животном, ему приходится потратить добрую минуту на то, чтобы подготовить себя к тому, что главный редактор… Сделает что? Убьёт его? Пнёт? Выбросит из окна третьего этажа? В этот момент Эдгар понимает, что больше беспокоится о жизни животного, чем о своей работе, и это осознание беспокоит его настолько, что он толкает дверь. Вместо… всего, чего он ожидал, — просто Ройстер с енотом, кротким, как мышка, сидящим у него на коленях, положив мордочку на стол. — О, Перри, ты вернулся, — Ройстер машет ему рукой; енот даже не реагирует. — Смотри! Мы теперь друзья! Скажи, у него есть имя? Я уже давно зову его просто Мистер Енот. Думаю, ему нравится! Мистер Енот, пожми мне руку. Енот смотрит на предложенную руку, но вместо этого спрыгивает с его коленей и кружит вокруг ног Эдгара, покачивая хвостом. Ройстер сереет. — Ты прав. Он не душка. Только монстр может игнорировать меня. — Нет, наверное, это потому, что ты его так называешь, — Эдгар поднимает животное и позволяет ему удобно устроиться на руках. — Что? Мистер Енот — отличное имя! — Ройстер отламывает кусочек от своего печенья и бросает его еноту — тот тянется и хватает лакомство, к восторгу Ройстера. — Видишь, он меня любит. Так как его зовут? — Я… У него нет имени. Я не планирую оставлять его у себя. Глаза Ройстера округляются. — А теперь ещё раз, что. — О-он дикое животное, — Эдгар немного ослабляет хватку, когда енот начинает ёрзать и забирается на его плечи, укладывая мордочку на одну сторону, а хвост — на другую. — Я просто увидел, что он ранен, и за ночь подлатал его, а теперь он не хочет уходить. Н-но в конце концов он вернётся домой, где бы он ни был. — Хм, — Ройстер слегка наклонил голову, выглядя довольно невпечатлённо. — Знаешь, я где-то читал, что одомашненные животные больше не смогут жить в дикой природе. — Он отнюдь не одомашненный, это всего одна ночь… — Да, — перебил его Ройстер. — Однако ты не думал, что если ты снова оставишь его на улице, он просто вернётся туда, где давали еду? Эдгар открывает рот, но закрывает его, когда понимает, что не знает, что сказать. Ройстер на это усмехается (сердце Эдгара вздрагивает, но он старается не обращать на это внимания). — Понимаешь, о чём я? Он придёт либо к тебе… либо сюда. Лови, мистер Енот! — ещё один кусочек печенья — Эдгар чуть не задыхается, когда животное оборачивает хвост вокруг его шеи, чтобы удержать равновесие, и ловит еду когтями. Ройстер едва ли не падает со стула от смеха. — Ты должен брать его с собой почаще! — Р-редактор… — Пф, кого он волнует? Будто мы собираемся выдать мистера Енота этому парню. Он в безопасности под нашим столом, это точно. Когда Ройстер встаёт, чтобы поговорить о чем-то с коллегой, Эдгар садится на своё место, чтобы дать отдохнуть уставшим ногам, и улыбается еноту, сидящему у его ног и хрустящему печеньем, которое Ройстер оставил на столе. — Ты растолстеешь, — говорит ему Эдгар. Енот косится на него. Если бы он знал человеческие жесты, то, наверное, высунул бы язык. Эдгар наклоняется, чтобы погладить его по голове, и бормочет: «Ты слышал его? Он сказал про наш стол. Мой и его. Наш стол». На пол падает кусочек печенья. Что, так ты возлагаешь большие надежды на одно-единственное слово? — Ну и что, если так. Тебе он определённо нравится. Енот пытается запихнуть кусочек в рот, словно тоже верит в правило пяти секунд. А тебе? — Конечно, я… На этом он прерывается, потому что в его голове звучит «гомик» голосом Гризвольда, затем сонное приветствие Ройстера, прозвучавшее только вчера, и… и… и. Енот больше ничего не говорит, только смотрит на него (если бы он мог поднять бровь, то, наверное, сделал бы это прямо сейчас), а потом продолжает хрустеть печеньем. Не моя проблема, похоже, говорит он. Закончив есть, енот забирается на плечи Эдгара и снова обнюхивает его ухо. Эдгар протягивает руку, чтобы почесать его за ушами, больше для того, чтобы чем-то занять руки. А мне? спрашивает он себя. Он думает о наглых улыбках и добром утре, о том, как загораются чужие глаза, когда их взгляд падает на него, и (на Рождество—) Ройстер направляется в его сторону, поэтому Эдгар спешит встать и заняться отчётом, чтобы Ройстер не настаивал на том, чтобы он занял кресло. — Ты над чем-то работаешь? — спрашивает Ройстер, снова заглядывая Эдгару через плечо — ужасная привычка, от которой ему стоит избавиться, потому что она каждый раз вызывает у Эдгара мурашки по коже. Енот взмахивает хвостом, и Ройстер чихает. — Мистер Енот! Нельзя вот так, чёрт возьми, размахивать хвостом перед чьим-то лицом! — Над статьёй, — бормочет Эдгар; ладно, лист, который он держит в руках, на самом деле не отчёт, а статья, которую нужно вычитать. Ему действительно нужно взять себя в руки. — И ты это заслужил. — Ну и ну, ты обидчивый. Вчера ты был таким же, не так ли? Я тебя почти не видел, Перри, ты всё время убегал. Рука Эдгара застыла над бумагой. (А ведь он только что собирался работать) — Я-я не знаю, о чём ты… говоришь… Ройстер фыркает, так близко, что Эдгар чувствует его дыхание на своей шее. — Ты ужасный лжец. — Ничего подобного, я просто был занят вчера, — говорит Эдгар, и только когда тепло позади него исчезает, он понимает, что его голос превратился в нечто, совсем на него не похожее, а Ройстер отстранился от него. — А-а, я имею в виду… — Я понял, — перебивает Ройстер, но его голос тоже звучит по-другому, далеко от того весёлого голоса, к которому Эдгар так привык. Выражение его лица нейтральное, но в сдвинутых бровях, в его слегка хмуром взгляде, в его словах, когда он говорит: «Не бери в голову, я просто волновался», чувствуется замешательство. Остаток дня Эдгар проводит в архиве. Он не знает, куда ещё можно забиться, чтобы не общаться с людьми, и особенно с Ройстером. (Была боль. Эдгар видел её, слышал, чувствовал, и он ненавидит её, ненавидит то, что Ройстер задет, ненавидит то, что это произошло из-за него, ненавидит то, что ему кажется, будто единственное, на что он годится, — это причинять боль, причинять боль и убивать). Даже енот, кажется, уловил его настроение, потому что не устраивает беспорядка в архиве, только обнюхивает шкафы и старые газеты и просит внимания примерно каждые полчаса. Это кажется неправильным. Словно Эдгар должен быть снаружи, бегать по делам, редактировать статьи, разговаривать с… ну, с кем ещё, не похоже, что он хочет разговаривать с Гризвольдом и вообще с кем-то кроме Ройстера, на самом деле. И всё это так глупо, потому что он превратился из заикающейся развалины в человека, который обманом избежал наказания за убийство, и это совсем не вина Ройстера, но… но Эдгар ненавидит это. Ненавидит, как это глупо и неправильно, и ненавидит то, что не может заставить себя пойти и извиниться. (Ненавидит то, что его рождественский подарок оказался пустой тратой времени, если он даже не может отдать его.) Когда он всё-таки выходит из архива, потому что ему откровенно надоело чихать от всей этой пыли (и он знает, что Ройстер к этому времени обычно покидает офис), единственные люди, которые ещё толпятся в офисе, — несколько фотографов и Гризвольд, который поднимает глаза от своей сумки, когда Эдгар пытается проскользнуть мимо него. — Наконец-то решил выйти? — А-архивы нужно было рассортировать, — недовольно отмахивается Эдгар. Если ему придется говорить с Гризвольдом после всего этого, то не факт, что он сможет удержаться от того, чтобы не выпрыгнуть из окна. — Я уверен, так оно и было, — Гризвольд подходит ближе — на секунду Эдгар чувствует, как дергаётся его рука, как искра черноты пробегает по сложенному листу бумаги в его кармане, но он сжимает кулак и заставляет себя расслабиться. Енот на его плечах попискивает, когда Гризвольд гладит его по голове. — Он действительно ручной. Не знал, что тебе нравятся еноты, гомик. Низкое шипение, стремительное движение — и тут Гризвольд вскрикивает и отшатывается. — Чт- эй! Эдгар понимает, что произошло, за секунду до того, как Гризвольд успевает среагировать — он шагает назад и позволяет еноту отцепиться от его шеи, сползти на пол и броситься за пределы офиса. — П-п-п-простите! — заикается Эдгар, но на этот раз заикание кажется почти притворным, потому что на самом деле ему совсем не жаль. — Н-не стоило говорить, что он ручной, я готов поспорить, он хотел доказать, что вы не правы… Гризвольд смотрит на него, всё ещё не опустив руку, затем закатывает глаза с полузадушенным смехом. — Да-да, словно это животное способно меня понять, Перри. — Он достаточно хорошо понял «гомик», — говорит Эдгар. Гризвольд слышит его низкий, низкий голос только потому, что электрические вентиляторы в офисе были выключены. Если бы они всё ещё работали, его голос был бы унесён даже слабым жужжанием. Как бы то ни было, Гризвольд слышит его ясно и отчётливо, и поэтому застывает на месте; не испуганный, конечно, но определённо встревоженный. — Поэтому я предлагаю вам больше ничего не выкидывать. Гризвольд смотрит на него. — Или что? — Что-то, о чём вы бы не хотели узнать, — по привычке Эдгар сгибает руку, вытягивая тонкие пальцы, и это движение, должно быть, привлекает внимание Гризвольда, потому что он опускает взгляд на короткие секунды, которых, однако, хватило бы, достань Эдгар лист, спрятанный в кармане. Не надо, что-то подсказывает ему. Не причиняй больше вреда людям. (Это могли быть новостные статьи, разбросанные по офису. Это могла быть его совесть, всё ещё мучимая криками тех мальчиков. Это могло быть плодом его воображения. Но больше всего это похоже на цветы, которые кричат ему бежать, чтобы спастись. Как мама.) Эдгар расслабляет руку; он думает, что Гризвольд тоже, хоть это и не очень заметно. — Ну? Гризвольд отворачивается. — Ладно, ладно, неважно. Если это всё — пустые угрозы… — он снова смеётся, резко и язвительно. — Не знаю, как ты, Перри, но я сомневаюсь, что ты настолько нравишься главному редактору, чтобы он не выгнал тебя, узнав об угрозах. Не утруждая себя ответом, Эдгар разворачивается на каблуках и выходит из офиса, позволяя стуку своих гейских сапог эхом раздаваться в более-менее тихой комнате. Енота нет ни за дверью, ни внизу, ни где-нибудь на улице — Эдгар даже рад, что енот, получив свою долю лакомств и угощений, решил вернуться домой. Теперь у него на миллион обязанностей меньше; енот даже решил покинуть его только после того, как дал ему возможность поквитаться с Гризвольдом. И всё же его плечи почти мёрзнут. Дойдя до порога трактира, он пинает снег и думает о том, что во́роны, возможно, предпочтут сегодня мясо, потому что по четвергам они любят именно его, как вдруг слышит возмущённый писк и чувствует, как что-то царапает его штанину. — Чт… оу. Енот смотрит на него снизу вверх, его мех припорошён снегом. Что значит «оу», занеси меня уже в дом, там тепло и сухо! Сначала Эдгар не понимает — не может понять, что он здесь делает, я думал, он ушёл домой, почему он всё ещё здесь, почему он всё ещё со мной, мне нельзя доверять, я не могу… но енот просто царапает его штаны, и Эдгар наклоняется, чтобы взять его на руки, больше рефлекторно. Енот попискивает и упирается мордой ему в плечо, видимо, слишком уставший, чтобы забраться на свой привычный насест. — Прости, — пробормотал Эдгар, не заботясь о том, увидит ли кто-нибудь, как он прижимает к себе енота, словно ребёнка. — Я думал, ты ушёл. Енот фыркает. Верно. Конечно же, я ушёл. — Спасибо тебе за… то, что ты сделал. Я не думал… Ты действительно понял…? На этот раз енот ничего не говорит, или, по крайней мере, Эдгар так не думает. Он просто шевелится в его руках, чтобы устроиться поудобнее — и, возможно, этого ответа достаточно для них обоих. Ужин состоит из сосисок и, к счастью, холодной свинины для воронов, которые косятся на енота, словно опасаясь, что он попытается забрать у них еду (чего он не делает, поскольку занят своей булкой хлеба). Эдгар наблюдает за тем, как енот с удовольствием уплетает еду, прежде чем, по какой-то причине, ему приходит в голову спросить: «Думаешь, я не такой, как все? Из-за того, что… что мне нравятся парни?». Енот поднимает голову и молча смотрит на него, за что Эдгар не может его винить. — Я имею в виду… это кажется… каким-то неправильным, знаешь, как будто это не то, что делают нормальные люди, но в то же время это кажется очень правильным? Это имеет смысл? Потому что Ройстер действительно… — он покраснел. — Просто действительно… что-то, знаешь… И, когда он улыбается, это действительно… о, неважно, — стонет он, протягивая руку, чтобы погладить енота по голове, хотя у него было чувство, что тот просто его укусит. — Ты, наверное, даже не понимаешь, о чём я, да? Енот обнюхивает его руку и, к удивлению Эдгара, облизывает его пальцы вместо ожидаемого укуса из-за того, что его прервали во время еды. Эдгар моргает — енот продолжает удовлетворённо пожёвывать свой хлеб. — Это должно что-то значить? — спрашивает он. Если бы еноты умели пожимать плечами, этот бы так и сделал. Вместо этого он просто бросил на него ещё один нечитаемый взгляд, а затем засунул остатки хлеба в рот. Прошёл всего день с того момента, как его подобрали на улице, а он уже выглядит толще, думает Эдгар. Или нет… он выглядит здоровее. Потому что так оно и есть — хотя Эдгар думает, что, скорее всего, кости всё ещё чувствуются сквозь шерсть, в течение дня енот был более энергичным, чем он думал, и регулярное питание, должно быть, сотворило чудеса с голодным диким животным. Он берёт его на руки и сажает на колени, когда тот приближается к нему, позволяя своей руке рассеянно гладить его. Сейчас декабрь, ночью холодно, думает Эдгар. Если он пытался украсть еду, значит, у него не было родителей, которые могли бы его прокормить… а ведь это всего лишь детёныш. Если он пытался жить на улице после того, как привык к домашней обстановке, пусть даже всего один день… Енот пищит, хватаясь лапами за щеку (к счастью, не когтями). Эй, обрати на меня внимание, кажется, говорит он. — Ты действительно не собираешься уходить, не так ли? — бормочет Эдгар; енот мотает головой. — Думаю, мне стоит дать тебе имя, если ты планируешь остаться здесь. В прошлый раз он назвал котёнка в честь бога подземного мира, в честь духов мёртвых. В прошлый раз из-за него оборвалась невинная жизнь, которой едва ли исполнился год. В этот раз, в этот раз Эдгар не будет рисковать. — Карл. Как смотришь на это? Енот — Карл — снова смотрит на него таким взглядом, который говорит, что если бы он мог пожать плечами, то пожал бы. Эдгар улыбается. *** (На Рождество Эдгар пишет поэму и оставляет её на столе Ройстера на следующее утро — Ройстер звонит ему и спрашивает, его ли это стихотворение, и какое оно хорошее, и особенно эта строчка — «Но любили мы больше, чем любят в любви» — так замечательно влияет на читателя, и всё ли с ним теперь в порядке, потому что он уже не кажется таким захворавшим. Это настолько близко к извинению, насколько возможно для них обоих. — О чём стихотворение на этот раз? — спрашивает Ройстер. Эдгар открывает рот, потом делает паузу. Он смотрит на Ройстера — действительно смотрит, а не бросает косой взгляд, словно смотрит на солнце. Он видит, как Ройстер избегает зрительного контакта, видит его слишком крепкую хватку на бумаге, которая ворчит о том, что с ней стоило бы обращаться лучше, видит лёгкий розовый оттенок на его щеках — и вспоминает его привычку склоняться над плечом Эдгара так сильно, что любому нормальному человеку стало бы некомфортно. — Я думаю, ты знаешь, — говорит Эдгар. И Ройстер улыбается, задумчиво, ласково — и Эдгар в конце концов вынужден отвести взгляд, потому что солнце слишком яркое, чтобы на него смотреть — пока не чувствует, как Ройстер тянется, чтобы повернуть его голову обратно к себе.)