Четыре сезона

~*~*~*~

Для сердца твоего я только Лето — один сезон из четырёх в году. Эдна Сент-Винсент Миллей, Сонет 27 Перевод — Марии Редькиной

~*~*~*~

      Насыщенный аромат кофе омывает, как бальзам, пока я стою в очереди к Coffee Pot. Очередь движется удручающе медленно, возможно, потому что обычного бариста — Матильды с голубыми волосами и кольцом в носу — нет. На ее месте трое неряшливо выглядящих мужчин, двое из которых и вовсе отвернуты от стойки.       По правде сказать, меня не должно быть здесь — сегодня всего лишь вторник. Обычно я очень строг к себе. Я пью один «настоящий» кофе в неделю, всегда в пятницу утром и всегда в сопровождении вишневого Бискотто.       Но каждый заслуживает угощения время от времени, а когда может быть лучше, чем в первый день возвращения на работу после рождественских каникул? Особенно когда упомянутые каникулы оказались полной катастрофой. Просто чудо, что, проведя Рождество с Гринграссами и невыносимую новогоднюю вечеринку у матери, я пережил последние две недели, не наложив на себя Обливиэйт.       Будет большим облегчением вернуться в тишину и покой моего магазина. Возможно, самое большое преимущество работы индивидуальным предпринимателем — это одиночество: больше некому к тебе придираться.       — Что для вас приготовить? — спрашивает тошнотворно веселый голос, пока его обладатель роется под прилавком.       — Мне, пожалуйста, Флэт Уайт. — Я быстро оцениваю пирожные. Нет, сегодня обойдусь без Бискотто.       — Имя?       — Рэй.       — Отлично, с вас 2,75 фунта. Наличными или… Малфой?       Это он. Поттер. Гарри чертов Поттер с своими зелеными глазами, квадратной челюстью и круглыми очками, в фартуке с кофейными пятнами и растерянным выражением лица. От удивления сердце замирает так резко, что на долю секунды я по правде раздумываю, а не попала ли в меня Авада Кедавра. Затем сердце возобновляет свою работу в два раза быстрее, и мир продолжает вращаться.       — Извините, сколько? — спрашиваю я, бросая на него предупреждающий взгляд. Я практически вижу, как крутятся шестеренки в его голове. Вероятно, я выгляжу достаточно властно, потому что он молча берет деньги и жестом указывает на дальний конец стойки.       Я стою, скрестив руки на груди и отчаянно надеясь, что кто-нибудь из коллег Поттера примет мой заказ. Но не тут-то было: минуту спустя он подходит и протягивает мне маленькую зеленую чашку.       — Флэт Уайт для Рэя, — говорит он, подчеркивая мой псевдоним так отчетливо, что получается бессмысленный звук. Его лицо полно недоумения: широко раскрытые глаза, поджатые губы — такое выражение у него обычно было на уроках Зелий. Если бы эта встреча не была такой неловкой, я бы посмеялся.       Я беру кофе из его протянутой руки, отчаянно жалея, что у меня не хватило присутствия духа попросить его в стаканчике на вынос. Я почти разочарован, отмечая, что кофе идеален: он пахнет невероятно приятно, а пена гладкая, как бархат.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.       Я раздумываю, насколько достойно будет не отвечать, но это довольно безобидный вопрос, поэтому решаюсь на ответ с едва скрываемым презрением.       — Думаю, это очевидно, Поттер, — растягиваю я, указывая на чашку в руке.       Он не позволяет мне так легко отделаться.       — Но почему здесь?       — Потому что в эту кофейню я обычно хожу. Я прихожу сюда каждую пятницу.       Его брови сходятся на переносице.       — Сегодня вторник.       — Я хорошо осведомлен об этом! — срываюсь я. Мерлин, он бесит так же, как и всегда. У меня есть тысяча вопросов, которые хочется ему задать — не в последнюю очередь, почему, фестрал его раздери, он успешно сбежал из волшебного мира только для того, чтобы зарабатывать на жизнь варкой кофе, — но ситуация быстро выходит из-под контроля. Я не могу этого терпеть; мне нужно вернуть себе контроль. Я делаю глубокий вдох. — Если ты не возражаешь, Поттер, я бы хотел спокойно выпить кофе.       Он разочарованно кивает. Я быстро отворачиваюсь, сдерживая улыбку.       Несмотря на длинную очередь к кассе, большинство столиков свободны, включая мое обычное место у окна. Затылок покалывает под тяжестью взгляда Поттера, когда я направляюсь к столику.       Я опускаюсь в более мягкое из двух кресел — лоскутное, с прорехой на левом подлокотнике — и целенаправленно смотрю сквозь запотевшее стекло, наблюдая за угольными пятнами прохожих, спешащих по тротуару, закутанных в свои теплые зимние пальто. Я сижу к нему спиной, но знаю, что Поттер все еще пялится на меня. Я чувствую это. Я отчаянно хочу повернуть голову и убедиться, но это выдало бы мое любопытство. К счастью, с моим самоконтролем все в полном порядке.       Тем не менее я не доверяю себе настолько, чтобы долго воздерживаться от этого соблазна, поэтому выпиваю кофе гораздо быстрее, чем обычно — на вкус он так же хорош, как и выглядит, роскошно горький с дьявольски долгим послевкусием, — и выхожу на холодный январский воздух.       Только оказавшись в безопасности снаружи, я, наконец, позволяю себе один-единственный взгляд на стойку через безопасный барьер окна. Вон он, болтает с пожилой женщиной, добавляя в ее напиток гору взбитых сливок.       Я разворачиваюсь на каблуках и быстрым шагом возвращаюсь в мой уютный магазин. Холод обжигает щеки, от него немеет кончик носа, но этого недостаточно, чтобы прояснить голову. От утренних событий, далеких от предполагаемого удовольствия от похода в кофейню, я чувствую себя очень беспокойно. Полагаю, так мне и надо за то, что я нарушил свой распорядок, связанный с кофе.

~*~*~*~

      Астория возвращается домой в половине девятого. Сегодня утром она пообещала, что вернется самое позднее к семи, но, конечно, мы оба знали, что это было глупо оптимистично. И так уж получилось, что я идеально рассчитал время: я накладываю отбивные из баранины, когда она врывается на кухню размытым ярко-оранжевым пятном.       В одно мгновение она оказывается рядом со мной, слегка запыхавшись от спешки домой. Она приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать меня, но даже так ей удается только чмокнуть меня в подбородок — и сомневаться не стоит, — оставляя отпечаток пурпурной помады. То, что моей жене не хватает роста, она восполняет одним своим присутствием. Когда появляется Астория Гринграсс-Малфой, все обращают на нее внимание.       Я взъерошиваю ее волосы, играя с несколькими выбившимися светлыми локонами. Она отталкивает мою руку, фыркая в притворном раздражении, когда отходит, чтобы снять рабочую мантию и аккуратно повесить ее на крючок у двери.       Она презирает эти мантии. Я потерял счет тому, сколько раз она пыталась изменить цвет, но, видимо, Департамент международного магического сотрудничества всегда одевался в вырвиглазный оттенок оранжевого, тем самым создав традицию такой важности, что даже у Астории и ее коллег-высокопоставленных чиновников нет надежды изменить это. Возможно, она сможет больше, когда получит повышение до главы Департамента.       — Как обстоят дела с Министерствами мира? Сотрудничество продолжается, полагаю? — спрашиваю я, поливая каждую из тарелок ложкой домашнего мятного соуса. Подумать только, раньше я жаловался, что не умею готовить.       Она тяжело вздыхает.       — Хотелось бы. Оказывается, турецкое Министерство воспользовалось рождественскими каникулами и просочилось сквозь полный запрет на экспорт волшебных ковров. Конечно, это совершенно нелепо и незаконно — мы все знаем, что они сделали это только для того, чтобы позлить болгар. Босс хочет, чтобы я появилась в Анкаре до конца недели.       Тактичность Астории и ее навыки ведения переговоров означают, что для разрешения сложных трансграничных споров ее первую выбирает министр; ее часто вызывают во всевозможные экзотические места. Я не уверен, что помню неделю, когда она не использовала хотя бы один международный портключ.       — Что-то это слишком много для спокойного первого дня после выходных.       Я отправляю тарелки на стол беспалочковым Вингардиум Левиоса и следую за ними с бокалами белого вина в каждой руке.       — И то правда! — Она падает на свое место с тяжелым вздохом, с благодарностью принимая бокал.       Астория продолжает объяснять напряженный характер турецко-болгарских международных отношений, пока мы едим, время от времени вставляя свои хвалебные комментарии по поводу моей стряпни. Конечно, все ее разочарование полностью притворное. Она очень любит свою работу, и даже после такого долгого дня ее страсть очевидна.       В середине ужина она делает паузу, чтобы перевести дух.       — В общем, хватит о моем дне. Как прошел твой? Починил что-нибудь интересное?       Несмотря на стремительный взлет по служебной лестнице в Министерстве, Астория всегда спрашивает о моем дне, как будто наша работа одинаково важна. Не уверен, кажется ли мне это милым или покровительственным.       — Как обычно, — пожимаю я плечами. — Убрал пару проклятий со шкатулок с драгоценностями, пришлось отказаться от сильно поврежденного Проявителя врагов. — Я замолкаю, чтобы сделать укус. — О, и мне, наконец, удалось разобраться с зеркалом, ну, тем, которое продолжало выкрикивать непристойности в адрес своего владельца. — Этот конкретный предмет был для меня бесконечным источником разочарования; с самого Хэллоуина это зеркало появлялось и исчезало из моего магазина не менее четырех раз.       Она кивает в знак понимания.       — О, да! Что с ним было не так?       — Оказывается, у владелицы низкая самооценка. Глупая женщина каждый день стонала перед зеркалом, рассказывая ему, какая она ужасно уродливая. Конечно, оно уловило одну-две фразы.       Астория поднимает свои голубые глаза к потолку и недоверчиво качает головой.       — О, ну серьезно!       — Мне пришлось сказать ей, чтобы она похвалила себя. Мне. Сказать ей, — подчеркиваю я категорично.       Астория смеется так громко, что чуть не давится картофельным пюре. Я не могу винить ее за то, что она находит это забавным; у меня не особо натурально получается утешать людей. Тем не менее это не так уж и смешно.       Я даю ей минуту, чтобы успокоиться, но она все еще хихикает; крупная слеза скатывается по ее левой щеке, оставляя за собой еле видный темный след туши.       — О боже, — выдыхает она, — чего бы я только не отдала, чтобы притвориться мухой на стенке!       — М-м-м, ну, да будет тебе известно, я сыграл совершенно очаровательно, — бормочу я, нахмурившись. Смена темы будет не лишней. Я делаю большой глоток вина, а затем перехожу к тому, что мне не терпелось обсудить с тех пор, как она вернулась домой. — А вообще, ты никогда не догадаешься, с кем я сегодня столкнулся, — начинаю я, стараясь беззаботно заняться пастернаком. Медовая глазурь, я правда превзошел самого себя.       Ее глаза загораются: она никогда не уходит от вызова. Однако на этот раз у нее нет шансов.       — Хм… Селестина Уорбек? Гвеног Джонс? Подожди, не говори мне! Дай угадаю… Странные сестры?       Я качаю головой.       — Даже близко нет. И серьезно, Странные сестры? Какой сейчас, тысяча девятьсот девяносто пятый? Нет, это был Поттер.       Она хмурится.       — Гарри Поттер?       — Очевидно. — Ну правда, для невероятно умной бывшей когтевранки она иногда задает самые нелепые вопросы.       — О, правда? Вот это уже интересно. В Волшебном Лондоне? — спрашивает она.       — Нет, в той магловской кофейне, которая мне нравится.       — Интересно, что он там делал.       Я отложил нож и вилку.       — Готовил кофе, надев фартук, не меньше, — я пытаюсь вложить нотку презрения в свои слова, но звучат все равно несколько ошеломленно.       Она хмурится еще сильнее, состраивая брови под идеальным углом к переносице. Она использует какие-то чары, чтобы сделать их более темными; очевидно, точные выражения лица имеют решающее значение при ведении переговоров через переводчиков. В противном случае ее брови были бы почти такими же светлыми, как у меня.       — Ты с ним болтал? — спрашивает она.       Я вспоминаю наш короткий неприятный разговор.       — Конечно, нет. Мы с Поттером не болтали.       Она поджимает свои ярко-розовые губы.       — Не будь нелепым, Драко. То, что вы не ладили в Хогвартсе, не значит, что вы не можете вести себя друг с другом вежливо.       Астория никогда до конца не понимала соперничества, которое у нас с Поттером было в школе, — а с чего бы ей понимать? Она на три года младше и не особо обращала на меня внимание, пока я не вернулся в Хогвартс намного позже своих бывших однокурсников, чтобы сдать экзамены. Это к лучшему: Поттер всегда пробуждал во мне самое худшее, и я сомневаюсь, что ей было бы интересно узнать меня, если бы она видела это воочию.       Разговор о моей встрече с Поттером оказался и близко не таким занимательным, как я надеялся. Возможно, я расскажу об этом Панси на следующей неделе. Она будет рада. С другой стороны, не уверен, что могу доверить ей хранить это в тайне, а Поттер явно ценит свою личную жизнь. Не то чтобы меня это волновало, конечно.       Я поднимаю руку, чтобы закрыть тему.       — Хватит об этом. Расскажи о Коврах-самолетах, — улыбаюсь я.       Она заглатывает наживку и возвращается к объяснению сложностей турецко-болгарского договора о торговле магическим транспортом. Я киваю, размышляя о том, что мне придется искать новое кафе. Жаль, так трудно найти по-настоящему хороший Флэт Уайт. Тем не менее я не могу туда вернуться. Одной неловкой встречи с Поттером и так вполне достаточно. Даже если он готовит отличный кофе.

~*~*~*~

      Моего терпения хватает ровно на две недели. В середине пятничного утра я натягиваю перчатки, плотно обматываю шею шарфом и совершаю привычную десятиминутную прогулку к Coffee Pot.       Закажу кофе на вынос, решаю я, ступая в магловский Лондон. Кажется чрезмерным полностью бойкотировать кофейню, только потому что там работает Поттер, и, кроме того, это будет означать, что он выиграл. Нет причин подозревать, что он вообще там будет. В конце концов, он никогда раньше не работал там по пятницам, а я хожу в эту кофейню уже несколько месяцев. Тем не менее открываю дверь я с некоторым трепетом, незаметно осматривая комнату по пути к стойке.       К счастью, все вроде бы как всегда. Матильда стоит на своем обычном месте за стойкой и приветствует меня веселым подмигиванием.       — Флэт Уайт и вишневые Бискотто, да? — спрашивает она. У нее чисто эссекский акцент — резкие гласные и четко произносимые «т». Мой акцент, когда я отвечаю «Да, пожалуйста», создает разительный контраст.       Я свожу светскую беседу к минимуму, пока плачу за заказ, — мне нравится Матильда, но, несмотря на столько лет, проведенных на территории маглов, страх нарушить Статут секретности всегда присутствует в глубине моего сознания.       Забрав готовый кофе, я устраиваюсь в своем обычном лоскутном кресле и достаю экземпляр «1984». Я прочитал много магловской литературы с тех пор, как начал приходить сюда; в конце концов, не могу же я заявиться в такое место с Увеселением с упырями.       Я прочитал один и тот же абзац четыре раза, прежде чем был вынужден сделать вывод о том, что само воспоминание о присутствии Поттера здесь разрушает мою концентрацию. Я продолжаю биться с самим собой, но, когда глаза в шестой раз пробегают по одной и той же строке, неохотно закрываю книгу и переключаю внимание на напиток.       Раздражает, что кофе не такой вкусный, как тот, что приготовил Поттер. Тем не менее более чем сносный. По крайней мере, сегодня я взял Бискотто. Я погружаю самый краешек в пенку на кофе — пузырьки славно пристают к особенно сочному кусочку вишни.       Чье-то движение привлекает мое внимание, когда я иду на рискованную вторую попытку. Я автоматически поднимаю взгляд и обнаруживаю, что смотрю прямо в неестественно зеленые глаза Поттера. В животе крутит, хватка ослабевает, и мой драгоценный Бискотто с мрачным плюх падает в чашку.       — Могу я тебе чем-то помочь? — мой голос колок, как зимний холод на улице, но он даже не вздрагивает. Гриффиндорское мужество во всей красе, как и всегда.       Он наклоняется над пустым креслом напротив меня, сцепляя пальцы с обкусанными ногтями на подушке спинки. Сегодня на нем нет фартука — только красный вязаный джемпер и джинсы, зато волосы выглядят так, словно его протащили сквозь живую изгородь задом наперед.       — Не возражаешь, если я присяду? — спрашивает он, посылая мне робкую улыбку.       Он устраивается в кресле, непристойно широко расставив ноги, еще до того, как я прихожу в себя достаточно, чтобы даже начать говорить, что нет, я, безусловно, возражаю. Его взгляд с сожалением скользит вниз на мой напиток: еще чуть-чуть и дюйм Бискотто не избежит захоронения в море кофеина. Он ерзает.       — Это я виноват, да?       — Да. — Я складываю руки на груди и прищуриваю глаза.       Он смущенно пожимает плечами, затем размахивает руками как сумасшедший в попытках привлечь внимание Матильды. Когда она оглядывается, он указывает на меня и ужасно преувеличенно изображает просьбу повторить десерт и напиток. Как видно, этого достаточно, чтобы донести сообщение; она кивает и появляется минуту спустя со свежим Флэт Уайтом для меня, черным кофе для Поттера и — слава Мерлину — заменой вишневого Бискотто.       Поттер бросает на него взгляд и разочарованно качает головой.       — Бискотто? Честное слово, Малфой. Я должен был догадаться, что ты выберешь что-нибудь претенциозное.       Как он смеет? Прервать мой пятничный утренний перерыв — это одно, но оскорбить мой вкус в выпечке — совсем другое.       — Что бы выбрал ты? — усмехаюсь я. — Шоколадный маффин?       Он весело выдыхает — один резкий выдох через нос — и опускается еще ниже на кресле.       — Возможно, — признает он.       Я бросаю на него полный отвращения взгляд и устраиваю грандиозное шоу, размачивая печенье (на этот раз безопасно — один раз) и откусывая от него.       — Итак, — усмехается он, откидывая голову на спинку кресла. Выглядит он при этом совершенно как дома, как будто выпить со мной кофе — абсолютно нормальное явление. — Почему «Рэй»?       Я позволяю своему хмурому взгляду потемнеть и стать ледяным. Если он хочет снискать мое расположение, то идет совершенно неправильным путем.       — Мое имя немного специфичное. Вы с Уизли рассмеялись, когда услышали его в первый раз, если я правильно помню. — Второе предложение вырывается непреднамеренно, звучит ужасно по-детски.       У него, по крайней мере, хватает такта выглядеть пристыженным.       — Извини, — и добавляет: — Ты не похож на «Рэя».       — Нет? — Я настороженно смотрю на него поверх края своей чашки.       Он решительно качает головой.       — Определенно нет. Ты явно Драко.       Я не уверен, дразнит он меня или нет.       — Что заставляет тебя так думать?       — Ну, знаешь. Во-первых, волосы. Они немного выделяются. — Он застенчиво проводит рукой по своим, каким-то образом умудряясь взъерошить их еще больше. — И костюм тоже.       — Что не так с моим костюмом? — Я смотрю на себя сверху вниз, как бы проверяя, но я точно знаю, что он идеален. Это подарок Астории: костюм голубовато-серого цвета, сшитый на заказ на Сэвил Роу из шерсти самого высокого качества, какую только можно купить за деньги. Я уже сбился со счета, сколько комплиментов получил, надевая его. Поттеру, конечно, надо стать исключением.       Он мирно поднимает руки.       — Ничего, он хорош. Просто ты слишком красив, чтобы слиться здесь с толпой, вот и все.       Я поворачиваюсь на своем кресле, чтобы посмотреть на других посетителей. Полагаю, он прав: большинство из них выглядят так, словно только что встали с постели. Я поворачиваюсь к нему лицом и пожимаю плечами.       — Ну, вряд ли я виноват, что ваша клиентура не способна одеться должным образом.       Я осушаю свою чашку, благодаря Мерлина за то, что мой любимый напиток самый маленький в меню. Перед Поттером все еще стоит больше половины кружки черного кофе. Я прочищаю горло и поднимаюсь одним плавным движением.       — Как бы ни было приятно, что ты прерываешь мою еженедельную паузу на кофе, чтобы допросить меня о моем псевдониме и критиковать мой вкус в одежде, мне действительно нужно вернуться к работе.       Я замолкаю на мгновение, чтобы дать Поттеру возможность оценить превосходный крой моего пиджака — не то чтобы он способен это сделать, — а потом надеваю пальто. Еще секунду он остается в своем кресле. Затем вдруг подрывается и неуклюже поднимается на ноги.       — Тогда увидимся на следующей неделе? — спрашивает он с надеждой. Он на полголовы ниже меня, так что ему приходится слегка приподнимать подбородок, чтобы встретиться с мной взглядами. Это кажется неестественным — мы всегда были примерно одного роста в школе.       — Возможно, — решаю я так, будто меня это вовсе не беспокоит.       Он протягивает руку. Я не пожимаю ее, но он все равно ухмыляется. Так же хорошо, как и я, он знает, что я вернусь.

~*~*~*~

      Я прихожу в десять тридцать в следующую пятницу и нахожу на своем любимом столике черный кофе, дымящийся Флэт Уайт и вишневый Бискотто с надписью «Зарезервировано» от руки.       Поттер болтает с Матильдой у стойки, но бросается ко мне, когда замечает. Фартука на нем снова нет, зато есть аляповатый джемпер в ромбик синего цвета, который ему совсем не идет. Настолько ужасно, что я на секунду допускаю мысль о том, что он надел его с единственной целью — подействовать мне на нервы.       — Чье это? — спрашиваю я, указывая на напитки. — Очевидно, у кого-то превосходный вкус.       Поттер закатывает глаза, но выглядит почти смущенно довольным, увидев меня.       — Заткнись и садись, Малфой.       Мне отчаянно хочется высмеять его одежду, но я сдерживаюсь и делаю, как он говорит. Нет никакого смысла оставлять кофе остывать. Он падает в кресло напротив меня и берет свою чашку, подносит ее к лицу и глубоко вдыхает.       С первого же глотка я могу уверенно заявить, что кофе готовил он сам. Похоже, у него дар варить кофе. Я ловлю себя на том, что вдруг задаюсь вопросом, почему он был так плох в зельеварении, — еще одна мысль, которую нужно добавить к постоянно растущему списку того, что я хочу знать о Гарри Поттере, но я слишком упрям, чтобы спросить об этом напрямую.       Хотя кофе идеальный, разговор — совсем другое дело. Он ломается без предупреждения: в одну минуту мы разговариваем, а в следующую — сидим в неловком молчании. В какой-то момент пауза длится так долго, что я искренне подумываю о том, чтобы достать свою книгу, но Поттер, к счастью, прерывает ее страстной речью о своих любимых сортах кофейных зерен.       Мы, должно быть, выглядим очень феерично: двое взрослых мужчин настороженно смотрят друг на друга, измученные периодическим каменным молчанием. Так и вижу, как другие посетители подталкивают друг друга локтями, спрашивая: «Что у них за отношения такие?», хотя я не могу быть уверен, потому что слишком занят, наблюдая за Поттером.       Несмотря на ужасную неловкость нашей маленькой встречи, Поттер провожает меня ко входной двери полчаса спустя с радостным «Увидимся на следующей неделе!» Вот так и устанавливается распорядок недели. Начиная с той пятницы, мой заказ всегда ждет меня вместе с Поттером за столиком у окна.       Ведение беседы по-прежнему огромная проблема, и поначалу мы придерживаемся безопасных тем. Это не оставляет большого выбора. В основном мы обсуждаем погоду (которая, как мы оба согласны, довольно морозная — это вряд ли новость, учитывая, что очень даже скоро разыграется самая холодная зима почти за тридцать лет) и магловские новости. Я не уверен, кто из нас больше удивлен тем, что другой следит за текущими делами маглов.       Однако по мере того, как проходят недели, мы постепенно начинаем выходить на более каменистую почву. Он начинает спрашивать меня о новостях волшебного мира, и я достаточно рад угодить ему в этом. Мы тщательно избегаем вопроса о том, почему он просто не выяснит это сам. Он мимоходом упоминает, что видится с Грейнджер и Уизелом раз в неделю, но это все, что мне удается из него вытянуть.       Однажды утром в начале февраля я наконец позволяю своему любопытству взять верх и задаю вопрос о его необычной профессии. Я делаю все возможное, чтобы этот прозвучало небрежно, как будто я не размышлял об этом хотя бы раз в день в течение последнего месяца.       — Так как ты стал работать в кофейне? — спрашиваю я, поднимая свою крошечную чашку и держа ее обеими руками. На улице ужасно холодно, а я утром по глупости забыл перчатки дома; пальцы, замерзшие за время ходьбы, выглядят темно-розовым.       Поттер недоверчиво качает головой.       — Я здесь не работаю, Малфой. Она принадлежит мне. И я живу в квартире наверху.       Полагаю, это объясняет его наличие в кофейне даже при отсутствии на нем довольно привлекательного фартука. Конечно, это все равно не имеет большого смысла; не совсем тот великолепный карьерный путь, который можно было бы ожидать от квалифицированного аврора.       — В таком случае, что заставило тебя купить это… заведение? — Я с неприязнью оглядываю толпу сонных студентов и пронырливых торговцев в дешевых нейлоновых костюмах.       Он закатывает глаза на мое презрение.       — Я покинул волшебный мир, и мне нужно было чем-то заняться. Гермиона предложила найти что-нибудь социальное, чтобы познакомиться с новыми людьми, поэтому, когда я увидел объявление об этом месте в разделе недвижимости местной газеты, то подумал, почему бы и нет? — Он с любовью оглядывает комнату. — Да и, если тут достаточно хорошо для великого лорда Малфоя, чтобы он даже почтил нас своим присутствием, тут достаточно хорошо и для меня.       Я склоняю голову в знак поражения, меня эффектно обхитрили. Я отчаянно хочу выудить подробности относительно того, почему он «покинул» волшебный мир, но что-то в выражении его лица подсказывает не делать этого. Наши еженедельные встречи за кофе стали на удивление приятными, и я осознаю, что даже один несвоевременный вопрос может быстро привести к разрыву соглашения.       И все же мне любопытно. Исчезновение Поттера из волшебного общества вызвало много сплетен в то время; несколько месяцев я не мог даже заглянуть в Гринготтс, не услышав его имени хотя бы раз. Это произошло будто в одночасье: сегодня он был Золотым Мальчиком Министерства, а на следующий день просто растворился в воздухе. Самым странным во всем этом было полное отсутствие внимания СМИ. Несмотря на бешеный общественный интерес, я не помню, чтобы видел хоть одну статью об этом, — не то чтобы я бы прочитал ее, увидев.       Разговор затихает, но лишь на минуту или около того. Примечательно, что он интересуется мной так же, как и я им.       — Так что ты делаешь, когда не наслаждаешься фантастической атмосферой моей кофейни? — спрашивает он, ковыряя шоколадный маффин. От того, как он ест, хочется скрипеть зубами: он снимает кусочки шоколада с верхушки и кладет их на тарелку, приберегая напоследок.       Я отрываю взгляд от его липких пальцев.       — У меня магазин на Аллее Полемики. Я продаю и ремонтирую магические артефакты.       — Какого рода артефакты? — тут же подозрительно спрашивает он.       — Это не Горбин и Бэрк, если ты это имеешь в виду, — мои слова звучат более резко, чем я намеревался, но он не выглядит задетым. Он просто пристально смотрит на меня, ожидая дальнейших подробностей.       Я беру паузу, обдумывая, как бы получше объяснить. С чего мне вообще начать?       Я очарован взаимодействием магии с предметами: от природных материалов, таких как драгоценные камни, которые обладают врожденной магией, до искусственных предметов, которые реагируют на внешние заклинания и хранят их в себе. Я хотел стать Невыразимцем и исследовать это профессионально, но мои действия во время войны положили твердый конец этому желанию.       Тем не менее магазин позволяет мне вариться в этом. Большинство предметов, которые проходят через мои руки, являются исключительными только в своей обыденности: сломанные часы, проклятые фамильные драгоценности, бытовые безделушки, в которых заклинание начинает давать сбой, — но иногда ко мне попадает и что-то занимательное. Однажды высохшая старая ведьма принесла Крестраж в виде старинного чайника. Конечно, я ничего не мог с ним поделать — велел ей идти к аврорам, — но тем не менее было увлекательно. Имя Астории указано в договоре аренды, но сам магазин полностью принадлежит мне. Это дало мне в некотором смысле убежище в те первые несколько трудных лет после окончания Хогвартса. Но это гораздо больше, чем нужно знать Поттеру.       — Мне интересно, как магия взаимодействует с повседневными предметами, — говорю я в конце концов. — Блэк позволяет мне заниматься этим.       Все, он потерян для моего общества.       — Блэк?       Его постоянная неспособность следить за мыслью начинает действовать мне на нервы.       — Ну, люди вряд ли будут заглядывать к Малфою, ты так не считаешь? — срываюсь я. — Это девичья фамилия моей матери.       — Полагаю, что не будут, — соглашается он с гримасой.       Следует короткое молчание. Поттер берет три кусочка шоколада и быстро съедает их один за другим.       — По какой-то причине я полагал, что ты в итоге будешь работать в Министерстве. Политика, знаешь, — он пожимает плечами.       — Нет, меня бы не взяли, — бормочу я, внутренне съеживаясь от горечи. — Астория — особа высокого полета. — Я постукиваю по золотому кольцу на левой руке.       Он моргает, как будто впервые его замечая.       — Ты женат?       Раздражение вспыхивает в моей груди от его удивленного тона. Я киваю.       — Да, уже чуть больше восьми лет.       Пару секунд он молчит, производя в голове быстрые вычисления, затем его брови взлетают так высоко, что исчезают под этим птичьим гнездом, которое он выдает за волосы.       — Вау. Ты не терял времени даром. Значит, тебе было…       — Двадцать один, — перебиваю я, просто чтобы он заткнулся.       Он открывает рот. Я приподнимаю бровь от его бестактности, но даю возможность продолжить копать себе дорогу в яму. Как и ожидалось, он рвется в это с апломбом.       — Значит, у тебя есть и светловолосые детки? — ухмыляется он.       — Нет. — Он задел меня за живое, но будь я проклят, если дам ему это понять. Пора перевести разговор на него; в конце концов, нападение — лучшая защита. И ладно, возможно, мне просто немного любопытно. — А у тебя? — спрашиваю я, хотя и вижу, что он не носит обручального кольца. — Нет обожающей жены, к которой Избранный возвращается домой?       Он автоматически ощетинивается на мои слова, но потом замечает сарказм и смеется. Странно и горько, его смех звучит совершенно неправильно.       — Нет, определенно нет, и никогда не будет.       Как странно. Он производит на меня впечатление человека домашнего. Я пристально смотрю на него, но выражение его лица нечитаемо.       — Это кажется немного циничным, Поттер. Откуда ты знаешь, что не встретишь подходящую женщину?       — Потому что я гей, — просто отвечает он, как будто это самое очевидное в мире.       Я чуть не выплевываю свой кофе.       — Как, блять, тебе удалось сохранить это в секрете?       Он пожимает плечами.       — Я не особо хранил это в секрете. Несколько лет назад я даже заглядывал в Пророк и предлагал им интервью на тему каминг-аута — не потому, что мне нравится внимание, — бормочет он, защищаясь, фиксирует на мне каменный взгляд. — Я подумал, что это может помочь повысить осведомленность людей, показать детям-волшебникам-геям, что они не одиноки, но редактор отклонил мое предложение.       — Не уверен, что понимаю. — Я не могу представить, чтобы Пророк отверг историю, особенно такую скандальную.       Он смотрит в свой кофе.       — Они наотрез отказались публиковать статьи о моей ориентации. Как же они выразились… А, точно, они не хотели «разбивать сердца тысячи ведьм». — Видимо, эта тема вновь разожгла старую ярость. Его челюсть плотно стиснута, губы сжаты в тонкую линию. Дрожь страха пробегает по позвоночнику: внезапно он выглядит опасным.       — Это смешно, — бормочу я. Его поразительно зеленые глаза поднимаются на меня. Я сохраняю совершенно невозмутимое выражение лица и продолжаю: — Пять или шесть ведьм, может быть, но тысячи? Очевидно, что тебе присущи все эти качества «Спасителя», но даже так ты не Дар Божий, Поттер. — Я неверяще качаю головой. — Неудивительно, что ты такой самоуверенный, — тебя кормят подобными историями…       Он разражается смехом. Это не вежливый смех — он настоящий, теплый, заразительный, от него у меня дергаются уголки рта. Как будто гнев, который он испытывал мгновение назад, полностью стерт. Никогда не думал, что доживу до того дня, когда заставлю Гарри Поттера так смеяться.       Я смотрю в свою чашку и чувствую укол разочарования, когда нахожу ее пустой. Часть меня хочет попросить у Поттера еще одну, но я и так слишком долго отсутствовал в магазине. Я неохотно поднимаюсь со стула и прощаюсь. Оно и к лучшему: миссис Мортон зайдет перед обедом, чтобы забрать свою таксидермическую голову гиппогрифа (теперь она полностью восстановлена, и ее глаза в буквальном смысле следуют за тобой по комнате), и ей не понравится, если ее заставят ждать.       Позже в тот же день, во время тихого перерыва в ремонте, мне в голову приходит, что откровенное обсуждение наших карьер и личных жизней знаменует собой поворотный момент в нашем странном знакомстве. Это был наш первый «настоящий» разговор: впервые нам удалось затронуть такие щекотливые темы, не рискуя закончить все это дуэлью.       Когда я говорю Астории, что случайно стал доверенным лицом Гарри Поттера в кофейне, она поздравляет меня с преодолением старой обиды. Кажется, она считает, что это отличное развитие событий, но я подозреваю, что ей просто приятно видеть, что я провожу время с не-слизеринцем; она всегда говорит, что старые школьные друзья выявляют мою отвратительную сторону. Мои встречи с Поттером, безусловно, сильно отличаются от времяпрепровождения с кем-либо еще.

~*~*~*~

      В следующую пятницу я почти уверен, что мы с Поттером вернемся к уже известной рутине высокопарных фраз и полусерьезных препирательств, но он приветствует меня со своего кресла широкой улыбкой и ленивым «Доброе утро, Драко». Я уже почти опустился в кресло, но из-за обращения по имени замираю на секунду. Я зависаю, наполовину сидя-наполовину стоя, и поднимаю бровь.       — Поттер.       Он позволяет мне устроиться поудобнее и откусить Бискотто, а потом с нетерпением начинает новый раунд вопросов. Похоже, он придерживается мнения, что теперь лед сломан и любая тема — честная игра.       — Ты всегда хотел открыть магазин? — спрашивает он.       Я пытаюсь бороться — в конце концов, в ведении малого бизнеса нет ничего постыдного, — но это бесполезно; малфоевская гордость просыпается с удвоенной силой, и моя верхняя губа приподнимается сама по себе.       — Конечно, нет. Я выбрал ТРИТОНы с целью обучения на Невыразимца.       Он выглядит растерянным.       — Что заставило тебя передумать?       Он, наверно, шутит. Ярость разгорается в груди, как в печи, и в этот момент мне хочется дать ему пощечину за то, что он такой нетактичный. Если бы мы не были в его уютной маленькой кофейне, в окружении его обожающего персонала и неряшливых клиентов, я бы, наверное, так и сделал.       — Я не передумал, Поттер, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Министерство посчитало, что мне не хватает необходимой порядочности.       — Почему? — давит он и наклоняется вперед в кресле, пристально глядя на меня сквозь круглые линзы очков.       — Из-за моей деятельности во время и до войны, — шиплю я. — Или ты не помнишь войну? Она произошла ближе к концу твоего обучения в школе? А еще ты сыграл довольно важную роль в ней?       Я получаю огромное удовольствие от выражения ужаса, которое появляется на его лице, когда он осознает свою ошибку.       — Черт. Извини.       Однако я не закончил. Я и так сидел прямо — в отличие от Поттера, я не склонен сутулиться, — но выпрямляюсь еще сильнее, скрестив руки на груди и глядя на него.       — Возможно, ты не заметил, что я не вернулся в Хогвартс одновременно со всеми остальными, но могу заверить, что для меня это было довольно запоминающееся время.       Он, конечно, заметил. Он прекрасно знает, что я провел большую часть года в одной из камер предварительного заключения Азкабана, ожидая, пока мое дело завершит свое медленное путешествие по судебной системе. На самом деле, письмо от Поттера было ключевым доказательством на моем суде — хотя мне никогда не разрешали его читать.       — Криминальное прошлое отнюдь не хороший показатель для потенциальных работодателей, Поттер. Или для общества в целом, если уж на то пошло. — С моих губ практически капает яд. Позже я пожалею об этой маленькой вспышке гнева, но сейчас выплевывать это — полное облегчение. Я даже не хочу думать о том, как долго ждал возможности произнести эти слова.       Мгновение он сидит совершенно неподвижно, открывая и закрывая рот, как пресноводный плимпи. Затем наклоняется еще ближе, так сильно упираясь локтями в низкий столик между нами, что тот тревожно кренится, и мне приходится броситься вперед, чтобы поймать свою чашку. Это движение сближает нас до неловкости — между нашими лицами едва ли фут расстояния. Я хочу отодвинуться, но не могу. Зеленые глаза удерживают на месте так же твердо, как Петрификус Тоталус.       — Тогда почему ты заставил себя пройти через это? — тихо спрашивает он. Замешательство, видимо, отражается на моем лице, потому что он делает глубокий вдох и уточняет: — Я имею в виду после Азкабана… разве тебе никогда не хотелось просто убежать от всего?       Что за нелепый вопрос. Я делаю глубокий вдох и следом — большой глоток кофе, сосредотачиваясь на насыщенных табачных нотках и наслаждаясь шелковистой текстурой на языке. Когда я наконец заговариваю, мой голос звучит спокойно:       — Куда бы я подался?       Он ерзает на своем кресле. Теперь его поставили в затруднительное положение.       — Я не…       Я плавно обрываю его.       — Подумай. Возможно, ты в первую очередь был маглом, а во вторую — волшебником, но магия — это все, что я когда-либо знал. Я мог скорее присоединиться к стаду кентавров, чем жить как магл. Магия основополагающая часть меня, моей личности. Я не смог бы отказаться от нее, даже если бы попытался.       Я делаю паузу и пристально смотрю на Поттера, пытаясь оценить, понимает ли он, что я имею в виду. Кажется, да; он медленно кивает.       — Побег никогда не был вариантом, — бормочу я. — Да и со временем все стало лучше. Сейчас меня почти никогда не проклинают на улице. — Последнее предложение предполагалось как шутка, но это вовсе не смешно, не в последнюю очередь потому, что меня все еще время от времени проклинают на улице. Поттер тоже не находит это смешным. Он кивает, но в его глазах появляется намек на жалость. Живот неприятно скручивает. Я не согласен, чтобы меня жалели, и больше всего, чтобы это делал Гарри Поттер.       Я обдумываю, как перевести разговор на него, и понимаю, что это прекрасная возможность вернуться к вопросу, который я не осмелился задать на прошлой неделе.       — А что насчет тебя? Ты не скучаешь по волшебному обществу?       Удивление на секунду окрашивает его лицо, затем губы напрягаются и расслабляются, складываясь в ряд неестественных форм, пока он взвешивает свой ответ.       — Да, конечно, — выдает он в конце концов. — Я все время скучаю по нему.       — Могу я спросить, почему ты сбежал?       Волна гнева захлестывает его из-за формулировки. Мы все еще сидим практически вплотную друг к другу, так близко, что я вижу каждую деталь, когда он теряет контроль над собой. Лицо тут же приобретает хмурость, между бровями появляется складка, а на щеках — румянец. Его зеленый джемпер собирается небольшими волнами, когда он напрягает плечи.       — Я не сбежал. Мне просто… нужен был перерыв, — бормочет он, выпячивая подбородок. Непокорность всегда была ему к лицу; думаю, это из-за квадратной челюсти.       Я наклоняюсь еще ближе, пристально наблюдая за ним.       — Пятилетний перерыв?       Он морщится. И выглядит таким обиженным, что на секунду мне кажется, что я зашел слишком далеко, что он скажет мне отвалить, убраться из его кофейни и не возвращаться. Но он вдруг откидывается на спинку кресла с тяжелым вздохом и заметно сдувается.       — Куда бы я ни пошел, что бы я ни делал, все чего-то хотели от меня. Я даже не мог нормально выполнять работу. Работать на местах было невозможно, потому что я постоянно подвергался преследованиям со стороны прессы и общественности, поэтому Доулиш запихнул меня в кабинет. А потом была эта история с Пророком… на самом деле это было последней каплей. — Он делает паузу и поднимает глаза к потолку. — Мне казалось, что все хотели, чтобы Гарри Поттер был просто красивой картинкой, никому не нужна была моя личность. Поэтому я решил сделать перерыв на год или около того. Потом один год превратился в два, которые превратились в пять… И вот мы здесь, — заканчивает он, слегка сбившись с дыхания.       — Ты должен вернуться. — Слова слетают с губ прежде, чем я успеваю как следует обдумать то, что говорю.       Он удивленно моргает.       — Почему это должен?       Я закатываю глаза.       — Не тупи. Потому что ты Гарри Поттер. Ты должен быть мальчиком с плаката «Храбрость Гриффиндора». Прятаться как отшельник полдесятилетия не особенно с этим вяжется.       Его гнев грозит вспыхнуть снова лишь от предположения о том, что он прячется, но хмурый взгляд сменяется неохотной улыбкой, когда я поднимаю руки, показывая, что шучу.       — Мальчик с плаката? Мне двадцать девять, Драко. Сомневаюсь, что я был «мальчиком с плаката» для чего угодно по крайней мере последние десять лет. И, — добавляет он с гримасой, — все не так просто.       Я пожимаю плечами.       — Конечно, не просто. Тебе всего лишь нужен человек, который будет заниматься твоим пиаром, — кто-то порядочный, способный общаться как с прессой, так и с общественностью.       — М-м-м. Я об этом не думал. — Он хмурится, но выглядит так, будто серьезно размышляет нам моим предложением. Я наслаждаюсь последними несколькими глотками кофе в тишине, давая ему возможность подумать.       Мысль о возвращении явно вызывает у него дискомфорт, но чем больше я думаю об этом, тем больше в этом появляется смысла. Я решаю надавить на него еще сильнее.       — Ты серьезно пытаешься сказать мне, что если бы мог вернуться в волшебное общество на своих условиях, не попадая в хаос СМИ, ты бы не хотел этого сделать?       Я загнал его в угол — вижу это по глазам. Однако он не позволит мне так легко победить. Он поджимает губы и выпячивает подбородок в смехотворном проявлении упрямства, затем закатывает рукав, чтобы посмотреть на часы.       — А тебе не нужно возвращаться в свой магазин? — с надеждой спрашивает он. — Уже почти половина двенадцатого.       Ненавижу, когда он прав.       — Да, полагаю, нужно. — Я неохотно поднимаюсь на ноги и надеваю пальто — сегодня без шарфа: погода наконец-то достаточно теплая, и мне не нужно кутаться, как рождественскому подарку, каждый раз, когда я выхожу на улицу.       Как только он решает, что ему все сошло с рук, я впериваю в него пристальный взгляд.       — Между прочим, это была самая неудачная попытка сменить тему, которую я когда-либо видел.       Он смеется и ведет меня к двери, но я еще не закончил.       — Если ты когда-нибудь надумаешь возвращаться, я знаю отличную фирму, которая могла бы помочь тебе с управлением прессой.       Он раздраженно проводит руками по волосам.       — Боже, ты такой же настырный, как Рон и Гермиона!       Интересно.       — Ты думал над тем, что если все остальные считают это хорошей идеей, возможно, она действительно хорошая? — спрашиваю я.       Он закатывает глаза и пренебрежительно улыбается.       — Пока, Драко.       Он практически выталкивает меня за дверь на прохладный весенний ветерок.

~*~*~*~

      — После тебя, — говорит Астория, указывая на камин. На ней новое черное платье, которое облегает ее фигуру песочные часы во всех нужных местах. Она красива, если не считать выражения отвращения на со всей тщательностью накрашенном лице; если бы я не знал ее лучше, то решил бы, что она набрала в рот Смердящего сока.       Мы откладывали ужин с моими родителями с самого Нового года и, наконец, исчерпали все возможные отговорки. Но нам удалось продержаться почти два месяца — это рекорд.       Я бросаю взгляд на свое отражение в зеркале и шагаю в ярко-зеленое пламя. Я всегда сожалею о том, что совершаю это конкретное перемещение камином. Перспектива провести вечер с родителями и так вызывает тошноту, а тут еще и дополнительная дезориентация от вращения вокруг своей оси сто раз в минуту.       Я выхожу на коврик у камина в гостиной родителей и быстро отодвигаюсь в сторону. Астория появляется мгновением позже. Один из домовых эльфов — Мопси или, возможно, Бинки, я никогда не могу отличить их друг от друга — уже ждет у двери. Она низко кланяется, как только Астория заканчивает стряхивать пепел с волос, и ведет нас в столовую.       Мои родители уже расположились внутри с напитками в руках. Мама одета в серое шелковое коктейльное платье, а отец — в элегантный костюм. Они всегда наряжаются на такие ужины, как будто мы с Асторией дальние родственники, а не близкие члены семьи. Астория находит это смешным. Уверен, она бы очень хотела однажды появиться в своей ночнушке, просто чтобы увидеть выражение их лиц.       Глядя на них вот так, стоящих бок о бок в приглушенном свете люстры, я не могу не заметить, как сильно они постарели за последние несколько лет. Когда я был ребенком, мои родители всегда казались такими полными жизни. Сейчас кажется, что они разваливаются прямо на глазах, становясь все бледнее, все серее, как пара призраков. Они ни в коем случае не старые — им едва перевалило за пятьдесят, — но отец не совсем в себе после пятилетнего срока в Азкабане.       Как и всегда, каждый из них приветствует меня крепким объятием, но Астории такую же любезность не оказывают. Как и всегда, она просто отмахивается, будто это не имеет значения, хотя я знаю, что ее это расстраивает. Мои родители с Асторией не сходятся во взглядах. Я никогда до конца не понимал этого; теоретически, они должны ладить друг с другом, как дом с огнем. Несмотря на либеральные взгляды, родословная моей жены безупречно чиста, а ее семья значительно более респектабельна, чем моя, учитывая последствия войны.       Конкретно этот визит начинается на удивление хорошо. Неуютно, как и всегда, но мы чудесным образом выдерживаем весь ужин, и никто из нас не произносит ничего откровенно оскорбительного. Мы придерживаемся безопасных тем: отец с Асторией более получаса оживленно обсуждают последние перемены в высших чинах Министерства. Отец так разочарован моим отказом пытаться добиться чего-то в политике, что кожу покалывает и неприятно зудит, но могло быть гораздо хуже.       Когда мама спрашивает, как мы провели День Святого Валентина, мы с Асторией рассказываем нашу тщательно отрепетированную историю о приятном вечере в элитном лондонском ресторане. Как и всегда, я невероятно благодарен тому, что моя жена безупречно умеет лгать, когда это необходимо. Родителям, конечно, не нужно слышать правду: посредственный ужин дома, после которого последовала очередная жалкая попытка близости, я снова не смог кончить, а Астория потом в слезах провела в ванной целый час. Да, ценность качественной невинной лжи выше любого количества золота.       Я бы поставил десять галеонов на то, что спокойствие нарушит отец — он любит поднимать вопросы о чистоте крови после пары бокалов вина, — но в итоге именно мать портит вечер.       — Конечно же хорошо, что вы так мило проводите время вдвоем, но когда же будет следующий шаг? — спрашивает она, когда домовые эльфы убирают тарелки. — Знаете, вам правда стоит поторопиться.       Астория вежливо улыбается, но ее хватка на моих пальцах под столом подобна тискам.       — Ну что вы, Нарцисса. Мы еще молоды. У нас достаточно времени для всего этого.       Мать снисходительно поднимает брови.       — Молоды? Драко в этом году исполнится тридцать. Я очень ценю, что карьера для тебя так важна, но ты должна помнить о том, что это не может стать причиной лишения его наследника.       Мать, в частности, пришла к выводу о том, что наша бездетность связана с какими-то проблемами в отношениях со стороны Астории. Если бы они только знали. С другой стороны, если она продолжит настойчиво давить на это, можно ожидать, что однажды Астория сорвется и неприглядная правда выйдет наружу одним большим взрывом. Интересно, что бы родители сказали на такое.       Они оба выжидающе смотрят на меня. Я держу рот на замке: выбор стороны сродни самоубийству. Отец тем временем умудряется где-то раздобыть бокал бренди. Он подносит его к свету и внимательно рассматривает, давая понять, что он полностью отстранен и не хочет участвовать в этом разговоре.       Тема окончательно закрывается, когда мы переходим в гостиную: мама немного оттаивает, демонстрируя новые занавески, — ручная работа из Перу, каждая по цене сто галлеонов. Астория воркует над ними и комментирует исключительное качество нитей, но по ее стиснутой челюсти я могу сказать, что мать далека от прощения.       Когда мы, наконец, возвращаемся через камин в нашу гостиную, Астория, не теряя времени, сбрасывает туфли, уменьшаясь на четыре дюйма в росте за секунду.       — Спасибо, что заступился за меня перед своей матерью, — ее слова так и сочатся сарказмом. Она выглядит разъяренной, на что имеет полное право.       Я подношу руку ко лбу и массирую виски. Стресс от этого ужина вызвал ужасную головную боль.       — Ты же знаешь, что это того не стоит.       Астория слабо улыбается и качает головой в ответ на мой жалкий ответ.       — Как удобно. — Она встает перед зеркалом и приступает к разбору прически, разбрасывая шпильки по полу вокруг себя и освобождая длинные светлые локоны. — Знаешь, в ее словах есть смысл.       — В чьих? — спрашиваю я так сдержанно, как только могу.       Астория бросает на меня испепеляющий взгляд.       — Перестань увиливать. Твоей матери.       Я уклончиво мычу что-то и демонстративно развязываю узел галстука, желая, чтобы она сменила тему.       — Драко, ты меня слушаешь?       Я делаю долгий глубокий вдох и ухитряюсь сдержать гнев на кончиках пальцев.       — Да, слушаю. — Конечно, слушаю. Было бы трудно не слушать, учитывая, что все как будто за раз взяли на себя смелость закидывать меня этим вопросом со всех сторон.       — Думаю, нам нужно приложить более… сконцентрированные усилия.       Я смотрю на нее, отчаянно надеясь, что она просто заткнется.       — М?       — Может, — продолжает она, неловко переступая с ноги на ногу под моим пристальным взглядом, — составить график или что-то в этом роде, чтобы отслеживать, когда все может получиться с наибольшей вероятностью. Полагаю, тебе было бы тоже полезно заранее знать об этом, чтобы успевать, так скажем, подготовиться, — деликатно заканчивает она.       От последнего предложения у меня пересыхает во рту: такое мы не обсуждаем. Это последняя капля — я понимаю, что если хочу закрыть тему, то никакие тонкости не помогут.       — Мне нужно выпить. Хочешь чего-нибудь?       Она поднимает брови и смотрит на меня с недоверием.       — Серьезно, Драко?       Я не знаю, что ответить, поэтому просто подхожу к ней и прижимаюсь губами к ее лбу. Ее волосы на ощупь такие же мягкие, какими кажутся, и слегка пахнут клубникой.       — Ты выглядишь прекрасно, — шепчу я. Она слегка раздраженно вздыхает, ни капли не убежденная. Сообщение вполне понятно: мне недостаточно сказать так, когда все мои действия кричат об обратном.       Я ускользаю в кабинет с обезболивающим зельем и щедрой порцией джина с тоником, изо всех сил стараясь не думать о выражении лица Астории, когда оставил ее внизу.       Не могу поверить, что сегодня только суббота. Я ловлю себя на том, что с нетерпением жду следующей пятницы, с нетерпением жду следующего кофе с Гарри. По крайней мере, с ним мне никогда не придется беспокоиться о подобном.

~*~*~*~

      Я пытаюсь развязать особенно сложный магический узел на застежке кошелька из ишачьей кожи, когда слышу знакомое поскрипывание двери магазина. Она тяжело открывалась еще с тех пор, как мы заключили договор аренды, и никакие Чистящие или Смазывающие чары ни на йоту не изменили ситуацию; в старых зданиях двери всегда страдают первыми.       — Открыто, — кричу я, не отрывая взгляда от стоящей передо мной задачи. — Просто толкните ее посильнее. Потяните на себя и толкните!       Раздается громкий стук, а после — еще более настойчивое дребезжание. Звук становится все громче и громче, пока я, наконец, не испускаю тяжелый вздох и не кладу кошелек на стол. Миссис Уилкинс придется подождать еще немного со своими фамильными драгоценностями. Я поднимаю глаза и дергаюсь, когда вижу лицо Гарри за пыльным дверным стеклом. Я должен был догадаться по настойчивости, что это он. И сразу понимаю, почему он так усердствовал: в каждой руке он держит по стакану на вынос. Раздражение от прерванного ремонта улетучивается, когда я замечаю кофе, и я подхожу к двери, чтобы впустить его.       — Поттер. — Возможно, я наконец-то начал думать о нем как о Гарри, но нет никакой необходимости сообщать об этом ему.       — Надо починить ее, — говорит он, кивая на дверь. — Ты пробовал Смазывающее заклинание?       Я делаю глубокий вдох. У меня уже должен был выработаться иммунитет к нему — ну в конце-то концов, мы видимся уже больше трех месяцев, — но, кажется, он никогда не станет менее раздражающим.       — Да, Поттер. Я пытался ее починить — безуспешно, как ты можешь заметить. Ты можешь попробовать сам, если считаешь, что знаешь то, чего не знаю я. Может, какое-то особое Смазывающее заклинание?       Я не осознаю, что сказал, пока он не заливается густым румянцем.       — Эм, нет, раз пробовал, то ладно, — выдыхает он, выглядя слегка изумленным.       Пристыженный, я беру у него стаканчик поменьше и оцениваю неаккуратные каракули на его боку: «Флэт Уайт, Рэй». Я даю нам обоим мгновение на сожаление о том, что мы вообще родились на этом свете, а когда чувствую, что мучительное молчание тянется достаточно долго, прочищаю горло.       — Чему обязан удовольствию твоего визита?       — Ты всегда приходишь ко мне, так что я подумал, что пришло время навестить Блэка, — он улыбается с облегчением. — Хотя я слышал, что владелец — абсолютно раздражительный гад.       Я ухмыляюсь.       — Не уверен, где ты это слышал. Мне говорили, что он очень профессионален и исключительно обаятелен. — Я мельком смотрю на свое отражение в одном из зеркал на полке «Срочный ремонт». — И ужасно красив, — добавляю я.       Гарри смешливо фыркает.       — И скромен к тому же, да?       Он оглядывается, рассматривая аккуратно расставленные полки и множество более крупных предметов, сложенных у дальней стены. Я неожиданно смущаюсь. В магазине, как и всегда, безупречно прибрано, но если бы я знал, что он заявится, проверил бы все еще раз. Он оценивает зал, и от этого я чувствую себя неуютно, поэтому срочно оглядываюсь в поисках способа отвлечь его.       — Я так понимаю, ты с артефактом, который требует ремонта, а не просто заглянул, чтобы потратить мое время?       — Что? О, да. Точно. — Он лезет в карман пальто и достает серебряные карманные часы.       Он поднимает их — часы сильно потускнели, но все еще блестят на свету, — и передает мне. Наши пальцы соприкасаются, когда я беру вещицу, и я не могу не заметить контраст между нами. Руки Гарри намного сильнее моих, пальцы короче, кожа грубее. В общем, очень мужские руки.       Металлический корпус часов прохладный и тяжелый на ладони, а еще слегка текстурированный с прилично потертыми гравировками. Я беру палочку и накладываю аккуратный Тергео, чтобы убрать самое худшее изменение окраски, затем внимательно смотрю на герб на передней крышке.       — Мерлин, Поттер. Где ты их взял?       — Раньше они принадлежали моему крестному — Сириусу Блэку. Я хочу поменять стрелки, но понятия не имею, как это сделать.       Я открываю крышку и с трудом сдерживаю смех. На единственной стрелке крошечная и довольно нелестная гравировка лица Гарри с растрепанными волосами и очками в круглой оправе. Она резко указывает на «Оскверняет благородный дом Блэков». А еще говорят, что у чистокровных нет чувства юмора.       — Не вижу никаких проблем.       Он закатывает глаза.       — Очень смешно.       Я рассматриваю часы более внимательно.       — Часы, на которых изображен только ты, — это очень смешно. Ты же и так знаешь собственный статус, дурак. — Я переворачиваю часы в ладони, чтобы посмотреть на узор на обороте. — Если только ты не собираешься подарить их кому-нибудь в качестве подарка? Может быть, парню? — Слово застревает во рту, и даже требуется некоторое усилие, чтобы выдавить его. — Хотя в компании маглов это было бы крайне неуместно.       Он решительно качает головой.       — Нет, они для меня.       — В таком случае, возможно, ты хочешь кто-нибудь добавить? Друзей?       Он выглядит удивленным.       — Я об этом не думал. Да, было бы здорово.       Он об этом не думал. Мерлин, он почти сквиб.       — Мне понадобятся их магические подписи, чтобы добавить к заклинанию. Тебе нужно принести мне что-нибудь, что они зачаровали или трансфигурировали, чтобы я сделал копию. А пока… — Взмахом палочки я изменяю существующую стрелку. Теперь гораздо больше похоже на правду — стрелка указывает на «Находится в хорошей компании».       — Можешь добавить и себя тоже, — он выдает это легко, но встретиться со мной взглядом не может.       В животе все опускается.       — Меня?       — Да. Мы друзья, так что… — он замолкает, но потом его смелость вдруг проявляет себя, и он удивительно свирепо смотрит на меня. — Мы друзья, вот и все.       Я замираю. Конечно, да. Почти двадцать лет спустя после того, как он отверг мое предложение, мы стали друзьями. И хотя мы проводим время вместе уже несколько месяцев, я все еще удивляюсь, когда слышу, как он говорит об этом так прямо.       — Прекрасно.       Добавить новую стрелку гораздо сложнее, чем настроить существующую, поэтому я устраиваюсь в кресле за стойкой и принимаюсь за работу.       Через мгновение Гарри подходит посмотреть, что я делаю. Я болезненно остро ощущаю его присутствие — он нависает надо мной так близко, что я чувствую запах его одеколона. Это ужасно отвлекает, но, к счастью, ему быстро становится скучно, и он начинает расхаживать по комнате. Половицы тихо стонут под его ногами. Это сводит с ума, но я вижу, что он собирается что-то сказать, поэтому не заговариваю.       — Я подумал о том, что ты предложил на прошлой неделе, — говорит он в конце концов. — И принял решение. Я хочу вернуться.       Палочка скользит по циферблату часов. Я надеялся, что он согласится на эту идею, но не думал, что это произойдет так быстро. Приходится приложить немало усилий, чтобы скрыть ликование, но я сохраняю совершенно нейтральное выражение лица и продолжаю возиться с часами. Из-за моей неспособности ответить он чувствует себя достаточно неловко и продолжает говорить.       — Прошло слишком много времени, и ты прав: почему я должен прятаться? Думаю, если бы тогда у меня был агент, который мог бы помочь справиться с вниманием прессы, все не обернулось бы таким кошмаром… Драко, ты меня слушаешь?       Я, наконец, поднимаю взгляд. Он смотрит на меня так серьезно, что я не могу не улыбнуться.       — Да. Я свяжу тебя с Панси.       Он отшатывается.       — Панси? Лучше бы тебе говорить не о Панси Паркинсон.       Я заканчиваю с часами и опускаю палочку.       — Технически, сейчас она Панси Паркинсон-Нотт. Но да. Ты не сможешь отыскать лучшую пиар-фирму, чем «Паркинсон Забини», и поверь мне, с ней в тысячу раз легче иметь дело, чем с Блейзом.       Гарри смотрит на меня так, словно я сошел с ума.       — Паркинсон Забини, — одними губами произносит он.       Я могу понять его скептицизм, в конце концов, он не знал ничего о волшебном мире более пяти лет. Последнее, что ему было известно, это то, что Панси была парией, как и все остальные из моего круга общения. Он не видел, как великолепно ей удалось восстановить свою репутацию и сделать ребрендинг себя в гуру по связям с общественностью всего за восемнадцать месяцев.       Панси могла бы легко пойти по пути Риты Скитер: у нее талант знать все обо всех. Однако, когда ей дали выбор, она предпочла использовать свою любовь к сплетням как инструмент для поддержки людей, а не для угнетения. Она также зарабатывает на жизнь публикацией лжи — не поймите меня неправильно, часто это нечто большее, чем просто невинная ложь, — но основная цель-то совсем иная. Тут замешано извращенное благородство, или, по крайней мере, так это вижу я. Конечно, ее больше интересуют деньги, чем идея сделать доброе дело, — цены на ее услуги астрономические. Впрочем, Гарри при его-то достатке это не должно волновать.       Я передаю ему часы. Выгравированное изображение меня с острым подбородком и снисходительным выражением лица указывает на недавно созданное «Ремонт Блэка». Гарри поднимает часы, чтобы рассмотреть поближе, и его лицо тут же расплывается в широкой улыбке.       — Великолепно, Драко! Он выглядит точь-в-точь как ты!       Я пожимаю плечами.       — Это довольно простое заклинание. Я выполнял его больше раз, чем мне хотелось бы думать. — Но никогда не добавлял себя.       Он с удивлением разглядывает часы по меньшей мере еще минуту, поднося к свету и рассматривая со всех сторон, и только потом, наконец, опускает в карман пальто.       — Хорошо, я встречусь с Панси, — соглашается он с явной неохотой. — Но я хочу, чтобы ты был со мной. Если и идти к слизеринцу, то только со слизеринцем, и все такое.       — Можно устроить, — киваю я. — Но только после Пасхи. Сейчас они с Тео в отъезде — где-то в тошнотворно экзотическом месте. Ты сможешь подождать пару недель?       — Да, без проблем. Было бы даже хорошо.       Гарри, видимо, достиг своего предела на серьезные разговоры: он делает паузу, чтобы перевести дыхание, а потом начинает рассказывать об ужасном клиенте, который требовал переделывать его кофе не менее четырех раз, потому что «аура была не та».       — Возможно, ты ему понравился, — мягко предполагаю я, крайне удивленный ощущением дискомфорта в груди, когда произношу эти слова.       Он разражается смехом.       — Боже, нет! Надеюсь, что нет. Он был лет на двадцать старше меня, и у него были волосатые костяшки пальцев — совсем не в моем вкусе.       — Не в твоем вкусе? А какой у тебя типаж? — С какой стати я спрашиваю об этом? Он может подумать, что я флиртую с ним, если не быть осторожным.       Он одаривает меня игривой улыбкой.       — Светловолосые, худые… такие, с которыми можно будет подурачиться в спальне, понимаешь?       Блять. Я еле как осознаю, что у меня открыт рот. Я быстро закрываю его и с трудом сглатываю. Такое чувство, что каждая капля крови в моем теле сразу устремилась на юг, оставляя после себя головокружение и бессвязность. Я хватаюсь за стол для поддержки.       — В общем, мне лучше уйти. Я встречаюсь с Роном и Гермионой за обедом, чтобы сообщить хорошие новости, — делится он, и слабый румянец, украшающий щеки, является единственным доказательством того, что я не выдумал его предыдущий развязный комментарий. — Желаю тебе хорошей Пасхи. Увидимся через пару недель.       Он поворачивается и неторопливо выходит из магазина, оставляя меня с широко раскрытыми глазами, разинутым ртом и ужасным возбуждением.