Четыре сезона

      После долгих раздумий я решаю организовать первую встречу Гарри с Панси в своем собственном доме. Но сожалею об этом в тот момент, как слышу звонок в дверь.       Гарри на моем крыльце сюрреалистичен. Он стоит, неловко засунув руки в карманы, а от знакомой широкой улыбки у меня все сжимается в груди. Я очень рад его видеть. Последние две недели были ужасными, и я скучал по нему; скучал по тому, как он прислоняется к каждому предмету мебели, рядом с которым оказывается, и по тому, как он пренебрегает этикетом, задавая личные вопросы так легко, будто спрашивает о погоде.       Я завожу его внутрь, где он снимает пальто, открывая выцветшую красную футболку, которая выглядит так, будто ее никогда не гладили. Я борюсь с желанием выдать ехидный комментарий. Только Гарри мог решить, что для важной деловой встречи приемлемо будет одеться как бродяга.       Я вешаю его пальто и делаю знак следовать за мной. Пока мы идем, он неопределенно указывает на стены коридора.       — И никаких чучел домовых эльфов? Я разочарован.       — О чем ты, черт возьми? Зачем они мне?       — О, на это не надо причин. — Он пожимает плечами и криво улыбается мне. Я никогда его не пойму.       Я веду его на кухню, чувствуя себя странно неловко. Говорят, что дом — отражение истинной сущности живущего в нем человека; интересно, что мой дом говорит обо мне. Надеюсь, не слишком многое.       Гарри резко останавливается в дверях, когда замечает Асторию. Похоже, он ожидал, что дома я буду один. Вполне разумное предположение, учитывая, что сейчас утро пятницы. Его глаза перебегают с Астории на меня и обратно. Мне хорошо знакомо это выражение лица — я видел его слишком много раз. Этакий вопрос «Что она делает с ним?»       Я не могу винить его. С какой бы стороны ни смотреть, Астория, без всяких сомнений, вне моей лиги. Сегодня она выглядит особенно эффектно. Ее светлые волосы распущены, лежат красивыми локонами на плечах, а дурацкую оранжевую рабочую мантию сменило стильное платье цвета индиго. Сегодня днем у нее встреча во Франции: она всегда одевается наилучшим образом, когда отправляется в Париж — это как-то связано с поднятием флага Англии в зале с элегантными француженками. Она выглядит воплощением женственности, абсолютно везде мягкие изгибы в отличие от моих острых черт — и Мерлин знает, у меня их предостаточно.       Панси однажды, перебрав Огневиски, поделалась, что, хотя ни одна из черт моего лица сама по себе не является непривлекательной, на мое лицо в целом «нелегко смотреть». Тогда я был в ужасе, но, полагаю, она была права. Я унаследовал все самые острые и тонкие черты моих родителей, и они нисколько не смягчились с возрастом. Мне нравятся мои высокие скулы, но в сочетании с острым прямым носом я выгляжу немного надменно. Астория иногда шутит, что о мою челюсть можно порезаться. В целом, женщины, как правило, находят мою внешность немного строгой. Мужчины, однако… Я сбился со счета, сколько раз мне делали комплименты мужчины. Комментарий Гарри, сделанный на прошлой неделе, о его вкусах в отношении мужчин вспоминается мгновенно, и в голове возникает коварный вопрос: «Интересно, а находит ли Гарри привлекательным меня?» Я немедленно отбрасываю эту чушь, но слишком поздно: уже чувствую, как румянец поднимается по шее, захватывая щеки.       Астория замечает это и поднимает бровь, попутно приветствуя Гарри улыбкой. У нее всегда был талант окружать людей комфортом, и этот случай не исключение. Она спрашивает Гарри о кофейне, и тот сразу же начинает рассказывать о том, как стал ее владельцем.       Он все еще болтает, когда через несколько минут через камин появляется Панси. Не уверен, что когда-либо видел, чтобы она пользовалась входной дверью за все годы, что я ее знаю, хотя сама она настаивает на том, чтобы ее гости делали именно это, когда приходят к ней на ужин. Ей нравится с фарсом открывать дверь и приглашать людей внутрь.       Мы слышим ее прежде, чем видим; острые каблуки так громко стучат по полу, что я делаю мысленную заметку проверить, не появилось ли вмятин, когда все уйдут. Она входит на кухню так, будто является полноправной хозяйкой этого дома, выглядя важно в костюме в тонкую полоску, скроенном так же элегантно, как и ее блестящие черные волосы.       Астория заметно обрастает колючками при ее появлении. Я никогда не видел, чтобы Астория была настроена против кого-либо так, как в случае с Панси. Обычно они держатся на расстоянии, но когда их пути пересекаются, Панси делает все возможное, чтобы доставить Астории неприятности. К счастью, я могу рассчитывать на то, что моя жена в таком случае проявит свою высокоморальность. Астория однажды предположила, что подозревает, что Панси ревнует, — справедливости ради стоит заметить, что она заняла место моей лучшей подруги вместо Панси. Подозреваю, что в этом есть доля правды, хотя ад замерзнет прежде, чем Панси это признает.       Верная себе, Панси полностью игнорирует Асторию и подходит ко мне, целуя воздух рядом с моей щекой.       — Драко.       — Как отпраздновали? — спрашиваю я.       Она описывает райское трехнедельное пребывание на Карибах с деловитостью, граничащей со скукой, а потом переключает свое внимание на Гарри.       — Поттер, — говорит она, протягивая руку.       Гарри пожимает ее и слегка морщится — у Панси рукопожатие крепче, чем у любого мужчины, которого я когда-либо встречал. Боюсь даже думать, где еще может проявляться ее бульдожья хватка. Бедный Тео.       — Паркинсон, — отвечает он с кривой улыбкой. Я даже впечатлен его непринужденной уверенностью, хотя этого следовало ожидать. В конце концов, он победил Сами-Знаете-Кого; общаться с Панси должно быть проще простого.       Всюду стремясь полыхнуть драмой, Панси намеренно выбирает место Астории за кухонным столом. Она ставит сумку и достает блокнот, визитную карточку и экстравагантное страусиное перо.       — Пожалуй, уже пойду, — говорит Астория. — Не хочу заставлять французского министра ждать, — тон ее голос полон беззаботности, но между бровями появляется едва заметная складочка; как бы ни старалась, она не может полностью скрыть свою реакцию на Панси.       Она останавливается рядом со мной на пути к выходу, и я чмокаю ее в щеку, прекрасно осознавая, что Гарри смотрит на меня.       — Удачи — и не забудь принести круассанов!       Пообещав, что не осмелится уехать из Франции, не заглянув в кондитерскую, она стремительно выходит из комнаты и направляется к камину в гостиной.       Наступает тишина, и мы с Гарри занимаем свои места напротив Панси. Домашняя атмосфера исчезла вместе с Асторией — мы прочно ступили на деловую территорию. Панси мгновение наблюдает за Гарри, ухмыляясь, как голодная акула. Она втыкает наманикюренный ноготь в свою визитную карточку и передвигает ее по столу. Небрежный, как и всегда, Гарри едва бросает на нее взгляд, прежде чем сунуть в карман джинсов.       — В Паркинсон Забини мы используем трехступенчатый подход, — начинает Панси тем же холодным профессиональным тоном, который она использует при работе с прессой. — Во-первых, мы определим, где ты находишься сейчас, а где хочешь быть. Во-вторых, составим дорожную карту, чтобы привести тебя к цели. И, наконец, отправимся в путешествие вместе с тобой, управляя прессой и общественностью на каждом шагу.       Гарри медленно кивает, переваривая ее слова, хотя выглядит слегка скептически. Панси делает паузу, а потом наклоняется вперед и берет перо.       — Перво-наперво, чего вы хотите, мистер Поттер?       Он морщится от такой формальности.       — Эм-м, ты можешь называть меня просто Гарри?       — Конечно. Как тебе будет удобно, Гарри. В конце концов, я тут работаю на тебя.       — Верно, — говорит он, выглядя настороженным. — Ну, чего я хочу, так это вернуться, видимо. Я живу среди маглов… боже, уже почти пять с половиной лет… И пришло время вернуться в волшебный мир.       Панси кивает и что-то записывает в своем блокноте.       — О, и я хочу раскрыть общественности, что я гей, — он говорит это так небрежно, как поздно посетившую его мысль, и хотя для меня в этом нет ничего нового, у меня сводит живот.       Профессионал своего дела, Панси и глазом не моргает. Она вертит кончик пера между пальцами.       — Это вызовет большой резонанс в прессе. Как ты хочешь это использовать? Политические амбиции? Увеличение богатства?       Гарри просто смеется.       — Боже, нет. Ничего подобного. — Он делает паузу и на секунду прикусывает нижнюю губу. — Я пока не совсем уверен, чего хочу, — признается он. — Но мне точно понадобится помощь в управлении вниманием прессы. Я хочу иметь возможность жить без постоянных неприятностей.       Панси кивает и делает пометку в блокноте.       — Без проблем. Мы можем это устроить.       Она пишет еще что-то и начинает объяснять методики, которыми ее фирма помогает своим звездным клиентам. Я должен признать, что это впечатляет.       Когда она впервые начала работать с Блейзом, мы все были убеждены, что бизнес не протянет и года. Нельзя было оказаться более неправыми — факт, на который Панси любит указывать при каждой возможности. Справедливости ради, шансы были решительно против них; от полного отсутствия опыта до их потрепанной репутации — Панси была той, кто пытался передать Гарри Поттера Сами-Знаете-Кому, а Блейз — типичным ловеласом — все это выглядело полноценным рецептом катастрофы. Думаю, поворотный момент наступил, когда они отказались работать с политиками, или, возможно, когда заключили контракт на управление делами Уимбурнских Ос. В любом случае, фирма все набирала обороты, и даже сейчас нет ни одного признака того, что этот рост остановится.       Прослушав монолог Панси, Гарри начинает задавать ей вопросы. Тоже довольно неплохие: он хочет знать, на какие газеты ориентируется Паркинсон Забини, может ли фирма справляться с ежедневными запросами прессы, а также с большими пресс-релизами, и какова будет цена. Конечно, у Панси на все есть ответ.       Они не должны ладить, и все же это и происходит. Дважды я замечаю, как Панси пристально смотрит на Гарри, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Классический признак того, что кто-то завоевал ее уважение. То, что Гарри справился с этим так быстро, замечательно.       Когда Панси уходит два часа спустя, Гарри уже подписал контракт на привлечение Паркинсон Забини в качестве PR-агентов, вступающий в силу немедленно. Деловая атмосфера уходит вместе с ней, оставляя нас с Гарри у камина в гостиной.       — Мне тоже лучше пойти, — говорит Гарри, не сводя глаз с неосвещенной решетки.       Он кладет руку мне на плечо. Легкое прикосновение, но в тот момент, когда его пальцы соприкасаются с моей рубашкой, моя кожа словно загорается. Обычно он не прикасается ко мне.       — Спасибо, Драко, — благодарит он, совершенно не обращая внимания на то, как это действует на меня.       Я выгибаю бровь.       — За что?       Он пожимает плечами и улыбается одной из своих самых ярких улыбок.       — За то, что убедил меня вернуться. За организацию встречи с Панси. За все.       Мы направляемся ко входной двери, и он прощается. Я смотрю, как он неторопливо идет по улице, и не могу запретить себе поднять правую руку к левому плечу. Кожа все еще покалывает от его прикосновения.

~*~*~*~

      Мои подозрения о том, что Гарри завоевал уважение Панси, подтверждаются, когда она приглашает его на свой званый ужин в конце мая. За столом оказывается свободное место — Астория уехала на работу, как это часто бывает во время подобных мероприятий, — и Панси велит мне взять с собой Гарри. Предлагая ему это, я предполагаю, что он будет сомневаться. Но как это обычно бывает, я недооцениваю его. Он соглашается так быстро и с таким энтузиазмом, что я даже начинаю задумываться, а как часто он встречался с Панси за последние несколько недель.       — Да, почему бы и нет? — усмехается он. — Будет интересно посмотреть, какая ты задница рядом со своими приятелями.       Не уверен, когда он стал таким дерзким, или когда я сам начал позволять ему так со мной разговаривать. Если бы это был кто-то другой, я бы почти наверняка проклял его.       По предложению Гарри мы встречаемся у меня дома вечером перед званым ужином. Я не могу не заметить, что на этот раз он пересилил себя, отказавшись от обычной потрепанной футболки в пользу слизерински-зеленой нарядной рубашки. Когда я замечаю это, он ухмыляется и отвечает, что подумал, что раз уж он самолично решил свалиться в змеиную яму, то можно и приодеться.       План состоит в том, чтобы я сопроводил его до дома Панси. Я предлагаю ему свой локоть, но в классическом проявлении чрезмерной фамильярности Гарри вместо этого берет мою ладонь. Жар искрами проскакивает по коже, когда он переплетает наши пальцы. Мы закручиваемся в аппарации и чудесным образом оказываемся целыми и невредимыми на крыльце Панси. Я немедленно вырываю свою руку.       — Нервничаешь? — спрашиваю я, берясь за медный дверной молоток.       — Нет. — Вызывающий выпяченный подбородок выдает его ложь.       — Так и должно быть, — ухмыляюсь я. — Мои друзья ужасны. — Я трижды стучу в дверь из черного дерева.       Он смеется.       — Да, но ты определенно худший из всех, и я прекрасно с тобой справлюсь. Даже до того, как ты выпиваешь свой утренний кофе.       Я легонько хлопаю его по плечу.       — Я беру свои слова обратно. Ты отлично впишешься.       К моему полному неверию, так и происходит.       Когда Панси драматичным жестом распахивает дверь, он приветствует ее как старого друга, наклоняясь, чтобы поцеловать воздух возле каждой щеки и похвалить ее — откровенно говоря, довольно распутное — красное платье.       Она ведет нас в гостиную и представляет Гарри собравшимся там людям. Наша обычная компания: Блейз, развалившийся на трех диванных подушках, одет, боже милостивый, в кремовый костюм; Милли, как всегда, без макияжа, выглядит шикарно в своих накрахмаленной белой рубашке и черных брюках; и Тео, примостившийся на кресле в углу, выглядит так, будто предпочел бы зарыться в книги, а не вот это вот все.       — Так ты заменяешь жену Драко сегодня? — ухмыляется Блейз.       — Э-э, если под этим ты подразумеваешь, что мы проведем половину вечера в ссорах и будем спать в разных кроватях, то полагаю, что да? — ухмыляется Гарри.       Блейз низко и раскатисто смеется и поднимается с дивана, чтобы пожать Гарри руку. Я чувствую укол дискомфорта, когда замечаю, как Гарри окидывает его оценивающим взглядом с ног до головы. Он напрасно тратит свое время: Блейз натуральнее самого ярого натурала, хотя об этом сложно догадаться, потому что он флиртует со всем, что движется.       Когда мы переходим в столовую, Гарри продолжает производить прекрасное впечатление на всех. Когда все доедают второе блюдо, кажется, что он как будто всегда был частью нашей компании. Он успешно заводит разговор с Милли о ее работе инвестиционным менеджером в Гринготтс, и даже Тео, известный своей сдержанностью, когда дело доходит до светских мероприятий, проникается к нему теплотой во время долгой беседы о магловском спорте, в которой не принимает участие никто другой.       Еда, как всегда, восхитительна; каре ягненка с травами — одно из лучших, что я когда-либо пробовал. Из-за званых обедов Панси я всегда заново начинаю желать, чтобы Астория разрешила нам завести домовика.       Разговор переходит к рискованной теме за десертом, когда Панси и Блейз начинают составлять рейтинг своих самых непутевых клиентов. Блейз убежден, что победительницей должна стать Аврора Уорбек, известная светская львица и внучка легендарной Селестины. Тем временем Панси утверждает, что первое место должно достаться Шону О’Салливану, новому вратарю Кенмарских Коршунов, потому что у него впечатляющая задница. Будучи несогласным, Блейз оглядывает стол, ища поддержки. Милли безнадежна, а Тео достаточно умен, чтобы держать рот на замке, поэтому Панси обращается к Гарри.       — Что думаешь, Гарри? Полагаю, задницы парней по твоей части? — ухмыляется она.       Все взгляды устремляются на Гарри. Я без понятия, что делать в свете случайного каминг-аута от Панси. Сам Гарри просто закатывает глаза.       — Очень оригинально, Панси. Честно говоря, я не уверен, кто он. Я немного отстал в новостях о квиддиче.       Панси вздыхает.       — Бесполезно! А что насчет тебя, Драко? Что ты думаешь?       Я пристально смотрю на нее.       — Всегда можно рассчитывать на то, что ты все опошлишь, Панс.       Панси посмеивается.       — Драко любит притворяться невосприимчивым к плотским желаниям, которые охватывают всех нас, но вы бы видели его лицо, когда он смотрит на игру Сорок.       В животе все резко ухает в пятки, будто стул провалился сквозь пол. В горле сжимается, и я инстинктивно прикусываю внутреннюю сторону щеки до крови. Я чувствую, как румянец ползет вверх по шее, и отчаянно надеюсь, что он едва заметен.       Панси смеется, а Гарри вежливо подыгрывает ей, но выглядит смущенным. Насколько бы изолированным от волшебного мира он ни был, даже он в курсе, что в Сороках все — мужчины. Панси смотрит на меня и, кажется, понимает, что зашла слишком далеко. Она быстро возвращает разговор к более безопасным берегам: предстоящей четырехлетней годовщине их с Тео свадьбы. Я не понимаю, как он ее терпит. Это, в свою очередь, подводит ее к гораздо более интересной теме. В той бесстыдной наглой манере, которая так типична для Панси, она прямо задает вопрос, который меня интересует уже несколько месяцев.       — У тебя нет парня, Гарри? — спрашивает она.       Он ерзает на стуле, удивленный тем, что всеобщее внимание снова приковано к нему.       — О, нет. На данный момент нет.       Блейз поднимает бровь.       — Нет? Я не думал, что у тебя будут проблемы с этим.       — У меня нет проблем с парнями, — говорит Гарри с застенчивой улыбкой. Он выглядит почти смущенным, признавая это. — Просто сложно превратить одноразовую встречу во что-то более серьезное, потому что нельзя ослабить бдительность в присутствии магла. Я не доверяю себе, вдруг случайно использую Люмос или типа того.       Блейз ухмыляется.       — Ну, решение очевидно. Попробуй встречаться с себе подобными.       Гарри смеется.       — С волшебниками? Да, точно. Они либо будут заискивать передо мной, как перед кем-то особенным, либо просто захотят попасть в газеты.       — Опасности быть знаменитостью. Какую трудную жизнь ты ведешь, — растягиваю я слова.       — Не будь мудаком, Драко. — Гарри слегка тыкает меня локтем, и мне совсем не нравится, как Панси и Милли обмениваются понимающими взглядами через стол.       Разговор фактически заканчивается, когда появляются два домовика, чтобы убрать наши тарелки. Мы возвращаемся в гостиную, в которой на кофейном столике расположен поднос с пятью бокалами шампанского и одним — игристого клюквенного сока.       Панси ставит всех в круг и раздает стаканы, забирая себе драгоценно-красную шипучку. Ужасно тяжелое чувство переполняет меня, когда я понимаю, к чему все это. Панси прочищает горло.       — У нас с Тео есть новости, если вы еще не догадались по тому, что я пила воду за ужином. — Она делает паузу для пущего эффекта и обнимает Тео за талию. — Мы ждем ребенка.       Мне требуется некоторое время, чтобы переварить ее слова. А поняв, я чувствую, будто в комнату вошел Дементор. Тошнотворный холод охватывает меня внутри и снаружи, промораживая до глубины души. Я могу думать лишь о том, что отчаянно рад, что Астории здесь нет.       Остальные выглядят такими же шокированными — все-таки Панси совсем не похожа на маму, а Тео никогда не подавал никаких признаков желания иметь семью. Большую часть минуты мы стоим, пораженные тишиной.       Блейз приходит в себя первым и тихо присвистывает.       — Черт возьми, Панс.       — Поздравляю, — говорит Гарри, поднимая свой бокал.       Я заставляю себя натянуто улыбнуться и присоединяюсь к тосту, но не могу вымолвить ни слова. Я не доверяю своему голосу — он точно дрогнет.       Мы все наклоняемся и соприкасаемся бокалами. Я осушаю свой одним глотком. Не знаю даже, почему удивлен. В конце концов, странно, что мы все еще бездетны в свои почти тридцать. Пуффендуйцы с нашего курса начали размножаться, как чертовы садовые гномы, как только выпустились из Хогвартса, а гриффиндорцы вскоре последовали их примеру. Полагаю, это был только вопрос времени. Тем не менее я полагал, что мы все ждали, что я буду первым.       — Так когда должен появиться ваш монстрик? — спрашивает Блейз.       Панси прищуривается, глядя на него.       — В начале января. На самом деле рано рассказывать об этом — нам всего восемь недель, — но мы не могли устоять. — Она усмехается Тео, который выглядит так, будто ему не составило бы труда устоять.       — Довольно близко к Рождеству, — комментирует Милли. Звучит бесцеремонно, но мы все — возможно, за исключением Гарри — знаем, что на самом деле она спрашивает, было ли это запланировано.       — Это случилось неожиданно, если вы понимаете, о чем я, — ухмыляется Панси. Она поднимает глаза к потолку, как бы говоря: «Глупая я!», как будто забеременеть так же легко, как солгать, как будто необходимость создать семью не влияет на жизнь некоторых пар, доводя их до крайности.       Мне удается продержаться всего десять минут, но потом я извиняюсь и ухожу. Гарри оглядывается в поисках своей куртки, но я велю ему не быть таким смешным. Последнее, что мне нужно, это доставить Панси и Милли удовольствие нашим совместным уходом.

~*~*~*~

      Появившись в холодном пустом доме, я включаю свет и провожу добрых пятнадцать минут, расхаживая по гостиной с кипящей внутри злостью. Я в ярости, что Панси сообщила мне новость о своей беременности в присутствии всех остальных. Она может быть известна своей прямотой, но ее отсутствие такта раздражает; она прекрасно знает, что мы с Асторией изо всех сил пытаемся зачать ребенка. Я хочу придушить ее за легкомысленный комментарий о том, что ее беременность была «неожиданностью».       Даже опустив беременность, я злюсь из-за ее глупого замечания о Сороках. У Панси всегда были подозрения относительно моих предпочтений: на пятом курсе она обнаружила у меня под кроватью потрепанный экземпляр Квиддичных жеребцов, и мне так и не удалось убедить ее, что он не мой. Однако у нее обычно хватает здравого смысла держать рот на замке. Я не могу поверить, что она осмелилась затронуть эту тему сегодня — перед Гарри, перед всеми! Я боюсь думать, какие выводы он для себя сделал.       Расхаживание туда-сюда должно успокоить меня, но в итоге я только еще больше накручиваю себя. Я подхожу к бару и наливаю как минимум четверть стакана скотча. Уже то, что я выбрал виски, свидетельствует, насколько я не в себе; обычно я пью джин, прибегая к довольно сентиментальному алкоголю только в чрезвычайных ситуациях.       Я поднимаюсь по лестнице с намерением лечь в постель с алкоголем, но даже достигнув двери в спальню, я продолжаю идти. Я прохожу до конца лестничной площадки, до самой дальней комнаты, и проскальзываю внутрь.       Я ненавижу эту комнату. Мы живем в этом доме уже более пяти лет, а я могу пересчитать количество раз, когда я был тут, по пальцам одной руки.       Когда мы переехали, Астория не дала сделать тут ремонт, мотивируя это тем, что комната скоро понадобится для новых целей. Она никогда не озвучивала эту цель — это было и не нужно. Единственный предмет мебели — мягкое кресло, стоящее в дальнем углу с широкими подлокотниками, как будто ждущее, когда в него сядут. Вся комната ждет, когда ее заполнят. Атмосфера пустоты и едва сдерживаемой тоски всепоглощающа. Ожидание так тяжело висит в воздухе, что я едва могу дышать. Эти четыре стены обнажают желания Астории и мои собственные недостатки.       Искусственный свет от фонарного столба снаружи проникает через голое окно, освещая комнату тусклым пустынным светом.       Я не хочу, не хочу заполнять эту комнату. Я никогда не хотел этого, на самом деле, но это вряд ли имеет значение; слишком поздно выпутываться сейчас. В некотором смысле я ненавижу ее за то, что она этого хочет. Я не имею права голоса: иметь семью — совершенно разумное желание, и я обещал ей это. Я дал это обещание, когда мне было чуть за двадцать. Я не думал о том, на что соглашаюсь, — тогда все это казалось таким далеким. Наверно, я предполагал, что к тому времени, когда мы начнем пытаться, все станет по-другому, я стану другим — более сильным, чтобы разобраться с последствиями своих поступков. Я не изменился и уже не уверен, что смогу сдержать свое слово.       Не знаю, как долго стою там, уставившись на пустое кресло, но вдруг в голове что-то щелкает. Жалость к себе сменяется яростью, горячей и густой пульсацией в груди. Я швыряю стакан в стену. Он разлетается вдребезги. Янтарный виски стекает по стенам из магнолиевого дерева и впитывается в кремовый ковер, темное пятно медленно расплывается, как кровь в воде.       Я стою совершенно неподвижно, делая глубокие размеренные вдохи. Проходит несколько минут, когда у меня выходит вытащить палочку, хотя руки все еще слегка дрожат.       — Репаро!       Стакан собирается обратно, осколки безупречно встают на место, не оставляя никаких следов. С виски ничего не поделаешь: ковер деликатный, и нужна специальная чистка. Я решаю оставить его, чтобы проверить, сколько времени пройдет, прежде чем Астория упомянет о пятне.       Я беру стакан и возвращаю его на кухню, а затем отправляюсь в постель. Конечно, это бесполезно — лежание в темной комнате только увеличивает количество мыслей.       Когда Астория наконец приходит домой ранним утром, я выравниваю дыхание и притворяюсь спящим. Она прижимается губами к моему лбу, оставляя жгучий укол вины вместе с обычным пятном помады.       Она заслуживает лучшего.

~*~*~*~

      В следующую пятницу я захожу в Coffee Pot и обнаруживаю, что наш обычный столик пуст. Гарри стоит у стойки и болтает с Матильдой, но, заметив мое появление, спешно подходит, сжимая в каждой руке по стаканчику на вынос.       — Бумажные стаканчики? Твои стандарты обслуживания все ниже и ниже, — поддразниваю я, когда он передает мне меньший из двух.       — Я подумал, что мы могли бы прогуляться для разнообразия, — улыбается Гарри, указывая на яркий солнечный свет, льющийся через окно. — Не волнуйся, ты все еще можешь съесть свой пафосный Бискотто.       — Уж надеюсь, — ухмыляюсь я. — Бискотто — единственная причина, по которой я прихожу сюда.       Я снимаю пиджак и, спохватившись, жилет тоже и отдаю их Матильде на хранение; на улице на удивление тепло, и всю дорогу от магазина я крайне сожалел, что не надел что-нибудь полегче. Даже без верха я почти комично официально одет по сравнению с Гарри. Он выглядит таким же неряшливым как и всегда, в черной футболке, которая знавала лучшие дни, и джинсах с огромной дырой на правом колене. Я стараюсь смотреть на него с выражением крайнего презрения. Джинсы Гарри стали постоянным предметом споров за последние несколько месяцев. Я не могу смириться с его настойчивым желанием носить их все время, а он отказывается верить, что у меня в гардеробе нет ни одних джинсов.       Мы прогуливаемся по Сент-Джеймсскому парку. Недалеко от кофейни, всего минутах в двадцати, с небольшим крюком, чтобы избежать суеты Трафальгарской площади, — я уверен, что поток туристов с каждым годом начинается немного раньше.       Земля на пороге лета, и парк сияет яркими свежими красками. Клумбы по обе стороны дорожки забиты тюльпанами, море разноцветных сложенных чашей ручек тянется к небу. Когда мы подходим к берегу озера, Гарри снимает с плеча рюкзак и достает пакетик с несколькими ломтиками хлеба.       — Возьмешь кусочек? — спрашивает он, протягивая пакет.       Я сдерживаю смех.       — Дай-ка подумать… Мне не пять лет, так что нет, спасибо. Думаю, я не умру, если не поспособствую эпидемии птичьего ожирения в парке. — Я указываю на особенно толстую утку. — Эта, наверное, весит больше меня!       — Твоя проблема, — усмехается он, лезет в карман и протягивает мне маленький, тщательно завернутый сверток: мое печенье.       Я снимаю крышку со своего стакана и макаю печенье в кофе. Все еще обжигающе жарко: Согревающие чары помогают как никогда в таких случаях.       Я смотрю, как Гарри бросает кусочки хлеба так далеко, как только может, выгибаясь всем телом и делая один грациозный бросок за другим. Его элегантные движения завораживают, я не могу оторвать глаз.       Вскоре появляется пара знаменитых пеликанов парка, жаждущих поучаствовать в действии. Они прорываются сквозь уток, хлопая огромными крыльями и напрягая горловые мешки. Гарри мудро придерживает хлеб, пока они разочарованно не ускользают.       Затягивается долгое молчание, но я не пытаюсь его нарушить. Насколько я знаю Гарри — а мне нравится думать, что я знаю, — он привел меня сюда не просто так.       — Я решил, что буду делать, — говорит он в конце концов.       — О? И что же? — спрашиваю я, потому что и правда заинтригован; он что-то планировал с Панси несколько недель, но до сих пор не сказал ни слова об этом.       — Я собираюсь основать благотворительную организацию.       Конечно, черт возьми, что еще он мог бы пожелать сделать.       — Благотворительную какого рода?       — Это будет что-то важное для меня. Что-то стоящее, — он делает паузу, чтобы разорвать свежий ломтик хлеба и бросить несколько кусочков в озеро. — Благотворительная организация в поддержку молодых ведьм и волшебников-геев. Знаешь, чтобы повысить осведомленность, предложить поддержку — и даже защиту, если в этом будут нуждаться, — дать совет… что-то в этом роде.       Он начинает объяснять результаты своего анализа, аргументируя статистикой и тематическими исследованиями, но я слушаю вполуха; его слова всколыхнули водоворот моих собственных воспоминаний. Перед моим мысленным взором проносятся семейные ужины, на которых мои родители упоминают «наследников» и «родословные», потрепанные журналы «Квиддичные жеребцы», неловкая возня в заброшенных классах, отчаянные решения похоронить нежелательные чувства. Знакомый узел страха и тоски поднимается в груди, такой же сильный, как и раньше.       Гарри выжидающе смотрит на меня, но я не могу говорить. У меня комок в горле, и проглотить его не получается.       — Драко? Я спросил, ты думаешь, это глупо? — Он смотрит на меня так серьезно, как я никогда не видел, ожидая услышать, что я думаю. Как будто мое мнение — самая важная вещь в мире.       Я тяжело сглатываю.       — Гарри, я думаю, это очень хорошая идея.       Я правда так считаю. Все так продуманно, жизненно, абсолютно и совершенно отражает Гарри, что теперь, когда он это сказал, я не могу представить его занимающимся чем-то другим.       Его плечи с облегчением опускаются, и вдруг, даже не предупредив об этом, он притягивает меня к себе и заключает в крепкие объятия. Это застает меня врасплох — никто меня не обнимает, — и я напрягаюсь всем телом, становясь жесткой палкой в его руках. Его грудь плоская и твердая напротив моей, и от него так приятно пахнет, что хочется съесть; его одеколон — смесь специй и мускуса, настолько насыщенный, что почти перебор. Меня охватывает неожиданное желание уткнуться лицом в его шею и вдохнуть запах так глубоко, как только смогу.       К счастью, он чувствует мой дискомфорт и отпускает, прежде чем я успеваю наделать глупостей.       — Зачем это было? — спрашиваю я слегка сдавленно.       — Не знаю, — пожимает он плечами. — За поддержку? За то, что помог этому случиться? О, и за то, что не сказал ничего плохого о моей идее. Наверно, это-то точно было нелегко.       Я поднимаю бровь и смягчаю свой самый саркастичный тон.       — Я рад знать, что ты такого высокого мнения обо мне.       — Перестань, Драко. Ты язвительный мерзавец, и это именно то, на чем ты бы отыгрался. — Он делает паузу и пристально смотрит на меня. — Я бы простил тебя, если бы ты так сделал, знаешь — ты мой любимый язвительный мерзавец. — Он одаривает меня улыбкой, от которой сердце подскакивает к горлу.       — Точно, — это все, на что я способен; меня успокаивает мысль о том, что я могу быть его любимым хоть в этом.       Когда утки набивают животы до отказа, мы медленно возвращаемся в кофейню. Температура продолжает расти, а моя спина становится все более потной, до такой степени, что я начинаю завидовать ужасной футболке Гарри. Конечно, я никогда ему в этом не признаюсь.       Он посвящает меня в детали своего плана, пока мы идем. Похоже, они с Панси хотят открыть два проходных центра — один на Косом аллее и один в Хогсмиде — и проводить регулярные мероприятия в течение года. Панси с ограниченным успехом пытается убедить Гарри, что они должны официально объявить открытие благотворительной организации на Рождественском балу Министерства.       Когда мы возвращаемся в кофейню, Матильда достает мои пиджак и жилет из-за стойки, передает их мне и стоит, выжидающе улыбаясь.       — Что такое? — спрашивает Гарри.       Она заправляет за ухо прядь ярко-синих волос.       — Хорошее выдалось свидание?       — Это было не свидание, — выдаем мы в унисон.       — То-о-очно. Конечно, это было не свидание. — Она подмигивает нам. — Сексуальное напряжение можно ножом резать! — Она уходит через дверь за стойкой в приступе хриплого смеха, оставляя нас с Гарри обмениваться довольно неловкими прощаниями.

~*~*~*~

      Великолепная погода была слишком хороша, чтобы продлиться долго; во второй половине дня начинается громыхающая и ветреная гроза.       Я остаюсь в магазине до восьми, отчасти чтобы закончить ремонт старинного фужера, а отчасти в надежде избежать ливня, но ситуация не улучшается, и в итоге я просто смиряюсь с тем, что промокну по дороге к точке аппарации.       Когда я захожу домой, слегка промокший и уставший, мое настроение несколько приподнимается, потому что я замечаю уже включенный свет. Я бреду на кухню в тумане мыслей и чуть не влетаю в Асторию. Она тоже только что пришла — на ней все еще ее отвратительная рабочая мантия. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб, но она резко отстраняется. И только тогда я замечаю мятежное выражение ее лица. Она складывает руки на груди, натягивая ярко-оранжевую ткань. Я понимаю, почему оппоненты боятся ее на переговорах, — она выглядит грозно.       — Ты не хочешь мне что-то сказать? — властно спрашивает она.       У меня сводит живот. Есть много чего, что я должен ей сказать. Я отчаянно пытаюсь понять, о чем именно она говорит.       — О Панси? — уточняет она.       Ох. Узел в животе немного ослабевает.       План сохранить беременность Панси от Астории в секрете в любом случае не был успешным в долгосрочной перспективе; в конце концов, у беременности был довольно определенный срок. Тем не менее я надеялся сохранить это в тайне, по крайней мере, до тех пор, пока не придумаю, как сообщить эту новость. Видимо, удача изменила мне и тут.       Я открываю рот, чтобы попросить прощения, но она прерывает меня еще до того, как я успеваю начать.       — Я узнала это от твоей матери!       Нет необходимости спрашивать, как моя мать так быстро узнала новости о Панси; они были неразлучны, сколько я себя помню. Она, вероятно, узнала об этом даже раньше, чем я, и, конечно, оказалась достаточно беспощадна, чтобы рассказать это Астории при первой же возможности.       — Когда ты видела мою маму? — Это жалкая попытка сменить тему, но попробовать стоит.       — Я столкнулась с ней во Флориш и Блоттс, когда заскочила туда во время обеда, чтобы купить новое перо, но дело не в этом!       Ее челюсть плотно сжата, а на лице такое выражение, что покойная тетя Беллатриса могла бы гордиться, но в уголках глаз закипают слезы, угрожая сбежать и пролиться по щекам.       Время взвешенно обсудить ситуацию.       — Я узнал об этом только в прошлые выходные на ее званом ужине, — говорю я извиняющимся тоном, который приберегаю для того, чтобы сообщать клиентам, что я случайно сломал их бесценные семейные реликвии.       — Неделя? Ты знал об этом неделю и не подумал мне сказать?       — Я не был уверен, как поднять этот вопрос. Я не хотел, чтобы тебе было неприятно.       — И почему мне должно быть неприятно, Драко? Потому что чертова Панси Паркинсон-Нотт умудрилась случайно залететь, пока мы продолжаем невозможную битву с твоим несуществующим либидо?       Я отворачиваюсь, чтобы рассмотреть узорчатые плитки, которые покрывают стену за кухонной плитой.       — Ты не можешь продолжать прятать голову в песок, Драко. Нам нужно поговорить об этом.       — Мне нечего сказать, — шиплю я.       — А как насчет меня? Что, если мне есть что сказать?       Я упорно молчу, отказываясь смотреть на нее. Что бы она ни сказала, я не уверен, что смогу это вынести.       — Как мы должны создать семью, если ты даже не можешь заставить себя прикоснуться ко мне, не говоря уже о том, чтобы кончить?       Фраза заканчивается всхлипом. Это уже слишком. Я, наконец, оборачиваюсь. Ее вид поражает меня, как удар бладжером в живот. Ее обычно красивое лицо искажено болью и испачкано тушью, а из глаз и носа течет.       Мы обходили проблему месяцами — годами, — но слышать это вслух больно так же, как обжечься гноем Бубонтюбера. Она заслуживает обстоятельного разговора, чтобы я рассказал ей правду, но как я могу это объяснить? Как я могу сказать, что наши попытки сблизиться для меня изначально неправильные, и она ничего не может с этим поделать? Что, несмотря на то, что она красивая женщина, я каждый раз должен собираться с духом, чтобы прикоснуться к ее обнаженному телу? Иногда я убежден, что она знает, убежден, что она замечает, как мои глаза прикипают к привлекательным мужчинам, как бы я ни старался себя сдерживать. Но если и знает, то никогда не упоминает об этом.       — Поговори со мной, Драко. Пожалуйста. Скажи мне, как мы можем все исправить. — Мольбы совсем ей не к лицу: моя яркая, жизнерадостная жена не умоляет.       — Я не могу.       И как трус — как Малфой — я сбегаю. Я даже не останавливаюсь, чтобы надеть пальто, просто поворачиваюсь и бросаюсь к входной двери. Астория следует за мной, умоляя остаться и обсудить все как взрослые люди, но я не могу. Стены смыкаются вокруг меня, и вынести это нет сил.       Я вылетаю под проливной дождь и бегу, пока не начинаю задыхаться, пока каждый неровный вдох не обжигает легкие. И только когда останавливаюсь посреди дороги, согнувшись пополам, я, промокший насквозь, решаю аппарировать. Я собираю все остатки концентрации и сосредотачиваюсь на первом пункте назначения, который приходит на ум.

~*~*~*~

      Я оказываюсь на крошечном крыльце рядом со входом в Coffee Pot еще до того, как осознаю, что делаю. А когда понимаю и начинаю чувствовать себя глупо, уже звоню в дверь. Я ненадолго позволяю себе надеяться, что Гарри не слышал звонка, но затем в коридоре загорается свет. Он открывает дверь мгновение спустя, одетый в пижамные штаны и футболку Холихедских Гарпий, которая мала ему как минимум на два размера.       — Драко?       Я открываю рот, чтобы попытаться объяснить, но мне не хватает слов. Я стою там, промокший до нитки, дрожащий и совершенно потерянный. Видимо, я выгляжу ужасно, потому что он выходит под дождь, обнимает меня за плечи и заводит внутрь. Он ведет меня вверх по узкой лестнице и через дверь в его квартиру.       — Драко? — повторяет он, когда мы оказываемся в его гостиной. Похоже, он волнуется.       Проходит по меньшей мере еще минута, прежде чем у меня получается заговорить, а вырвавшиеся в итоге слова совсем не те, что я хочу.       — Я не смогу этого сделать. Думал, что смогу, но нет. Я не знаю, что мне делать, — мой голос ломок, как тростинка, и на октаву выше обычного; я практически в истерике. Слишком много на меня свалилось, чтобы удалось хотя бы создать видимость достоинства.       Он качает головой.       — Я не понимаю…       Конечно, не понимает, но его зеленые глаза полны беспокойства. Он хватает волшебную палочку с кофейного столика и направляет ее на слегка приоткрытую дверь в дальнем углу.       — Акцио полотенце и пижама!       Пушистое белое полотенце пролетает через комнату, за ним следует скомканный сверток одежды. Они мягко приземляются мне на колени. Я удивленно смотрю на Гарри.       — Я ужасен в Высушивающих чарах, а ты, очевидно, не в том состоянии, чтобы наложить их самостоятельно. Не волнуйся, все чистое, — говорит он, закатывая глаза на мои колебания.       Я держу паузу еще секунду, а потом решаю, что у меня нет сил спорить.       — Спасибо. Где у тебя ванная?       Он указывает на дверь.       Я беру одежду и полотенце в руки и несу их в ванную. Она безупречно чистая, и я приятно удивлен, заметив, что никаких признаков того, что ею пользуется кто-то, кроме Гарри, нет: у раковины только одна зубная щетка, одна бритва, одна бутылка шампуня.       Я снимаю мокрую одежду и вытираюсь, а потом надеваю пижаму Гарри. Она прилично поношена, но мягкая ткань пахнет восхитительно свежо и знакомо — почти как сам Гарри. Штаны слишком большие, но, к счастью, на них есть шнурок. А вот верх — совсем другая история; футболка облегает, как вторая кожа, настолько плотно, что я едва заметно вижу в зеркале объемы грудной клетки. Как у него получается втиснуться в это? Он гораздо шире, чем я, футболка бы разошлась по швам.       От воды волосы приобрели тускло-желтый оттенок и прилипли к голове. Я грубо растираю их полотенцем, когда выхожу из ванной. А когда убираю его от лица, Гарри пристально смотрит на меня. Он выглядит странно: его губы слегка приоткрыты, глаза стеклянные. По правде говоря, он выглядит почти… нет, это было бы смешно.       Он быстро приходит в себя, тряхнув головой, и забирает у меня полотенце.       — Лучше?       — Намного, — киваю я, хотя голос слегка дрожит.       Он замечает это и взмахивает палочкой в направлении мини-бара. Бутылка виски подлетает к нам и опускается на кофейный столик. Следом — два стакана; он без труда ловит их и щедро наливает в каждый. Я морщу нос от выбора спиртного. Я люблю пить виски в чрезвычайных ситуациях и обычно не пью его в компании.       — У тебя нет джина?       Он ухмыляется.       — Нет, Драко. У меня нет джина. На случай, если ты не заметил, я не сумасшедшая шестидесятилетняя кошатница.       В любых других обстоятельствах его замечание отвлекло бы меня. Мы, вероятно, потратили бы с десяток минут, критикуя плохой вкус друг друга в алкоголе и споря о том, кто из нас больше всего похож на безумную кошатницу. Но не сегодня. Я беру стакан и опрокидываю его содержимое, сразу же протягивая руку для добавки.       Когда Гарри наливает мне, я начинаю ходить туда-сюда по маленькой гостиной со стаканом в руке. Он дает мне время, но в конце концов встает, хватает за руку и тащит к дивану. Его пальцы касаются выцветшего пятна Темной Метки, но он не упоминает о ней.       — Ты меня утомляешь, — говорит он со слабой улыбкой. — Сядь и скажи, что случилось.       Я занимаю место рядом с ним, присаживаясь на самый краешек дивана, но продолжаю молчать. Я понятия не имею, с чего начать — и хочу ли этого вообще. Два стакана спустя, алкоголь проникает в кровь, притупляя чувства и замедляя бег мыслей, и ему, наконец, удается вытянуть из меня хоть что-то.       — Астория хочет ребенка, — вздыхаю я, откидываясь на диванные подушки и уставившись в потолок.       — А ты не готов? — догадывается он.       — Не совсем. — Я говорю слегка невнятно, слова перетекают друг в друга, едва срываясь с моих губ, но внезапно становится очень важным заставить его понять. — Не уверен, что буду готов когда-нибудь вообще.       Краем глаза я вижу, как он кивает, но молчит, давая возможность сказать больше. Я подозреваю, что он научился этому трюку у меня.       — Учитывая все, что произошло во время войны, я не могу не задаться вопросом, может быть, было бы лучше, если бы кровная линия моей семьи просто… вымерла. — Не знаю, почему говорю это. Я никогда никому об этом не рассказывал.       — Возможно, со временем ты изменишь свое мнение? — предполагает он.       Я решительно качаю головой.       — Все гораздо сложнее. Мы пытались сделать это уже… ох, почти два года… И это чертова катастрофа, потому что я не могу… потому что я… — я замолкаю. Просто не могу этого сказать.       — Потому что ты гей, — как ни в чем не бывало заканчивает Гарри.       Последовавшая за этим тишина — одно из самых неуютных мгновений, что я когда-либо испытывал. Я открываю рот, чтобы начать отрицать, но слова испаряются на корню, и в итоге я просто пялюсь на него. Меня захлестывает такая сильная волна адреналина, что перед глазами все расплывается. Говорят, что, если у тебя так кружится голова, то самое лучшее, что ты можешь сделать, — это зажать ее между коленей, но это кажется ужасно неуместным. Вместо этого я так крепко сжимаю свой стакан, что удивляюсь, как он не треснул.       — Я люблю ее, — говорю я, морщась, — настолько оборонительно это звучит.       — Я знаю, — кивает он. — Ты любишь ее… но по-другому.       Он попал в самую точку и снова лишил меня дара речи. Тошнотворное чувство, которое бурлит у меня под ложечкой, пробирается к горлу, неприятно оседая за кадыком.       Он ждет с большим терпением — я никогда не подозревал, что он на такое способен.       — Да, — соглашаюсь я в конце концов. — По-другому.       Я пристально смотрю на свой пустой стакан. Не могу смотреть на него. Только произнеся эти слова, я хочу забрать их обратно — выхватить из воздуха, запихнуть в рот и проглотить, — но уже слишком поздно.       Тепло его пальцев на тыльной стороне моей ладони застает меня врасплох, и я сильно вздрагиваю. Стакан выскальзывает из пальцев и со звоном падает на пол. Я крепко сжимая ладонями свои колени, пока Гарри приводит все в порядок. А отважившись, наконец, посмотреть на него, я сразу же попадаю в его пристальный взгляд. Он изучает меня, как на дикое животное, очевидно, взвешивая, насколько вероятен мой побег.       — Мне знакомо это чувство, — тихо говорит он, не отрывая взгляда. — Я чувствовал то же самое к Джинни, — он делает паузу, будто раздумывая, стоит ли рассказывать еще что-нибудь. Я продолжаю молчать — и так уже сказал слишком много. Желание поделиться в конечном счете перевешивает опасения. — Я безумно любил ее; она была одной из моих лучших подруг. Я бы бросился за нее под Авада Кедавру. Но этого было недостаточно. Я чувствовал, что лгу ей, — и я на самом деле лгал. Я держал ее за руку, а сам пялился на какого-нибудь парня. Я не мог остановиться. И секс был просто… неловким. — Он краснеет, когда упоминает секс. Насыщенный темно-розовый румянец равномерно ложится на его скулы. Это невероятно привлекательно, не сравнится с красными пятнами, которые, без сомнения, расцвели сейчас на мне.       Гнев вспыхивает тут же, и самозащита срабатывает с опозданием на десять минут.       — Я бы предпочел, чтобы ты не сравнивал ваши неловкие подростковые отношения с моими восемью годами брака, — холодно обрываю я и немедленно сожалею об этом.       Он отодвигается, уязвленный.       — Извини. Я не имел в виду ничего плохого.       — Все в порядке. Просто наши ситуации не одинаковые.       Мы погружаемся в неловкое молчание. Гарри наливает еще по стакану; бутылка уже почти пуста.       — Могу я задать тебе личный вопрос? — спрашивает он. Я знаю, что он спросит, еще до того, как слова слетают с его губ. — Почему ты женился?       — Ты поверишь, если я скажу, что в глубине души я старомодный романтик? — ухмыляюсь я.       — Ни на секунду.       Я вздыхаю.       — Так и думал.       Он снова подается ко мне, пристально вглядываясь в лицо. Его зрачки такие широкие, что почти закрывают зеленую радужку. Это тревожно и завораживающе одновременно. Я подавляю желание снова наброситься на него и делаю глубокий вдох.       — Когда я выпустился из Хогвартса, у меня были проблемы с поиском работы. Мои оценки были идеальными, но прошлое… ну, ты можешь себе представить. Мы с Асторией были очень близки — лучшие друзья, — и ей пришла в голову идея пожениться, чтобы улучшить мое социальное положение. Ее семья была достаточно умна, чтобы не ввязываться в войну, так что Гринграссы вышли из нее относительно невредимыми.       Он выглядит непонимающим; на его лице застыло знакомое хмурое выражение, слегка преувеличенное алкоголем. Он ничего не говорит, поэтому я продолжаю.       — В каком-то смысле это сработало. Недостаточно, чтобы кто-то нанял меня на работу, но нам удалось заключить договор аренды моего магазина при условии, что он будет оформлен на Асторию. Мы думали об этом, как о краткосрочной мере, пока все не уляжется настолько, чтобы я смог повторно подать заявку на обучение на Невыразимца, но этому не суждено было сбыться. Что касается брака, мы пришли к выводу, что ладим лучше, чем большинство «настоящих» пар, поэтому решили сделать все как надо. — Я пожимаю плечами. — Это было около семи лет назад.       Он смотрит на меня так, словно я несу какую-то чушь.       — Подожди, вы даже не встречались, когда поженились?       Я качаю головой.       — Не в традиционном смысле. Это случилось потом.       Он продолжает смотреть на меня. Я, конечно, знаю, что он пьян, но мою историю не так уж сложно понять.       — Разве это не слишком большое обязательство, если вы не влюблены? — наконец, выдает он.       И как только у меня получается сдержать смех от его наивности.       — Люди женятся по разным причинам, Гарри. И, как я уже сказал, любовь пришла позже.       — Но еще ты сказал, что любишь ее по-другому.       Черт. Я правда так сказал. Зачем я ему это сказал?       Он хмурится.       — Ты не можешь оставаться женатым на ней, если ты гей. Это несправедливо по отношению к вам обоим.       — Все не так просто.       — Все вот так просто. — Он выпячивает челюсть, как наглый подросток.       Пузырь разочарования раздувается в моей груди. Он не понимает.       — Нет, это вовсе не так. От меня этого… ждут… и я должен оправдать эти ожидания! Астория, мои родители, они хотят…       В нем тоже вспыхивает гнев — он обрывает меня голосом холодным и острым, как лезвие ножа.       — Но чего ты хочешь, Драко?       Тебя, кричит мой разум. Я осушаю стакан и ставлю его на кофейный столик.       — Всего, что облегчает жизнь, — слова звучат пусто и совершенно неубедительно.       Гарри долго смотрит на меня, затем поднимается с дивана и, пошатываясь, уходит через открытую дверь. Он снова появляется в дверном проеме через несколько секунд и бросает в меня лоскутное одеяло.       — Поспи немного. И даже не думай аппарировать — ты слишком пьян и точно расщепишь себе что-нибудь.       Куда, по его мнению, я должен идти в такой час, пьяный и одетый в его нелепую пижаму? Я ложусь на диван и натягиваю на себя одеяло. Как и пижама, оно слегка пахнет Гарри.       Он замирает, держа руку на выключателе.       — Ты помнишь речь Дамблдора в конце четвертого курса? — спрашивает он.       Я качаю головой. Конечно, не помню. Я не заискивал перед ним, цепляясь за каждое его слово; я не чертов гриффиндорец.       — Он говорил о выборе между тем, что легко, и тем, что правильно. Выбор есть всегда, Драко.       Я хочу спросить, что он имеет в виду, но слишком устал и слишком пьян, а диван оказывается невероятно удобным.       Он щелкает выключателем, и меня окутывает темнота. Я закрываю глаза и начинаю засыпать, отчаянно пытаясь не думать о том, как неловко будет утром.

~*~*~*~

      Я просыпаюсь в одиночестве, уткнувшись лицом в подушки на диване. Они мягкие и теплые, а тонкий намек на похмелье коротко тюкает в виски, от чего двигаться хочется еще меньше. У меня пересохло во рту и потрескались губы. А дыхание, уверен, пахнет Настойкой растопырника.       Я смутно вспоминаю, что прошлой ночью выставил себя полным идиотом, но отодвигаю эти мысли на задний план. Я не готов думать об этом.       Я поднимаюсь с дивана и оглядываю комнату. Даже при дневном свете в гостиной Гарри уютно. Вся мебель разномастная, а картины на стенах висят кривовато, но я чувствую прилив тепла, когда осматриваюсь здесь. Именно этого я и ожидал от Гарри.       На кофейном столике стоит Флэт Уайт, окруженный характерным блеском Согревающего заклинания. Он налил его в гриффиндорски-красную чашку, гад. Под блюдцем записка, написанная его фирменным неряшливым почерком:

Драко, Я все утро гуляю с Панси. Я не хотел тебя будить — кажется, тебе нужно как следует выспаться. Гарри P.S. С днем рождения! Твои подарки на кухне. P.P.S. Зелья от похмелья в аптечке.

      Постскриптум застает меня врасплох; из-за довольно смазанных событий прошлой ночи и тумана в голове утром я совершенно забыл о своем дне рождения. Полагаю, это признак старения.       На секунду я испытываю искушение броситься прямиком на кухню — избалованный ребенок во мне никогда не мог устоять перед подарками, — но потом в голове вдруг начинает особенно неприятно пульсировать, что вынуждает меня пересмотреть свои приоритеты. Я тащусь в ванную и открываю аптечку в поисках обещанного зелья от похмелья. Требуется пара минут, чтобы найти хоть одно — зелья спрятаны в самом конце за бесчисленными бутылками Сна Без Сновидений, — поэтому к тому времени, когда я, наконец, откупориваю фиал, голова так пухнет, будто меня растоптало стадо взрывопотамов.       К счастью, Гарри не экономит на качестве лечебных зелий — все прекрасно работает. Прохладное свежее ощущение омывает ноющую голову изнутри, сметая боль и очищая разум, а потом распространяется вниз, чтобы успокоить бурлящий желудок. Несколько мгновений я наслаждаюсь облегчением, но этого недостаточно. Похмелье, может, и прошло, но я чувствую себя отвратительно и почти наверняка воняю, как заядлый алкоголик. Я не могу вернуться домой к Астории в таком виде.       Я оглядываю комнату и замечаю мягкое белое полотенце, которым пользовался прошлой ночью, аккуратно сложенное на бортике ванны. Если это не знак, то я не знаю, что это.       Я не тороплюсь в душе, тая под успокаивающими ощущениями теплой воды, омывающей кожу, и наслаждаясь пьянящим ароматом шампуня Гарри. Меня почти подмывает подрочить, но я сопротивляюсь; это было бы крайне неуместно. Когда я, наконец, вылезаю из душа, окутанный облаком пара, кончики пальцев слегка сморщены, и я чувствую себя гораздо более по-человечески. Я вытираюсь и оборачиваю полотенце вокруг талии; кажется неправильным снова надевать пижаму Гарри, да и вряд ли кто-нибудь меня увидит.       Моя вчерашняя одежда висит на крючке с внутренней стороны двери, но она ужасно мятая. Я проклинаю себя за то, что в спешке забыл палочку, когда убегал из дома; если бы она была, можно было бы в мгновение ока привести вещи в порядок.       Я возвращаюсь в гостиную, чтобы забрать кофе, а потом ищу кухню. Не то чтобы прям ищу — у Гарри маленькая квартира, и, кроме спальни, есть только две двери, которые я еще не открывал. Первая ведет в кладовку, которая забита так плотно, что я могу только предположить, что содержимое удерживается с помощью магии. Я осторожно закрываю ее и направляюсь ко второй двери. Кухня очень похожа на гостиную: уютная и обжитая. Я намеревался пройтись по ней, осмотреться как следует и, возможно, даже позавтракать, но самоконтроль истлевает, когда я вижу подарки на кухонном столе.       Их два: маленькая коробочка и большая мягкая упаковка. Изумрудно-зеленая оберточная бумага местами помята и покоцана; выглядит так, будто их упаковывали в спешке или, возможно, будто Гарри был очень взволнован перспективой подарить их мне.       Сначала я открываю маленький подарок. Это целая коробка моих любимых Бискотто. Я снимаю крышку, и оказывается, что половина из них с обычной для меня вишней, но остальные совершенно разных вкусов, каждый из которых со всей тщательностью подписан. Я выбираю одно наугад — клюквенно-фисташковый, макаю печенье в кофе и откусываю. Тут же делаю мысленную заметку почаще пробовать что-то новое, потому что это так же вкусно, как и с вишней.       Вторая упаковка неожиданно тяжела, и на ощупь подарок кажется чем-то тканевым. От закравшегося подозрения у меня скручивает живот. Ну конечно же, это не?.. Я разрываю упаковочную бумагу и громко смеюсь. Это оно, черт возьми, и есть. Гарри купил мне джинсы.       Я разворачиваю их и держу перед собой. Того же бренда, что и те, что носит Гарри — я узнаю по логотипу на заднем кармане, — но, видимо, он делал для меня более осознанный выбор, потому что они без дыр на коленях. Джинсовая ткань темно-синего, почти черного цвета и жесткая на ощупь.       Если бы Гарри был здесь, я бы сделал вид, что даже не собираюсь их примерять. Я бы велел ему вернуть их, потому что я не буду носить нечто настолько неряшливое, и спросил бы, о чем, черт возьми, он думал. Конечно, в конце концов я бы сдался. Но его здесь нет, так что нет и смысла притворяться, что я не хочу проверить, как они будут на мне смотреться. Я распускаю полотенце, и оно падает на пол, а я влезаю в джинсы, натягивая их на бедра и голую задницу. Я не горю желанием стать диверсантом — однако, кажется, эта возможная случайность так и ждет своего часа, если вы спросите меня, — но сегодня у меня нет большого выбора. Я не надену вчерашние боксеры под подарок на день рождения. Я осторожно застегиваю молнию и с удивлением смотрю на свои ноги. Джинсы, безусловно, мне подходят.       Я возвращаюсь в гостиную в поисках зеркала. Зеркало в ванной слишком высоко, но, возможно, в спальне есть зеркало в полный рост…       Бродя по квартире, я не могу не заметить, насколько приятна на ощупь джинсовая ткань; джинсы вообще удобнее, чем любая пара брюк, которые у меня когда-либо были. Я переступаю порог спальни Гарри и с удовольствием вижу зеркало в полный рост в дальнем углу.       Я пересекаю комнату и останавливаюсь перед ним, рассматривая свое отражение с ног до головы. Джинсы сидят идеально — они облегающие, но не выглядят непристойно и красиво подчеркивают мои длинные ноги. Я оборачиваюсь и оглядываюсь через плечо: задница выглядит чертовски горячо. Я ошеломлен тем, насколько они мне нравятся, и я не могу поверить, что Гарри выбрал их — Гарри, чье чувство стиля — полная катастрофа, выбрал мне что-то настолько ладное и сексуальное.       Когда мне удается оторвать взгляд от себя через несколько минут, я медленно верчусь вокруг своей оси, рассматривая спальню Гарри. Кровать огромная и выглядит очень удобной, хотя, видимо, утром Гарри заправлял ее в спешке — подушки смяты, а одеяло небрежно наброшено на матрас. Над изголовьем огромная картина с изображением замка, и я с ужасом понимаю, что это Хогвартс.       Будильник на прикроватном столике показывает половину одиннадцатого. По моим подсчетам, Гарри вернется нескоро. Мне приходит в голову прескверная мысль: это прекрасная возможность как следует осмотреть квартиру. Я игнорирую чувство вины, шевелящееся в глубине сознания: я прекрасно знаю, что рыскать по чужому дому в отсутствие хозяина ужасно некультурно, но я никогда не брался утверждать, что я высокоморален, а сейчас может быть мой единственный шанс.       Я перехожу из комнаты в комнату, поднимая все подряд в руки и открывая ящики. Изучаю каждую фотографию, как волшебную, так и магловскую, в поисках прошлых и настоящих любовников, незнакомых друзей или дальних членов семьи. Но нахожу немногое: почти все фотографии со школьными друзьями, а редкие магловские снимки с персоналом из Coffee Pot.       Быстрый осмотр кухни показывает на удивление хорошо набитый холодильник, а вот в гостиной вообще нет ничего неожиданного. Сам Гарри — открытая книга, и его квартира почти такая же. Но вот, когда я возвращаюсь в спальню, все принимает интересный оборот.       В гардеробе, наряду с добровольной практически униформой Гарри, состоящей из поношенных футболок и джинсов, есть несколько очень красивых рубашек, элегантный смокинг и, что самое интересное, не менее трех вечерних мантий. Три мантии кажутся излишеством для того, кто едва ступил в Волшебный Лондон за полдесятилетия, даже по моим стандартам.       Находятся и несколько других сюрпризов — на книжной полке у задней стенки стоит несколько моих любимых романов, а быстро заглянув под кровать, я обнаруживаю пару непристойных журналов, которые явно рассчитаны на гомосексуального зрителя, — но из всего, что я нахожу во время незаконного обхода квартиры, дар речи я теряю из-за предмета в самой глубине прикроватной тумбочки.       В ближайшие месяцы, если я когда-нибудь задам себе вопрос, когда мой интерес к Гарри пересек все границы, где была точка невозврата, ответ, безусловно, будет таким: в день, когда я узнал, что он хранит смазку в прикроватной тумбе. Я беру ее, чтобы рассмотреть поближе. Я опьянен мыслью об этом; мое сознание требует знать, использует он ее на других мужчинах или — член дергается под тканью джинсов — на себе. Мерлин.       Я бы никогда не подумал, что начну свой тридцатый день рождения, стоя в спальне Гарри Поттера с открытым ртом, без рубашки и сжимая в руках наполовину использованный флакон лубриканта. Чудно все оборачивается; забавно-чудно это или странно-чудно, я не совсем уверен. Возможно, и то, и другое.       Я отщелкиваю крышку и осторожно сжимаю стенки флакона. Появляется капля прозрачной жидкости, и я зачарованно смахиваю ее указательным пальцем. Она ощущается как бархат, и это приводит меня в чувство. Я поспешно вытираю палец об одеяло, возвращаю смазку на место и захлопываю ящик намного сильнее, чем требуется. Какое-то движение сбоку привлекает мое внимание, и я поворачиваюсь лицом к своему отражению в зеркале в полный рост. Джинсы и правда выглядят великолепно.       Я осторожно подхожу к зеркалу, смотрю себе прямо в глаза и делаю глубокий вдох.       — Ты гей. Квир. Голубой. Ты хренов идиот.       Резкие слова кажутся крайне странными на языке; незнакомые, неловкие… но честные. Интересно, как долго это вертелось у меня на языке. Это совсем не смешно, но я смеюсь над своим отражением; слабак, затаивший дыхание. Глаза начинает щипать, горло сжимается, и из меня вырывается резкий всхлип. Горячие слезы текут по щекам, застав меня врасплох. Обычно я никогда не плачу.       С одной стороны, в этом нет ничего нового. Если быть честным с самим собой, я понял это еще в раннем подростковом возрасте. Но даже несмотря на это, я никогда раньше не произносил такое вслух. Просто знать и озвучивать — разные вещи.       Мне требуется почти десять минут, чтобы успокоиться, и даже тогда я чувствую, что могу снова сломаться в любой момент.       Квартира Гарри внезапно кажется гнетущей. Я возвращаюсь в ванную, надеваю мятую белую рубашку и складываю остальную одежду в аккуратный сверток.       Мысль о возвращении домой почти невыносима в свете утренних событий, но полдень быстро приближается, и я больше не могу это откладывать.       Я крадучись спускаюсь по лестнице в своих новых джинсах и вчерашней мятой рубашке и направляюсь ко входной двери. И натыкаюсь на активированную надежную защиту. Будь у меня палочка и будь это чей-то другой дом, я бы попытался распутать защитное заклинание, но я помню, что Гарри проходил обучение в Аврорате. Полагаю, у его защитных заклинаний на доме будет несколько неприятных сюрпризов.       С большой неохотой я протискиваюсь в дверь слева. Она выводит меня прямиком за стойку Coffee Pot. Яркий солнечный свет льется через большие окна. Кофейня переполнена людьми, и я точно знаю, как все выглядит.       Матильда развязно ухмыляется, когда я прохожу мимо. Она открывает рот, чтобы заговорить, но я обрываю ее.       — Не начинай, — рычу я, целеустремленно прохожу через кофейню и выхожу в открытую дверь, моргая и щурясь от яркого солнечного света.