Четыре сезона

      Сентябрь незаметно перетекает в октябрь, все сокращающиеся дни ползут в розоватой дымке. Солнце встает все позже и позже, а когда, наконец, наступает день, бледно-голубое небо выглядит настолько хрупким, будто вот-вот разобьется.       Приближается Хэллоуин, и пугающая вторая годовщина желания Астории создать семью бесцеремонно наступает и так же проходит. Хотя мы никогда не обсуждаем это и больше не пытаемся активно воплотить в жизнь, оно всегда здесь: горный тролль в комнате. Однажды утром я спускаюсь к завтраку и нахожу на кухонном столе брошюру. «Департамент фертильности и планирования семьи Святого Мунго», — гласит надпись над стоковой фотографией улыбающейся пары с ребенком на руках. Я бросаю в нее быстрое заклинание и специально оставляю пепел, чтобы Астория его увидела.       Я начинаю задерживаться на работе каждый вечер. Полагаю, это можно назвать «прячусь». Я ловлю себя на мысли о том, что надеюсь, что Астория уснет до того, как я приду домой. Она абсолютно точно понимает, что я делаю, но не заговаривает об этом.       Но самое трудное — отсутствие Гарри. Я не видел его с той катастрофической ночи в его квартире, и удивительно, насколько бездонную дыру он оставил в моей жизни. Конечно, у меня есть другие друзья, но это не то же самое. Мой круг общения слишком слизеринский; как бы мне ни хотелось кому-то открыться, я не могу доверять никому из них, ведь у каждого могут быть скрытые мотивы. Часть меня даже хочет увидеться с Грейнджер — она кажется способной дать хороший совет, — но она подруга Гарри, а не моя, поэтому я никуда не иду.       Вместо этого я хороню себя под горой сломанных артефактов, возвращаясь к воспоминаниям о том, что мы с Гарри делали так часто, что если бы кто-то неосторожный использовал Легилименцию, он, скорее всего, отправил бы меня в путешествие в один конец в палату Януса Тики.       Каждый раз, когда я слышу скрип двери магазина, сердце подскакивает к горлу, и я вскидываю голову в поисках знакомого птичьего гнезда на месте чернильно-черных волос. Но это не он.

~*~*~*~

      Я заканчиваю завтракать в на редкость свободное утро, когда со стороны парадного крыльца раздается громкий голос Панси, такой пронзительный, что сначала я уверен, что она волшебным образом усиливает его.       — Драко Абраксас Люциус Малфой, впусти меня сию же секунду!       Я неохотно откладываю ложку и на цыпочках иду по коридору, пока не оказываюсь у входной двери. Я не предпринимаю попыток впустить ее, хотя надежды победить Панси в битве силы воли у меня и в помине нет. Я должен был понимать, что до этого дойдет: я неделями игнорировал ее сов. Полагаю, нужно быть благодарным, что она решила нанести мне визит, пока Астория на работе.       — Как ты смеешь заставлять ждать беременную женщину на таком холоде?       Она вытягивает слово «беременную», чтобы все соседи услышали, манипулятивная она сука. Уже могу представить, как она хватается за живот, возможно, даже тяжело прислоняется к стене, демонстрируя слабость. На месте соседей я бы не пропустил такое.       Я делаю глубокий вдох. Нет смысла игнорировать ее — она явно не собирается сдаваться. Естественно, режим девицы в беде работает на полную, когда я открываю дверь.       — Заходи, — рычу я сквозь стиснутые зубы, отступая в сторону, чтобы впустить ее.       Когда я закрываю за ней дверь, она перестает притворяться.       — Что, блять, происходит между тобой и Гарри? — рычит она.       Я веду ее в гостиную в тишине, которая только усиливает ее ярость.       — Он в кошмарном состоянии, Драко. До запуска Ascendio меньше двух месяцев, а мой звездный клиент — и хороший друг — куксится, как чертов дементор. Я дала себе слово, что оставлю вас двоих самих копаться в своей песочнице, но вы, очевидно, не разберетесь с этим самостоятельно, а у меня кончилось терпение. Что, черт возьми, ты наделал?       — Я не понимаю, о чем ты, — фыркаю я.       Она подходит ко мне и резко тычет в грудь очень острым ногтем.       — Не играй со мной, Драко Малфой.       Я поднимаю бровь.       — Если Гарри что-то беспокоит, не лучше ли спросить его об этом? Я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне.       Она кладет руки на бедра и смотрит на меня с такой наглостью, что я почти ожидаю, что она топнет ногой.       — Ты правда думаешь, что я настолько тупая? Мы все видели, как вы смотрите друг на друга. Даже Тео заметил!       Черт. Тео — наименее наблюдательный человек, которого я когда-либо встречал, когда дело доходит до социальных ситуаций. Если даже он заметил, все, видимо, было совершенно очевидно. Я явно выгляжу встревоженным; ее гнев заметно рассеивается, пока она наблюдает за мной. Она тяжело вздыхает, а когда продолжает, ее голос звучит намного мягче:       — Я всегда считала, что ты придешь и поговоришь со мной. Я имею в виду о твоих предпочтениях.       — С каких это пор мы говорим о таких вещах? — усмехаюсь я, отбрасывая все притворное непонимание.       Она пожимает плечами.       — Все когда-нибудь бывает в первый раз. Я была убеждена, что ты камингаутнешься на шестом курсе, но потом все пошло по одному месту из-за войны… а когда мир снова начал вращаться, вы с Асторией внезапно стали парой. — Ее тон становится кислым при упоминании Астории, и я вспыхиваю.       — Оставь Асторию в покое, — огрызаюсь я. — Она тебе не нравится, никогда не нравилась, и это нормально, но я не потерплю, чтобы ты так о ней говорила при мне.       — Симпатия не имеет к этому никакого отношения, и ты это знаешь. Да и дело даже не в том, что она мне не нравится. Я просто не хотела узнавать ее лучше. Я полагала, что ты достаточно скоро бросишь ее… возможно, чтобы сбежать с крепким квиддичным жеребцом.       Я чуть не задыхаюсь от ее наглости. Я был так уверен, что держал все в строжайшем секрете, но даже так Панси была в курсе. Когда становится ясно, что я не собираюсь оспаривать ее слова, она продолжает:       — Но ты не бросил ее. Ты женился на ней, и я просто не могла этого понять. Никто из нас не мог. Сначала я решила, что, возможно, у вас какая-то договоренность. Знаешь: пожениться, родить наследника, а затем полюбовно расстаться. Но вот они вы, столько лет спустя, без детей, но все еще женаты.       Она смотрит на меня умоляюще, но я по-прежнему ничего не говорю.       — А потом появляется Гарри, и я замечаю, как вы отвратительно флиртуете друг с другом, что на это едва можно смотреть… а ты все еще женат на ней.       Я неловко переминаюсь с ноги на ногу. Я никогда не думал о развитии моих отношений с Гарри как о влюбленности; никогда не формулировал свои чувства в таком ключе. Однако после слов Панси очевидно, что она права. Только я мог влюбиться и даже не осознать этого.       Я громко прочищаю горло.       — Я не уверен, что создало у тебя впечатление, что мои отношения с Гарри — это что-то более, чем платоническая дружба.       Хмурый взгляд Панси становится мятежным. Она постукивает себя по виску в преувеличенном жесте глубокой задумчивости и тут же взрывается.       — Хм, дай подумать. Как насчет того, как вы двое освещаете целую гребаную комнату, когда находитесь в ней вместе? Или того, что он делает тебя счастливее, чем я когда-либо видела? Или того, что вы заживо пожираете друг друга глазами, как пара подростков? Выбирай сам! Ты можешь пытаться отрицать это сколько угодно, но в итоге что-то произойдет и…       Она резко замолкает на полуслове, расширяя глаза.       — Драко, между вами что-то произошло?       Воспоминание о его скользком языке возвращается ко мне в мгновение ока. Жар обжигает кожу: я чувствую, как предательский румянец распространяется от своего источника в центре груди. Он поднимается на дюйм вверх по шее, широкой кистью смазывает щеки, а потом покрывает кончики ушей, и я совершенно бессилен остановить это.       — О, блять. Произошло, да? Вот, из-за чего все это. — Выражение ее лица далеко от обычного самодовольства, которое появляется, когда она доказывает свою правоту; она выглядит ошеломленной.       — Это не твое дело, — шиплю я, все еще пылая щеками.       Она пожимает плечами.       — Нет, возможно, нет. Однако это дело Астории, а произошедшее не кажется особенно справедливым по отношению к ней.       — Не пытайся притворяться, что тебе небезразличны чувства Астории.       Панси невозмутимо выгибает бровь.       — Я всего лишь говорю, что, если бы тебе было на нее не наплевать, ты бы перестал так ее унижать. Никто такого не заслуживает.       Я мог бы отбрить такой аргумент, если бы Гарри использовал его; он архетипичный золотой гриффиндорец, конечно, его этические стандарты будут смехотворно высокими. А когда такое идет от Панси… ее мораль крайне гибкая. Знакомый холодок вины пробегает по венам, и я примерзаю к месту.       — Подумай об этом, хорошо? — Она наклоняется и целует меня в щеку, замирает, приблизив свое лицо к моему, чтобы прошептать на ухо: — И хоть раз в жизни не будь таким гребаным трусом.       Прежде чем я успеваю ответить, она устремляется ко входной двери, а стук ее высоких каблуков эхом отдается в коридоре.

~*~*~*~

      Я не смыкаю глаз ночью после визита Панси. Часы ползут мучительно медленно, и я лежу без сна, прислушиваясь к ровному дыханию Астории, в то время как внутри бесконечным циклом крутится слово «Трус». Когда, наконец, наступает утро, я встаю с кровати, надеваю простую белую рубашку и джинсы, которые купил мне Гарри, и выхожу за дверь, пока не передумал.       Когда я появляюсь около Coffee Pot, все еще смехотворно рано — настолько рано, что обычная для часа пик толпа только начинает собираться, и почти все столики пусты.       Матильда стоит спиной к стойке, настраивая кофемашину, и принимает мой заказ, не оборачиваясь.       — Имя? — рассеянно спрашивает она, возясь с фильтром.       — Рэй.       Она поворачивается ко мне лицом и тут же расплывается в широкой улыбке.       — О, слава тебе боже, черт возьми! Гарри стал таким ворчливым с тех пор, как ты перестал появляться.       Я сдерживаю улыбку.       — Серьезно?       Она горячо кивает.       — Боже, да. Ты здесь, чтобы поцеловаться с ним и помириться?       — Эм…       Она не ждет ответа, тут же просовывает голову за дверь в коридор под квартирой Гарри и зовет его так громко, что несколько посетителей дергаются на своих местах. Она едва ли дает им хоть секунду, чтобы прийти в себя, когда снова начинает голосить:       — ЭЙ, ГАРРИ! ТУТ РЭЙ ПРИШЕЛ К ТЕБЕ!       Она поворачивается ко мне и понижает голос.       — Я неделями твердила ему просто пойти и увидеться с тобой — что бы он ни натворил, нужно просто извиниться и разобраться во всем. Но он такой упрямый, я не…       Она резко замолкает, когда Гарри врывается в дверь позади нее. Кажется, я помешал ему принять душ: очки слегка запотевшие, а волосы мокрые, струйки воды стекают по шее, затемняя вырез потрепанной футболки.       — Привет, — сияет он.       — Привет. — Я заставляю себя говорить ровно. — Хочешь поболтать, пока я пью Флэт Уайт?       — С тобой? Всегда.

~*~*~*~

      На первый взгляд, мое решение навестить Гарри оправдывает себя. Мы возрождаем нашу дружбу с того момента, на котором прекратили ее, и возвращаемся к привычной рутине утреннего кофе в пятницу, как будто и не избегали друг друга большую часть шести недель.       Однако под красивой внешней картинкой наши отношения ошеломляюще отличаются от того, что было прежде. Как бы мы ни старались притворяться, что ничего не изменилось, между нами разверзлась пропасть, и, кажется, ее невозможно преодолеть. Случайные прикосновения Гарри, те короткие знаки привязанности, к которым я так привык, — игривые подталкивания, объятия, случайный резкий тычок в ребра — все это прекратилось. Я удивлен тому, как сильно скучаю по ним.       Мы продолжаем проводить время с друзьями друг друга, но это уже не то же самое. Гарри начинает избегать любых мероприятий, на которых присутствует Астория, а добродушные препирательства, которые нам так нравились, почти исчезают.       Разговоры о личном тоже претерпели изменения. Мы так осторожны друг с другом, так тщательно избегаем любых потенциально деликатных тем, что время, проведенное наедине с Гарри, начинает казаться таким же психологически утомительным, как и игра в шахматы.       Поскольку дискуссии о сексуальности основательно запретная тема, Ascendio становится просто «благотворительностью», и Гарри решительно избегает разговоров о своих целях, предпочитая вместо этого сосредоточиться на предстоящем запуске. Панси каким-то образом убедила его согласиться на торжественное открытие на Рождественском балу Министерства двадцать третьего декабря. Я отчаянно надеюсь, что он пригласит меня, но текут недели, а он не предлагает мне пойти с ним. Я очень беспокоюсь о его причинах: он не приглашает меня, потому что не хочет, чтобы я чувствовал себя неловко, или потому что просто не хочет, чтобы я там присутствовал?       Время от времени я ищу огонь, который видел в глазах Гарри, когда он привел меня в свою квартиру в ту роковую ночь, но, видимо, он полностью потушен. Его лицо — закрытая книга, настолько плотно закрытая, что я не раз задаюсь вопросом, не использует ли он Окклюменцию против меня.       Что касается меня, я не могу смотреть на Гарри, не думая о том, что произошло между нами; о том, как он поставил меня на колени и открыл самое сильное удовольствие, которое я когда-либо знал, о том, как он разобрал меня на части своим умелым языком и собрал заново по-новому. Я разрываюсь между желанием вернуться назад во времени, чтобы предотвратить это, и жаждой набраться смелости попросить его сделать это снова.       Вся ситуация мучительна. Мы сжаты, как пружины: только вопрос времени, когда один из нас лопнет, и я в ужасе от возможных последствий.       Напряженность не ускользает от внимания наших друзей, раздражая моих и беспокоя его. Когда мы с Гарри возвращаемся в дом Грейнджер-Уизли на очередной вкусный ужин в начале декабря, я сбиваюсь со счета, сколько раз Гермиона спрашивает, все ли у нас в порядке. В конце визита мы аппарируем домой по отдельности. Гарри не предлагает выпить на ночь, намеком не приглашает меня к себе и уж точно вряд ли когда-либо снова положит свои босые ноги на мои колени. Лишь от одной мысли об этом я чувствую себя опустошенным и в итоге выпиваю полбутылки огневиски, хотя вечер и будний.       Когда я, наконец, добираюсь до кровати, я чуть не седею от страха, когда вижу проснувшуюся Асторию, которая сидит на постели и ждет меня. Она многозначительно спрашивает, хорошо ли я провел время с Гарри. Я вижу, что ей есть что сказать, но я слишком устал и пьян, поэтому только огрызаюсь на нее — пусть оставит меня в покое.

~*~*~*~

      Я просыпаюсь в пустой постели с раскалывающейся головой и такой сухостью во рту, как будто вчера ел помет Докси. Требуется несколько минут, чтобы набраться смелости и сесть, но, только сделав это, я тут же жалею. Пошатываясь, я иду в ванную и достаю из шкафчика зелье от похмелья — последнее. Предпочту не задумываться о последствиях. Облегчение захлестывает меня в тот момент, когда зелье скользит по горлу, сметая головную боль и грозящую подняться из желудка желчь. Я все еще ужасно обезвожен, но чувствую себя бесконечно лучше.       Когда я добираюсь до кухни, Астория стоит у окна, закутанная в свой теплый синий халат, и смотрит, как на улице падает снег. Это напоминает мне о наших поздних ночных занятиях в Хогвартсе. Она часто жаловалась, что в подземельях очень холодно, и заворачивалась в несколько слоев одеял, выкрикивая вопросы об использовании редких трав через складки ткани.       Я пересекаю комнату, направляясь к ней, внутренне шикая сам на себя, когда наступаю босыми ступнями на холодные каменные плиты. Я целую ее в лоб, касаясь губами линии волос.       — Прости за прошлую ночь.       — Не беспокойся об этом. — Она мягко отодвигается и указывает на стойку.       Там меня ждет кружка дымящегося черного кофе, а рядом с ней толстый красный конверт. Я беру его и смотрю на нее в замешательстве.       — Что это?       — Твой рождественский подарок. — Она улыбается, но это выглядит вымученно. Мы никогда не обмениваемся подарками раньше времени; мы всегда были солидарными в том, что предвкушение — часть веселья.       — До Рождества еще больше трех недель, — бормочу я, внезапно почувствовав себя неловко.       Она пожимает плечами.       — Я подумала, что тебе может понравиться пораньше. Открой.       Ее тон совершенно неправильный. Ужас скручивается в животе, и я испытываю сильнейшее желание просто разорвать конверт. Я не хочу знать, что в нем.       — Открой, — повторяет она.       Я неохотно просовываю палец под клапан и осторожно открываю конверт. Пачка документов внутри довольно увесиста, на первой странице кроваво-красная восковая печать. Я смотрю на плотный текст, пытаясь понять, о чем там написано.       «Истец… Астория Айрис Малфой… Ответчик… Драко Абраксас Люциус Малфой… касательно брака… настоящим требую расторжения…»       Слова плывут перед глазами. Я не могу разобрать.       — Это шутка? — в конце концов спрашиваю я.       Она выдавливает еще одну слабую улыбку.       — Это было бы не очень смешно.       — Ты хочешь развода? Что это за рождественский подарок? — громкость моего голоса возрастает с каждым слогом, и вот я почти что кричу. — Ну?! — требую я, когда мои слова встречают молчанием.       Когда она все-таки решает заговорить, мне приходится напрячь слух, чтобы разобрать ее слова.       — Драко… Я знаю.       Я открываю рот, чтобы спросить, что она знает, но она смотрит на меня так пронзительно, что слова пропадают, и я потерянно смотрю на нее. Непроизнесенное имя Гарри повисает между нами.       Я не могу дышать.       — Я не знаю, что сказать, — шепчу я.       Я провел так много времени, думая об этом моменте — страстно желая и страшась его в равной степени, — но тем не менее я совершенно не готов к окатившему меня страху, который впрыскивается в вены, потрясая до глубины души. У меня кружится голова. Я смутно осознаю, что вцепляюсь в столешницу так крепко, что костяшки пальцев белеют. Но я уверен, что, если отпущу стол, то попросту упаду на пол.       — Обычно, когда получают подарок, говорят «Спасибо», — отвечает она выверенно легким тоном, несмотря на то, что сама смахивает слезу.       — Спасибо, — скорее выдыхаю, чем произношу я; слово слетает с губ, как легкий ветерок, хотя мое молчаливое согласие с документами о разводе будет иметь последствия урагана.       — Все хорошо, — натянуто говорит она.       Я сокращаю короткое расстояние между нами и заключаю ее в крепкие объятия. Моя строгая, остроумная, замечательная жена. Она такая маленькая, что ее голова едва доходит до моей груди. Она обнимает меня за талию и крепко сжимает ладони, а ее слезы впитываются в мою пижаму.       — Все, чего я когда-либо хотела, это чтобы ты был счастлив, — шепчет она мне на грудь. — Ты не счастлив со мной… но можешь быть с ним.       Я не могу заставить себя отрицать это.       — Я никогда не хотел делать тебе больно, — задыхаясь, шепчу я.       — Я знаю, — фыркает она. — Со мной все будет в порядке. Я большая девочка. Хотя, думаю, будет справедливо сказать, что ты в большом долгу передо мной, потому что это не у тебя хватило смелости избавить нас обоих от страданий.       Я дрожу от смеха.       — Справедливо. — Я наклоняюсь, чтобы еще раз поцеловать ее в макушку.       — Я люблю тебя, — говорит она, глядя на меня заплаканными голубыми глазами.       — И я тебя тоже, — шепчу я абсолютно серьезно.       Мы стоим вместе у окна будто целую вечность, крепко прижимаясь друг к другу. А когда наконец отстраняемся, сад за домом покрыт тонким слоем снега.

~*~*~*~

      Я направляюсь в магазин в оцепенении, чувствуя, что малейшее дуновение ветра может разбить меня в щепки. Все перевернулось с ног на голову; даже праздничные рождественские огни кажутся размытыми, как миражи в утреннем тумане. На работе я пытаюсь отвлечься на починку протекающего Омута памяти. Лично я не вижу смысла в том, чтобы исправлять такое, — у меня есть много воспоминаний, которые я был бы рад потерять. Я так противен себе, что каждый проблеск моего отражения на серебристой поверхности вызывает сильную волну тошноты.       Я заставляю себя посмотреть правде в глаза. Стыд покалывает кожу, раскаленный и тяжелый, когда я смотрю на ублюдка, который посмел так сильно ранить Асторию.       — Ты чертов монстр, — шиплю я. — Посмотри, что ты устроил.       В дверь магазина громко стучат, и я дергаюсь так сильно, что чуть не валюсь со стула. Адреналин впрыскивается в вены, когда я поднимаю глаза и вижу улыбающееся лицо Гарри сквозь морозное стекло. Рука дрожит, когда я указываю палочкой на запертую ручку, чтобы впустить его.       Он врывается в дверь в вихре снежинок, держа по бумажному стаканчику в каждой руке в перчатках. В чернильно-черном беспорядке его волос совершенно белые снежинки.       В этот момент я его ненавижу.       Я ненавижу его с холодной яростью, о которой даже не подозревал, ненавижу его за то, что он ворвался в мою жизнь с утонченностью взрывопотама, за то, что перевернул все вверх ногами, за то, что осмелился появиться в моем магазине, как будто ничего не изменилось, когда на самом деле все изменилось и уже никогда не будет прежним.       Он шаркает ко мне, оставляя за собой мокрые следы.       — Ты не пришел на кофе, поэтому я подумал, что принесу его тебе.       Я беру чашку поменьше, не смея посмотреть ему в глаза. Я боюсь того, что он может увидеть в моих.       — Астория подарила мне рождественский подарок сегодня утром, — тихо делюсь я.       Он снимает перчатки и легко проводит пальцами по своим взъерошенным волосам.       — Да? Вот это ты даешь — требовать свой подарок на три недели раньше, избалованный ты ребенок. Что-то интересное?       Он настолько забывчив, что часть меня наслаждается осознанием того, что я собираюсь вернуть его на землю. Тем не менее, когда я открываю рот, чтобы заговорить, у меня щиплет глаза. Я яростно моргаю и делаю глоток кофе, отчаянно пытаясь вернуть себе остатки самообладания. Кофе невероятно горячий, обжигает язык и горло, растекаясь вплоть до желудка.       — Драко? — Он что-то понимает, потому что выглядит обеспокоенным.       — Развод. — Слово выходит дрожащим шепотом.       — Что?       — Она хочет, чтобы мы развелись, — повторяю я, растягивая каждый слог в попытке изобразить печально известную тягучесть Малфоев. Я почти справляюсь. Почти.       Краска сходит с лица Гарри так быстро и полностью, что меня охватывает абсурдное желание рассмеяться. Он достаточно бледен, чтобы сойти за Малфоя.       — Дерьмо.       Я киваю.       — Да. И правда дерьмо.       Он не спрашивает, почему моя жена хочет развестись; ему это и не нужно. Он понимает, что это из-за него. Он собирается сделать шаг ко мне, но передумывает.       — Ты в порядке?       Нет смысла лгать об этом.       — Не особенно, нет.       — Я могу что-нибудь сделать?       И вот Гарри уже впадет в приступ гриффиндорского благородства. Когда-то давно я бы высмеял его за это, а сейчас мне приходится схватиться за стол обеими руками, чтобы не встать и не обнять его.       — Думаю, будет лучше, если ты уйдешь.       Он кивает.       — Хорошо. Ну, ты знаешь, где меня найти, если я тебе понадоблюсь. — Он снова надевает перчатки. Будучи уже на полпути к двери, он поворачивается ко мне лицом, выглядя таким же потерянным, каким я себя чувствую. — Мне так жаль, Драко.       Я не уверен, сожалеет он о распаде моего брака или о роли, которую сам сыграл в этом, но это не имеет значения.       — Не так жаль, как мне.       Я подхожу к окну, потягивая кофе и наблюдая, как он уходит по снегу. На вкус так же идеально, как и первый кофе, который он приготовил для меня.

~*~*~*~

      Следующие две недели я провожу как в тумане. Вся ситуация кажется нереальной, как будто я могу проснуться в любой момент и обнаружить, что все вернулось на круги своя. Однако по мере того, как проходят дни, я вынужден признать, что этого не произойдет.       Дом в моем полном распоряжении. Я вернулся с работы вечером после того, как Астория отдала мне документы о разводе, и обнаружил на кухонном столе записку, в которой объявлялось, что она уехала навестить свою сестру Дафну в Берлин. В записке не было указано, как долго ее не будет, но, похоже, она планирует долгое путешествие, если судить по тому, что она забрала половину своего гардероба. Через несколько дней я замечаю, что она оставила свое обручальное кольцо на туалетном столике. Я снимаю свое и кладу рядом. Без него моя рука выглядит голой.       Мое и без того унылое настроение усугубляется тем, что я не видел Гарри с тех пор, как попросил его уйти из магазина. В моих наполовину сформировавшихся фантазиях я всегда представлял, как мы падаем в объятия друг друга в случае распада моего брака, но теперь я вижу, насколько это было наивно. Я отчаянно хочу увидеть его, но не знаю, что сказать. Я в ужасе от перспективы быть отвергнутым. Я решаю заказать ему рождественский подарок, хотя и не уверен, что в конечном итоге подарю его.       В середине первой недели ситуация значительно ухудшается. Пророк каким-то образом разнюхивает о разводе и, возможно, потому что эта неделя не богата на новости, или, возможно, потому что недавние переговоры Астории с Американским магическим конгрессом попали на первые полосы, решает проявить интерес к нашему расставанию. К счастью, в статьях очень мало деталей, но внимание прессы меня пугает. Уже довольно давно я не видел свое имя в газетах, и возрождение этой старой фразы «бывший Пожиратель Смерти» крайне пагубно.       Сначала я пытаюсь игнорировать это, бойкотируя коварную газетенку и доверяя Панси, — она скажет мне, если они опубликуют что-нибудь важное, но когда репортер появляется в магазине за интервью, я паникую. Я собираю самые неотложные сломанные артефакты и принимаю решение работать из дома до окончания Рождества. Работать за кухонным столом достаточно комфортно, но это никак не помогает преодолеть чувство изоляции.       Я провожу большинство вечеров в пустой комнате наверху — детской, которой никогда не было, — сидя в гнетущих объятиях кресла, тупо уставившись на пятно от виски на ковре и пытаясь отгородиться от бесконечной панихиды мыслей.       В целом, это неприятно, но терпимо.       В конце концов, я уже испытывал публичное унижение раньше. Я достаточно взрослый и достаточно сильный, чтобы встретить это лицом к лицу; встретить если не как старого друга, то уж точно как слегка раздражающего родственника.       Что касается родственников… мне пришлось заблокировать камин. Несмотря на жестокие насмешки моей матери и едва скрываемое презрение к Астории, оказывается, она ей даже нравилась. Она появилась в моей гостиной утром после первой статьи в Пророке, все еще в ночной рубашке, чтобы спросить, во что, черт возьми, я играю. Ну, она сказала не совсем так, но тем не менее это насторожило. Страшно подумать, что бы она сказала, если бы знала о Гарри. Когда она, наконец, ушла, я сразу же отправился в Департамент магического транспорта и попросил их заблокировать мой камин до дальнейшего уведомления.       Жаль, что я не могу сделать то же самое с входной дверью. Горстка журналистов и фотографов взяла на себя смелость разбить лагерь возле моего дома, отчаянно ища обрывки новой информации. Шум за входной дверью был непрекращающимся, поэтому, когда громкий стук эхом разносится по дому в середине утра вторника, я стискиваю зубы и игнорирую его.       Однако стук становится только громче, и в конце концов я врываюсь в коридор, готовый заколдовать наглеца до конца следующей неделе. Мои пальцы сжимаются вокруг дверной ручки, и я делаю вдох, готовый позволить всем почувствовать всю степень моего гнева, когда слышу знакомый голос.       — Драко? — Я слышу щелчок затвора камеры на заднем плане. — Драко, это Гарри. Не мог бы ты впустить меня, пожалуйста?       В животе все сжимается от странной смеси восторга и ужаса. Я не могу поверить, что он пришел ко мне домой. Я чуть приоткрываю дверь, и он проскальзывает внутрь, периодически освещаемый вспышками отчаявшихся фотографов.       Он одет в зимнее пальто, но оно распахнуто, открывая футболку с логотипом Ascendio. Когда он видит меня воочию, его лицо проясняется, но он выглядит уставшим и явно не бритым несколько дней — на подбородке густая щетина. Я слишком хорошо помню, как приятно ощущать ее касания на коже, и мне приходится сжать кулаки, чтобы не протянуть руку и не коснуться его.       — Как это вписывается в генеральный пиар-план Панси? — спрашиваю я, указывая на коридор, когда веду его на кухню.       Он смущенно пожимает плечами и смотрит себе под ноги.       — Эм…       Я качаю головой. Если и есть что-то, что Панси ненавидит, так это незапланированное внимание прессы, особенно в преддверии такого масштабного события, как запуск Ascendio.       — Она убьет тебя.       — Да, я знаю, — морщится он, тяжело опираясь на кухонную стойку. — Я уверен, что она придумает способ придать этому позитивный оттенок. Видит Бог, я плачу ей достаточно.       Это справедливое замечание, но я не позволю ему так легко сорваться с крючка: я знаю, что Панси попытается возложить на меня хотя бы половину вины.       — Верно, но ты должен был просто вызвать меня по камину. Или я мог бы прийти к тебе.       Он недоверчиво поднимает брови.       — Во-первых, ты прекрасно знаешь, что у меня нет подключения к камину в квартире. И, во-вторых, я пытался позвонить от Рона и Гермионы, но не смог. Что-то про временную блокировку.       — О, точно, — морщусь я. Совсем забыл об этом. — Мне пришлось закрыть решетку, чтобы держаться от мамы подальше.       — Резонно, — говорит он с тихим смешком.       В наступившей тишине выражение его лица становится серьезным.       — В общем… как ты?       — Я… — я хочу сказать, что со мной все в порядке, но слова застревают в горле. Я пытаюсь еще раз, более честно. — Я… как и следовало ожидать.       Он серьезно кивает, затем тянется за чайником. Я стою совершенно неподвижно, наблюдая, как он наполняет его и ставит кипятиться. Тревожно видеть, насколько по-домашнему он выглядит на моей кухне. Я помню его тщательно скрываемое волнение, когда он пришел сюда перед первой встречей с Панси. Он ловит мой взгляд и неуверенно улыбается.       — Нет ничего, чему не помогла бы чашка чая. Я научился этому у Молли Уизли.       Я молча киваю и отхожу, чтобы посмотреть в окно. Снаружи все выглядит празднично; хотя снега не было уже несколько дней, тяжелое белое одеяло прошлой недели все еще лежит на земле.       Гарри заканчивает заваривать чай и пересекает комнату, чтобы встать рядом со мной. Он задумчиво смотрит на меня мгновение, затем ставит наши кружки на подоконник. От них поднимаются струйки пара, закручиваются в воздухе, оседая на стекле, и все выглядит смазанным. Я собираюсь спросить, о чем Гарри думает, когда он протягивает руки и обнимает меня, прижимая к себе так крепко и уверенно, что мне даже не приходит в голову сопротивляться. Я обнимаю его в ответ и наклоняюсь, чтобы прижаться щекой к его плечу. Сходство со мной и Асторией в то ужасное утро две недели назад не ускользает от меня; мы даже стоим на том же месте.       Физически гораздо удобнее обнимать Гарри; разница в росте всего несколько дюймов, и не нужно беспокоиться о пятнах от губной помады. Физиологически это пытка. Наши объятия и в малейшей степени не несут в себе сексуальный подтекст, но пульс грохочет в ушах, а от знакомого запаха одеколона кружится голова.       Меня охватывает сильное, ужасно неуместное желание прижать его к стене и свести наши бедра вместе; вонзить зубы в мягкую кожу его шеи и прижаться к нему. Член твердеет под тканью брюк, и мне приходится изменить позу, чтобы скрыть это. К счастью, Гарри, похоже, этого не замечает. Он обнимает меня еще несколько минут, нежно кружа ладонями между моими лопатками. Наконец, ослабив хватку, он целует меня всего один раз, прижимаясь к губам с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание, а затем проводит пальцами по моим волосам.       — Пойдем со мной на Рождественский бал Министерства, на открытие Ascendio, — шепчет он.       Я отступаю, чтобы посмотреть на него как следует. Думаю, я понимаю, о чем он спрашивает, но хочу быть уверенным.       — В качестве кого?       — Как тебе будет удобно, — он пожимает плечами. — Как партнер, как друг… Мне все равно. Я просто хочу, чтобы ты был там со мной. Я не уверен, что смогу сделать это без тебя. Пожалуйста?       Он смотрит на меня с надеждой, его зеленые глаза более убедительны, чем идеально созданный Империус, и неожиданно с пропустившим удар сердцем я понимаю, что сделаю для него практически все.       — Хорошо. — Это колоссальное преуменьшение, но должно хватить.       Его лицо освещается улыбкой.       — Да?       Я делаю глубокий вдох.       — Да. Как партнер.       Гарри притягивает меня в еще одно объятие, очевидно, не находя слов. Это полностью отличается от нежности, которая была несколько минут назад; мы яростно вцепляемся друг в друга, выдавливая воздух из легких и сжимая так сильно, что становится больно.       Постепенно мы осознаем значимость ситуации, и это приносит новую волну напряженности. В конце концов, запуск Ascendio — это не просто событие: это СОБЫТИЕ. Событие, посвященное каминг-ауту Гарри. И, согласившись присутствовать вместе с ним… что ж, полагаю, это также станет и моим каминг-аутом. Я совсем не чувствую себя готовым к этому, но не уверен, что когда-нибудь буду. По крайней мере, так я смогу сделать это с Гарри.       Тугой клубок ужаса и восторга скручивается в груди. Слишком многое нужно обдумать, слишком многое переварить.       — Надеюсь, у тебя есть приличный наряд, — бормочу я в растрепанные волосы Гарри, пытаясь поднять настроение. — Я оставляю за собой право изменить свое мнение, если ты появишься в своем обычном растрепанном виде.       Он отстраняется и смеется, без усилий снимая напряжение.       — О, все есть. Не беспокойся об этом.

~*~*~*~

      Весь день перед мероприятием, посвященным открытию Ascendio, я расхаживаю по дому, как сумасшедший. Я решаю все отменить не менее пятнадцати раз, но, когда, наконец, наступает семь часов, я переодеваюсь в свою самую элегантную парадную мантию и аппарирую, чтобы не успеть передумать.       Я уже посещал рождественские балы Министерства раньше, с Асторией. Они меняют место проведения каждый год, но это всегда какое-то старое величественное здание, и этот раз не исключение: координаты точки аппарации перемещают меня на территорию прекрасно отреставрированного средневекового замка. Хорошо одетые ведьмы и волшебники появляются вокруг меня, и я следую за нескончаемым потоком гостей вверх по холму, глядя на внушительное здание, освещенное красным и зеленым. Это не цвета Хогвартса, но их достаточно — я отвлекаюсь и вот уже прохожу через внушительные деревянные двери в фойе.       Зала битком набита людьми, оживленно разговаривающими тесными группами.       Я сохраняю нейтральное выражение лица, осматриваясь в поисках Гарри. Всегда очень неприятно приходить на такое мероприятие в одиночку, и я начинаю жалеть, что не настоял на своем присутствии на его последней встрече с Панси, чтобы мы сейчас могли аппарировать сюда вместе. Только начав паниковать, я замечаю его у бара. С обеих сторон его окружают Блейз и беременная Панси, и они великолепно делают свою работу — удерживают группу голодных репортеров подальше.       Я вежливо улыбаюсь знакомым, на которых натыкаюсь, когда проталкиваюсь к нему сквозь толпу, хотя большинство из них отвечает, все они, без сомнения, уже видели освещение нашего с Асторией расставания в прессе. Это почти забавно: если они ненавидят меня сейчас, я могу только представить, насколько сильнее они будут ненавидеть меня, когда узнают, что я тут как партнер Гарри Поттера.       Я хлопаю его по плечу.       — Добрый вечер.       Он поворачивается ко мне, и мое сердце замирает от улыбки, которая растягивает его губы.       — Драко!       Я одобрительно оглядываю его с ног до головы. Он одет в прекрасно сшитую изумрудно-зеленую мантию, которая подходит к его глазам и эффектно контрастирует с растрепанными черными волосами. Она идеально выглажена — не видно ни единой складки.       — Что думаешь? — спрашивает он. — Достаточно презентабельно, чтобы меня видели с тобой?       — Черт тебя побери, — выдавливаю я слегка приглушенно.       Гарри ухмыляется.       — В хорошем смысле?       Мерлин, он раздражает.       — Да. А теперь перестань напрашиваться на комплименты.       Яркая вспышка фотоаппарата резко обрывает наш разговор. Панси упрекает виновника — молодого человека в мятой мантии на несколько размеров больше нужного, — и ведет нас в главный бальный зал. Он красиво украшен серебром и золотом; по крайней мере, пятьдесят рождественских елок выстроились вдоль стен, а потолок заколдован — сверху идет снег. В центре зала большая танцплощадка, окруженная круглыми столами, которые быстро заполняются гостями.       Панси удалось вырвать для нас отдельный столик в самом конце зала, укрытый настоящей крепостью чар Уединения. Плечи Гарри заметно расслабляются, когда мы проходим через невидимый барьер, и узел в моем животе значительно ослабевает.       — Мерлин, я рад, что нанял тебя. Это гениально, — говорит он ей, опускаясь на свое место.       Панси ухмыляется и наливает себе стакан воды.       — Очевидно.       Организаторы Министерства настояли на том, чтобы предоставить Гарри с его речью об Ascendio заключительную роль. А это значит, что нам нужно убить время, поэтому следующие два часа мы с Блейзом пьем приличное вино, пока разные пожилые седобородые волшебники произносят речи и вручают друг другу награды. Гарри, как и Панси, прилипает к воде. Он заметно подавлен и становится еще тише по мере того, как время его речи приближается.       Когда, наконец, наступает этот момент, я нежно сжимаю его руку.       — Все будет хорошо, — шепчу я.       Он встает и направляется к сцене. Мы с Панси оставляем Блейза за столом и следуем за ним, пробираясь в переднюю часть залы, решив занять место с наилучшим обзором. Огромный живот Панси оказывается нашим секретным оружием — все стремятся убраться с ее пути, и нам удается занять главное место.       Мое сердце колотится в груди, когда Гарри выходит на сцену.       Его опасения были необоснованными, как я и ожидал. Поначалу он заметно напряжен, но страсть к делу вскоре успокаивает нервозность. Его речь короткая и сосредоточенная на благотворительности, он объясняет ее цели и ресурсы, которые организация предоставит. Даже его каминг-аут аккуратно связан с Ascendio — он заявляет, что хотел бы, чтобы ему было доступно что-то подобное, когда он был подростком.       В самом конце он дает возможность задать вопросы к большому удовольствию толпы репортеров, которые теснятся к сцене, борясь за его внимание. Он отказывается отвечать на любые личные вопросы, советуя всем, кто спрашивает, связаться с Паркинсон Забини, за исключением одного, в самом конце. Вопрос от крошечной ведьмы в пурпурной мантии; она может быть только из журнала «Ведьмин Еженедельник».       — Мистер Поттер! В вашей жизни сейчас есть кто-то особенный?       Его глаза встречаются с моими, и ответ слетает с языка без паузы даже в долю секунды.       — Да, есть. Есть человек, который мне очень небезразличен… которого я даже люблю. Но это еще только начало, и я не хочу его отпугнуть, поэтому, пожалуйста, уважайте нашу личную жизнь.       В последовавшей короткой тишине он благодарит всех за потраченное время и уходит со сцены под бурные аплодисменты, его прямая спина чуть расслабляется с каждым шагом, который он делает. Каждый человек в комнате наблюдает, как он пробирается сквозь толпу и останавливается в нескольких футах от меня. Он не делает никаких попыток прикоснуться ко мне, просто стоит там, не желая давить.       Я едва могу дышать. Слова Панси эхом отдаются в голове. Хоть раз в жизни не будь таким гребаным трусом. Это оно. Один шаг, даже не полноценный шаг, но, возможно, самый большой, который я когда-либо делал.       Люди вокруг смотрят на нас и перешептываются, но я едва слышу их из-за стука бешено колотящегося сердца.       Я делаю глубокий вдох, сокращаю расстояние между нами и целую его.       Это ничто и все одновременно. Поцелуй удивительно целомудрен, он мягкий, а другие части наших тел не соприкасаются. Но, как это часто бывает, дьявол кроется в деталях. Мы задерживаем поцелуй на долю секунды дольше, чем нужно, и взгляд, который он бросает на меня, когда я отступаю, говорит о многом.       Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем я улавливаю приглушенное бормотание толпы, кружащейся вокруг нас, как зимний ветер. Это должно быть ужасно — я должен чувствовать себя страшно взволнованным, униженным такой открытой демонстрацией, в ужасе от реакции, которая обязательно последует… но Гарри смотрит на меня так, будто я подарил ему звезды, и единственное, что я испытываю, — это сладкое благословенное облегчение. Это как если бы я сбросил тяжелый плащ после долгого дня — мне так легко. Что бы ни случилось дальше, прятаться больше не придется.       Внезапно комнату заполняет музыка; струнный квартет занял свои места на танцполе и, видимо, решил начать с чего-то нежного. Мелодия плавная и медленная, почти успокаивающе повторяющаяся.       Я тяну Гарри за руку.       — Давай, будем танцевать.       Он моргает.       — Что? Ты уверен?       Я нетерпеливо вздыхаю.       — Да. На случай, если ты не заметил, это бал. Было бы ужасным нарушением правил этикета уйти, не поучаствовав ни в одном танце.       Он морщится.       — Но я профан в танцах.       Это еще мягко сказано.       — Я знаю. Кажется, я припоминаю, как ты неуклюже танцевал на Святочном балу, сама грация хромого кентавра.       Он пытается нахмуриться, но совсем не справляется.       — Скажи, почему я снова пригласил тебя на свидание?       Я одариваю его своей самой яркой улыбкой.       — Потому что я остроумен, красив и, в отличие от тебя, понимаю, что является приемлемым поведением в официальной обстановке.       Он кивает, побежденный, и позволяет мне затащить его на танцпол. Его координация нисколько не улучшилась со времен школы: он ужасный танцор, и все же это кажется милым. Естественно, я веду и, положив руку ему на талию, наслаждаюсь твердыми мышцами под пальцами. Он ниже меня, но лишь чуть-чуть, поэтому мне даже не нужно наклоняться. Он неуклюже, но охотно следует за мной, иногда спотыкаясь о мои ноги или двигаясь в неправильном направлении.       — Все пялятся на нас, — шепчет он.       Я одариваю его своей самой высокомерной улыбкой.       — Конечно, пялятся. Они в восторге от того, как хорошо мы смотримся вместе.       Он сияет и наклоняется, чтобы нежно поцеловать меня.       Моя теория подтверждается несколькими минутами спустя, когда я мельком вижу наше отражение в одном из длинных окон. Мы выглядим фантастически: темный и светлый, мускулистый и стройный, дополняющие друг друга противоположности.       Это очень длинная мелодия, и когда она наконец подходит к концу, Гарри вздыхает с облегчением.       — Этого хватит?       Я оглядываюсь. Мы одна из четырех пар на танцполе; все остальные столпились по краям, глазея.       — Да, думаю, мы сделали достаточно.       Гарри кладет руку мне на поясницу, и мы целеустремленно выходим из бального зала, даже не взглянув на толпу зрителей. Мы продолжаем идти через фойе и на ужасный холод улицы и не останавливаемся, пока не достигаем точки аппарации.       Когда он протягивает руку, я беру ее без колебаний, переплетая наши пальцы. Мгновение спустя мы приземляемся в знакомом переулке вниз по дороге от квартиры Гарри.       — Итак, какие у тебя планы на Рождество? — спрашивает он, когда мы начинаем идти, все еще держась за руки.       Температура здесь, в Лондоне, упала еще больше; холодно, слишком холодно, даже учитывая, что все вокруг в снегу.       Я слегка скованно пожимаю плечами, потому что все тело пробирает дрожь.       — У меня их нет. А что у тебя? Полагаю, будешь наслаждаться Рождеством с Уизли? Все в джемперах с монограммой будете делать то, что делаете обычно? — Несмотря на все мои усилия, в голосе проскальзывает нотка горечи.       Он смотрит на меня неодобрительно.       — Я вообще-то собирался спросить, не хочешь ли ты провести его со мной.       Я не могу скрыть выражение ужаса, которое появляется на моем лице.       — С Уизли?       Он качает головой.       — Нет, придурок. Только мы.       — Оу. — Я останавливаюсь как вкопанный посреди тротуара, ошеломленный тем, что Гарри готов пожертвовать своими рождественскими планами, чтобы провести день со мной. Он выжидающе смотрит на меня. В изгибе его губ заметен намек на опасение. — Я был бы рад, — признаюсь я.       — Хорошо. — Он слегка тянет меня за руку, и мы продолжаем идти в уютной тишине.       Он останавливается, когда мы подходим ко входной двери в его квартиру, снова выглядя нервным.       — Не хочешь заглянуть?       Это невероятное искушение, но я не сомневаюсь, что если останусь, мы явно сделаем что-то кроме сна. Как бы мне этого ни хотелось, я бы предпочел сделать все правильно, чтобы чувства не были притуплены алкоголем и опьяняющим порывом общения с волшебным миром. И, ладно, возможно, мне нужно немного времени, чтобы мысленно подготовиться к этому.       Я не уверен, как выразить все это, поэтому просто ухмыляюсь.       — Это было бы ужасно неприлично для первого свидания.       Он на секунду хмурится, но потом, кажется, понимает.       — Справедливо. Тогда как насчет завтра? Так мы сможем начать Рождество вместе.       Сердце пропускает удар от подтекста.       — Завтра было бы… приемлемо, — шепчу я.       Он кивает.       — Супер. Могу я хотя бы поцеловать тебя на прощание? Это не будет слишком неприлично?       — Думаю, это было бы замечательно, — признаю я с кривой улыбкой.       Он кладет руки мне на плечи и мягко подталкивает спиной к полированной поверхности двери, следя за тем, чтобы моя голова не соприкоснулась с огромным венком из остролиста, который висит наверху. Он наклоняется и останавливается так близко, что я чувствую его теплое дыхание.       — Спасибо за сегодняшний вечер, — шепчет он, затем прижимается своими губами к моим.       Это вовсе не прощальный поцелуй; это медленное чувственное обещание. Его руки обхватывают мое лицо, а он покусывает нижнюю губу, потирая холодный кончик своего носа о мой. Как только я думаю, что Гарри собирается отстраниться, он без предупреждения углубляет поцелуй, проскальзывает языком между моих губ и прижимается ко мне бедрами, заставляя плотнее прижаться к двери. Я сбиваюсь с дыхания от внезапного давления, подаваясь навстречу восхитительному трению. Как будто холодный зимний воздух внезапно исчез; кожа горит, каждое нервное окончание в огне, когда он потирается о меня через мантию, не прерывая поцелуя. Это так невероятно приятно, но недостаточно; мне нужно, чтобы он прикасался ко мне правильно.       Я на грани того, чтобы начать умолять, когда этот наглец резко отступает, тяжело дыша.       — Спокойной ночи, Драко.       Проходит мгновение, прежде чем у меня получается ответить.       — Увидимся завтра вечером, — отвечаю я дрожащим голосом.       Он улыбается, довольный произведенным на меня эффектом.       — Не могу дождаться.

~*~*~*~

      В свете недавно появившихся планов каждый из нас проводит следующий день, выполняя различные семейные обязательства, а встретиться в квартире Гарри мы договариваемся на ужин.       День Гарри расписан до предела; у него может не быть биологических родственников, но оказывается, что за эти годы он приобрел невероятное количество названных. Собираясь нанести визит своим родителям, я пытаюсь вспомнить всех людей, которых планирует навестить он. Я теряю счет после его друзей из Coffee Pot, Уизли, Тедди Люпина и — я слегка вздрагиваю — Хагрида.       Что касается меня, мой единственный пункт назначения — Мэнор. Я и так опасался навещать родителей — я не общался с ними с тех пор, как заблокировал камин более двух недель назад, — а события прошлой ночи добавляют совершенно новый уровень страха, когда я тащусь по гравийной дорожке ко входной двери.       Мои опасения подтверждаются немедленно. Бинки открывает дверь с серьезным выражением лица и ведет меня в гостиную, где мама и папа приветствуют меня одинаково хмурыми взглядами. Я пытаюсь растопить лед, пожелав им счастливого Рождества, но мои усилия встречает гробовое молчание. Атмосфера такая же холодная, как в подземельях Хогвартса.       Мое опрометчивое решение поцеловать Гарри на балу окупается в одном отношении: мне не нужно подбирать слова, чтобы рассказать о нем родителям, поскольку они уже видели это на первой странице Пророка. Они в замешательстве и ужасе, как я и ожидал. Отец не делает никаких попыток скрыть свое отвращение, а мама несколько раз говорит, что еще не поздно «бросить эту чушь» и вернуть Асторию.       День тянется бесконечно, и при любых других обстоятельствах их холодный прием и едкие комментарии заставили бы кровь закипеть, но осознание того, что я проведу Рождество с Гарри, позволяет улыбаться и переносить это слишком легко.       Тем не менее я не могу удержаться от небольшого возмездия. После обеда я тайком поднимаюсь наверх и зову всех трех домовых эльфов родителей в свою детскую спальню. Двадцать благотворно потраченных минут спустя работа завершена: я создал свой собственный эльфийский хор.       — Помните, вы должны отчетливо подчеркнуть слово «необычный», — объясняю я. — И петь это все Рождество.       — Да, мастер Драко.       — Хорошо. И не забывайте, они, вероятно, попросят вас остановиться, но на самом деле они этого не хотят. С этим их Рождество станет особенным.       Тигги и Мопси с хлопком аппарируют, а Бинки просто убегает, ее личико сосредоточенно морщится, когда она поет своим писклявым голоском:       — …Желаю вам счастливого Рождества… пусть ваши Святки будут необычными…       — Отлично.

~*~*~*~

      Когда я, наконец, прихожу в квартиру Гарри тем вечером, он встречает меня у входной двери, одетый — ради Мерлина — в рождественский свитер. И не просто рождественский свитер — он весь в маленьких толстых индюшках и клубках брюссельской капусты.       — Я передумал, я иду домой, — говорю я категорически, хотя и протискиваюсь мимо него и поднимаюсь по лестнице.       — Это семейная традиция Уизли, — объясняет он. — Мы все соревнуемся, кто сможет появиться в самом отвратительном джемпере. Луна связала его специально для меня.       Я поворачиваюсь к нему лицом, когда мы доходим до гостиной. Джемпер выглядит в тысячу раз хуже при освещении.       — Полагаю, ты победил?       Он уныло качает головой.       — Нет. Я даже не попал в тройку лучших.       Я обхватываю голову руками.       — Джемперы Уизли… Лавгуд вяжет… во что, черт возьми, я лезу?       Он смеется.       — Если он тебя так беспокоит, я сниму его. Однако предупреждаю, что есть приличный шанс, что я снова надену его завтра.       С этими словами он стягивает отвратительную кофту через голову. Простая черная футболка задирается, давая мне мельком увидеть его плоский живот. Его взгляд, когда он медленно опускает футболку обратно, не оставляет сомнений, что он сделал так нарочно.       Я прочищаю горло.       — Полагаю, ты говорил что-то об ужине?       Он ухмыляется.       — Так и есть. Надеюсь, тебе нравятся спагетти болоньезе.       Я подтверждаю и следую за ним на кухню, чтобы найти на столе две тарелки с дымящейся пастой. Мы с нетерпением набрасываемся на еду; от напряженного дня оба проголодались. Когда мы заканчиваем, Гарри — ни разу не любит похвастаться — отправляет тарелки в раковину небрежным движением правой руки, и мы переходим в гостиную. На этот раз он не предлагает алкоголя.       Мое сердце подскакивает к горлу, когда, устраиваясь поудобнее на диване, он кладет свои босые ноги мне на колени. Я, не теряя времени, задираю его джинсы, обнажая лодыжки, и начинаю водить кончиками пальцев по изящным сводам ступней. Он удовлетворенно вздыхает и откидывается назад, позволяя мне исследовать каждый дюйм его кожи. Время от времени я нахожу щекотное место, от чего его пальцы поджимаются, но он не делает никаких попыток пошевелиться.       — Итак, чем ты обычно занимаешься в канун Рождества? — спрашивает он.       — Обычно я провожу это время в Мэноре, выпивая джин и выдерживая мастер-класс по пассивной агрессии, — говорю я с гримасой. — А ты как?       — Я провожу его с Роном и Гермионой. Мы изо всех сил стараемся измотать Роуз, а потом играем в настольные игры… — Выражение его лица становится смертельно серьезным. — Тем не менее в этом году я могу придумать что-то гораздо более захватывающее.       — О?       Глаза Гарри вспыхивают.       — О, да.       Он наклоняется вперед и притягивает меня к себе для по-настоящему пошлого поцелуя, медленно проводя своим языком по моему и покусывая нижнюю губу, пока я не начинаю хватать ртом воздух. Его руки поднимаются к моему затылку, удерживая на месте и взъерошивая волосы, пока язык вытворяет невероятное. Я рад позволить ему это.       К тому времени, когда он, наконец, отстраняется, чтобы посмотреть на меня, я чувствую себя так, будто на меня наслали проклятие Желеобразных ног. Он может быть Спасителем, но блеск в его глазах — сплошное зло.       Я тяжело сглатываю.       — Не мог бы ты дать мне минутку?       — Да, конечно. Я буду в спальне. — Он убирает ноги с моих колен, позволяя мне встать.       Я захожу в ванную, запираю за собой дверь и быстро, но глубоко дышу. Я отчаянно хочу этого, но в то же время это еще более пугающе, чем пройти через ворота Азкабана. Я никогда раньше не спал с мужчиной; у меня нет системы ориентиров для этого, я понятия не имею, что делаю. После нескольких мгновений всепоглощающей паники я восстанавливаю контроль над своим дыханием и смотрю на себя в зеркало над раковиной. Я уже выгляжу распаленным: щеки слегка покраснели, а волосы торчат в разные стороны, из-за того, что Гарри проводил по ним руками.       Говорят, что это первый признак безумия — разговаривать с самим собой, но я совершенно уверен, что здравомыслие покинуло меня несколько месяцев назад, поэтому я прочищаю горло и сурово обращаюсь к себе:       — Хоть раз в жизни наберись немного ебаной смелости. Ты пойдешь туда, дашь ему вести, и у тебя будет лучший секс в твоей жизни. Ты можешь это сделать.       Перспектива заняться лучшим сексом в жизни очень приятна, и я невольно улыбаюсь. Это отвратительно глупое выражение, которого я никогда раньше не видел на своем лице. Я быстро сметаю его взглядом, полным стальной решимости. Я могу это сделать.       С колотящимся в груди сердцем я направляюсь в спальню Гарри, толкаю дверь и нахожу его растянувшимся поперек кровати в одном нижнем белье. Он приглушил свет до мягкого свечения, но в комнате не настолько темно, чтобы не видеть все отчетливо, и я, споткнувшись, останавливаюсь. Я оглядываю его с ног до головы, восхищаясь идеально плоской грудью, подтянутым животом, мускулистыми ногами. Постельное белье бордового цвета идеально дополняет теплый оттенок кожи; он выглядит таким живым, таким чудесным, восхитительно мужественным.       Он замечает, что я пялюсь, и усмехается.       — На тебе слишком много одежды.       Он садится и перемещается назад по кровати, пока его спина не упирается в изголовье, оценивающе наблюдая, как я снимаю носки, рубашку и брюки. Обычно я очень аккуратно складываю одежду, но сегодня даю ей свалиться в кучу на пол; не могу оторвать глаз от Гарри ни на мгновение.       Я делаю шаг к нему, но он поднимает руку, останавливая меня.       — И трусы.       Это скорее требование, чем просьба. В животе все переворачивается от пьянящего сочетания возбуждения и страха. Я совсем не привык, чтобы мной командовали в постели, а его тон заставляет меня чувствовать невероятную уязвимость, но еще и необъяснимое отчаянное желание подчиняться.       Я чувствую, как румянец ползет вверх по шее, когда зацепляю большими пальцами пояс боксеров и одним плавным движением спускаю их на пол. Сердце бешено колотится, но я бросаю на него самый дерзкий взгляд — голова слегка наклонена, одна бровь приподнята, губы приоткрыты — и дразняще медленно выпрямляюсь, пока не оказываюсь перед ним полностью обнаженным. Ничего такого, чего бы он не видел раньше, хотя, полагаю, в прошлый раз у него не было возможности рассмотреть как следует. Сегодня он будто наверстывает упущенное; я практически чувствую, как его глаза блуждают по каждому дюйму моего тела. Он впивается зубами в нижнюю губу, задерживаясь взглядом на моих тазовых костях. От его голодного взгляда мой член напрягается в считанные секунды.       — Иди сюда, — выдыхает он.       Я забираюсь на кровать рядом с ним, и он сразу же резко тянет меня к себе на колени, так что я сажусь на его бедрах. Это тоже что-то новенькое. К этой позиции я мог бы привыкнуть — приятно быть сверху, удерживая его на месте. Я тянусь к его очкам и снимаю их. Его лицо выглядит голым без них, а глаза почти оскорбительно зеленые и слегка расфокусированные.       — Я не могу видеть тебя как следует без них, — протестует он.       — Хорошо. — Тем лучше рассматривать его незаметно.       Я захватываю его губы своими, прежде чем он успевает начать возражать дальше, просовываю язык в его рот и целую глубоко, так, как ему нравится. Когда его дыхание становится тяжелее, я провожу языком по линии его подбородка, вздрагивая от удовольствия, когда щетина касается моей щеки. Я нежно покусываю мочку его уха, затем двигаюсь ниже, чтобы впиться зубами в шею. Я явно нашел чувствительное место: он непроизвольно сжимает мои бедра, когда я начинаю кусать и сосать, оставляя сильные засосы. Укусы любви могут показаться немного подростковыми, но после стольких месяцев бесконечного желания меня переполняет потребность отметить его. Гарри, похоже, не возражает, если судить по тихим стонам. Я чувствую, как его пульс бешено колотится под моим языком.       Продолжая играть с его шеей, я замечаю, как его член наполняется, становится толстым и налитым и натягивает боксеры. Я не могу удержаться, чтобы не посмотреть вниз. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу мокрое пятно там, где ткань туго натянута на головку.       Гарри пользуется тем, что я отвлекся, наклоняя голову, чтобы провести языком по моему соску. Я хватаю ртом воздух и выгибаюсь в нем, мой забытый член вздрагивает от каждого импульса удовольствия, когда Гарри кусает и сосет чувствительный бугорок. Он отпускает один, только чтобы начать играть с другим.       Я почти плачу от облегчения, когда он, наконец, наклоняется и обхватывает пальцами мой член. На секунду мне кажется, что он ускорит темп, но я ошибаюсь — он не спешит. Он гладит меня твердо, но невыносимо медленно, чудовищно жестоко раздразнивая. Я толкаюсь в его руку. Извиваюсь у него на коленях, безуспешно пытаясь ускорить движения, когда, наконец, сдаюсь и скулю:       — Гарри… еще.       Его движения еще сильнее замедляются, когда он улавливает искреннее желание в моем голосе.       — Пожалуйста, — шепчу я.       Он мягко пересаживает меня рядом с собой и смотрит совершенно серьезно. Нервозность возвращается с удвоенной силой, когда я понимаю, о чем просил.       — Наверное, мне следовало сказать тебе раньше, но когда дело доходит до секса, я обычно предпочитаю быть снизу, — тихо говорит он.       Я открываю рот. Это и в самом деле произойдет. Он хочет, чтобы я его трахнул.       Он неправильно истолковывает мое молчание и начинает идти на попятную.       — В смысле я рад быть сверху, если ты этого хочешь, но…       — Я бы определенно предпочел быть сверху, — говорю я, изо всех сил изображая уверенность, от чего звучит так, будто я знаю, что делаю, хотя на самом деле чувствую слабость от облегчения.       Я хочу его так сильно, что даже больно, но я не уверен, что готов позволить ему трахнуть меня. А когда эта мысль приходит мне в голову, я понимаю, что это не совсем правда; в груди сжимается, когда я думаю, что если бы он хотел сделать все наоборот, я бы позволил. Я доверяю ему настолько, чтобы позволить. Это, безусловно, стоит рассмотреть в будущем.       Он наклоняется для еще одного поцелуя, вырывая меня из мыслей.       — Однако нам придется делать все медленно. Я не занимался этим целую вечность.       Я не прилагаю никаких усилий, чтобы скрыть усмешку. Я в восторге, хотя и не совсем уверен, что означает «целую вечность». Надеюсь, годы.       — Изо всех сил пытался найти партнера, согласного на такое? — ухмыляюсь я.       Он раздраженно вздыхает.       — Нет, придурок. Я не занимался этим целую вечность, потому что был слишком занят, думая о тебе.       Его непринужденная честность застает меня врасплох.       — Думая? Как давно? — спрашиваю я.       — Достаточно давно, чтобы у меня кончилось терпение, — язвит он.       Прежде чем я успеваю ответить, он лезет в ящик прикроватной тумбочки и достает ту самую бутыль смазки, которую я нашел утром в свой день рождения. Я пытаюсь понять, сильно ли уменьшилось содержимое, но при таком освещении трудно сказать. Мысли замирают, когда он открывает ее. Обильно смазывает два пальца прозрачной жидкостью и ставит бутылек на тумбочку. Затем ложится на спину и неуверенно улыбается мне.       Я откидываюсь назад и смотрю, как он раздвигает ноги и протягивает руку, прижимая самый кончик указательного пальца к своей тугой дырке, а потом полностью погружает его внутрь. Это вызывает мощный трепет возбуждения, пробегающий по каждому дюйму моего тела. Его лицо поначалу сосредоточенное, но, заметив мое ошеломление, он устраивает целое шоу. Закрывает глаза, когда вводит в себя один палец, затем два, медленно и уверенно. Это почти невыносимо эротично — смотреть, как он растягивает себя, и я делаю все, чтобы не трогать свой член.       Румянец, заливающий его щеки, вселяет в меня прилив смелости. Я прочищаю горло, но мой голос все равно звучит хрипло:       — Дай мне.       Он сбивается с ритма.       — Да?       Я не отвечаю; просто беру бутылек смазки и щедро выливаю себе на пальцы. Она прохладная и скользкая, но быстро нагревается. Я сдвигаюсь по кровати, чтобы оказаться на коленях между его ног. Он раздвигает их немного шире, чтобы освободить место, и при этом обнажает темно-розовое колечко мышц, блестящее от смазки. Пораженный благоговением, я секунду просто пялюсь, а потом протягиваю руку, чтобы коснуться.       Я осторожно провожу кончиками пальцев по нежной коже, вызывая у него вздох, который быстро превращается в стон, когда мышцы раскрываются, подрагивая, а я ввожу два пальца внутрь. Я приоткрываю рот, настолько тугое тепло охватывает мои пальцы. Несмотря на тщательную подготовку, его дырка почти невыносимо узкая. Я могу только представить, какие будут ощущения, когда я заменю пальцы членом. Мышцы пульсируют вокруг пальцев, когда я медленно начинаю двигать рукой, повторяя движения, которые только что делал Гарри.       — Согни пальцы вверх, — с придыханием произносит он, демонстрируя. — Вот так.       Я делаю, как велено, и он вознаграждает меня глубоким стоном, поддаваясь на мою руку. Капля предэякулята назревает на головке его члена, струйкой стекает вниз и скапливается на животе.       — О-о-о, вот так… ощущения, ух-х-х-х, потрясающие.       Я повторяю снова и снова, пока мое собственное дыхание не становится порывистым от того, насколько Гарри сейчас хорошо. Я чувствую себя всесильным, ведь он стонет и извивается от моих действия. Его глаза крепко зажмурены, а член глубокого розового оттенка, и из него безостановочно течет.       Он вдруг начинает умолять меня о большем.       — Пожалуйста, Драко. Я готов. Мне это нужно. Нужно… о-о-ох… чтобы ты вошел в меня.       А мне не нужно повторять дважды.       Я вытаскиваю пальцы из его задницы и смазываю свой налитой член. Я так возбужден, что даже собственное прикосновение — блаженство. Гарри хватает подушку и кладет ее себе под бедра, а затем притягивает меня ближе, заставляя принять нужную позу. Я пристраиваюсь головкой члена к его дырке и замираю, чтобы внимательно всмотреться в его лицо.       — Готов? — Я не совсем уверен, кого спрашиваю: себя или Гарри.       — Да. — Его зрачки так расширены, что глаза кажутся черными.       Я надавливаю головкой члена на его растянутую дырку и сильно прикусываю нижнюю губу, чтобы подавить стон, когда мышцы начинают уступать. Его анус растягивается на моем члене, и это самое невероятное, что я когда-либо видел, но как бы сильно ни хотелось смотреть, нужно заставить себя отвести взгляд, а то такими темпами я положу всему этому преждевременный конец. Так что я сосредотачиваюсь на Гарри. У него решительное выражение лица, которое мне так нравится: слегка нахмуренный лоб, прищуренные глаза, под почти наглым углом поднятый подбородок. Его глаза слезятся, когда член растягивает его, заполняя дюйм за драгоценным дюймом, пока я, наконец, полностью не оказываюсь внутри, зажатый в тугом тепле.       Он издает хриплый смешок.       — Блять.       — Блять, — повторяю я. У меня почти кружится голова; это сюрреалистично.       Мы оба дрожим. Внутри него невероятно тепло и скользко, и я чувствую каждое движение мышц, когда его тело приспосабливается к вторжению. Я с полной уверенностью понимаю, что шансов продержаться дольше нескольких минут у меня нет.       — Ладно, — шепчет он спустя целую вечность. — Можешь двигаться. Сначала медленно, хорошо?       Я отстраняюсь всего на дюйм, затем снова погружаюсь внутрь, заставляя его тихо хрипло вздохнуть. Этот звук почти уничтожает меня прямо на месте.       Мы устанавливаем медленный устойчивый ритм, постепенно увеличивая глубину моих толчков, пока Гарри не подается ко мне, встречая каждый. Я не знаю, что ощущается лучше: жаркое напряжение, когда я толкаюсь в него, или то, как его мышцы сжимаются вокруг меня в попытке удержать внутри, когда я отстраняюсь.       Удовольствие накатывает на нас волнами, неумолимое и мучительно сладкое. Я и представить себе не мог, что секс будет таким. Я думал, что он будет безумным, даже животным… Я не ожидал, что мы окажемся грудь к груди, что его ноги обхватят мою талию, пальцы запутаются в моих волосах, а дыхание коснется моей кожи. Близость почти ошеломляет.       Его член зажат между нашими животами, толстый, твердый и скользкий от естественной смазки. Я просовываю руку между нами и крепко сжимаю его, наблюдая за каждой мельчайшей реакцией Гарри, когда провожу большим пальцем по щелке на головке. Он поджимает губы, но те почти сразу же раскрываются, когда у него вырывается вздох. Его веки трепещут.       — Ах-х-х… так хорошо, Драко… так чертовски хорошо.       Его лицо хмурится: он выглядит так, будто ему больно, но я все понимаю. Мой самоконтроль ослабевает, и я толкаюсь в него гораздо сильнее, чем намеревался. Его дыхание прерывается, глаза закатываются, когда я резко вхожу на всю длину.       — Драко… блять, — стонет он, а затем внезапно хватает меня за плечи, отталкивая. — Подожди… подожди.       Требуется каждая последняя капля силы воли, чтобы замереть. Аж пальцы на ногах поджимаются от усилий. Если он на самом деле хочет закончить вот прямо здесь и сейчас, я умру от неудовлетворенности. Однако он не просит меня уйти. Он двигается подо мной и закидывает одну ногу мне на плечи, открывая лучших доступ к бедрам.       — Хорошо, — выдыхает он. — Трахни меня как следует.       Любая надежда на медленный акт испаряется, заменяясь волной чистой сильнейшей потребности. Я фиксирую его бедра, начиная трахать жестко, быстро, глубоко, и хриплю его имя каждый раз, когда погружаюсь в него, погружаюсь по самое основание в шелковистый жар его задницы.       Это слишком хорошо. Мои яйца напряжены и почти болезненно тяжелы; оргазм быстро нарастает. Меньшее, что я могу сделать, это привести его к оргазму вместе со мной. Я меняю угол наклона, пытаясь попасть в то место, из-за которого он кричал и извивался под моими пальцами. Требуется несколько попыток, чтобы все получилось правильно, но сомнений не остается, когда все удается. Стоны, движения, все внезапно прекращается, когда Гарри замирает на спине и принимает меня. Его глаза плотно закрыты, рот распахнут… вид не поддается описанию.       Когда Гарри, наконец, обретает голос, тот почти неузнаваем: низкий и хриплый, почти бессвязный.       — Я… о-о-о-ох, блять, кончаю, я…       Его прерывистый шепот переходит в глубокий гортанный стон, и он впивается ногтями в мои плечи так сильно, что становится больно. Его член пульсирует между нами, выплескивая сперму на наши животы, а задний проход ритмично сжимается вокруг моего члена, посылая раскаленные добела вспышки удовольствия через все мое тело.       Всего этого слишком. Требуется всего три грубых сильный толчка, чтобы удовольствие достигло пика, и меня накрыла моя собственная кульминация. Я зарываюсь лицом в ложбинку между его шеей и плечом, но этого недостаточно, чтобы заглушить рваный всхлип, который вырывается из моих губ, когда я распадаюсь на части, переполненный силой оргазма.       Я безвольно падаю на Гарри сверху, чтобы переждать толчки удовольствия, и мы лежим в удовлетворенной тишине, пока наши дыхания не приходит в норму. Гарри кончиками пальцев медленно вычерчивает круги на моей спине, никак не способствуя избавлению от тяжелой сонливости, которая накрывает меня в тот момент, когда последствия оргазма начинают спадать.       — Кажется, ты произнес слово «блять» за последние полчаса больше раз, чем за все время, что я тебя знаю, — бормочу я.       — Извини, — смеется он, но совсем не сожалеет, на самом деле выглядит скорее довольным.       — То-то же. Я потрясен.       — Накажешь меня? — спрашивает он с подозрительной надеждой.       — Заманчиво, но полагаю, что, если делать это прямо сейчас, то я, вероятно, просто умру. Поэтому я собираюсь привести себя в порядок и лечь спать.       Я неохотно меняю свое удобное положение на Гарри, морщась, когда сверхчувствительный член выскальзывает из его тела, и ковыляю в ванную на трясущихся ногах.       К тому времени, когда я возвращаюсь, Гарри крепко спит в центре кровати. Он тихо похрапывает, совершенно не заботясь о липких остатках, размазанных по животу. Я должен был понимать, что он будет храпеть.       Я толкаю его в сторону и сажусь рядом.       Технически до Рождества еще около часа, но подозреваю, что я уже получил свой самый дорогой подарок.

~*~*~*~

      На следующее утро я просыпаюсь от тихого, но ужасного пения Гарри. Он настолько плох, что мне требуется несколько секунд, чтобы узнать песню — в основном он просто музицирует, видимо, не знает большинства слов, — но по веселому мотиву я в конце концов определяю, что это Deck the Halls.       Я надеваю свои боксеры и одну из футболок Гарри из гардероба и выхожу, чтобы присоединиться к нему, следуя за звуком его голоса. И нахожу его на кухне, он стоит в пижаме ко мне спиной, пританцовывает и взбивает тесто в большой миске. Я стою в дверях и наблюдаю за ним несколько мгновений, чувствуя легкое отвращение к себе за то, что нахожу это таким милым.       — …фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла, ла-ла, это время для веселья, фа-ла-ла-ла… о, ты проснулся! — Он чуть не опрокидывает миску, когда замечает меня, и слабый румянец окрашивает его щеки.       Я ухмыляюсь.       — Не обращай на меня внимания. Мне очень нравится концерт. Невероятно празднично.       Он ставит миску, чтобы игриво толкнуть меня, а потом быстро целует. Ну а я, естественно, могу придумать и худшие способы начать день. Тесто оказывается для вафель, которые получаются просто восхитительными. Я бы никогда не признался ему в этом, но думаю, что он готовит даже лучше меня.       После завтрака мы наслаждаемся долгим, неспешным душем вместе, а потом спускаемся вниз, где он готовит мне белое мороженое, используя оборудование в кофейне. Я все еще сыт вафлями, но пользуюсь возможностью стащить Бискотто с прилавка с пирожными. Я выбираю вкус «Праздничная клюква», к большому удивлению Гарри.       Когда мы возвращаемся в квартиру, я решаю, что пришло время вручить ему мой подарок. Я лезу в сумку, достаю аккуратно завернутую коробку и восстанавливаю ее натуральную величину. Она длинная и узкая — почти на всю длину моей ладони — и приятно тяжелая. Я неловко передаю подарок Гарри, внезапно нервничая. Я нисколько не сомневаюсь, что ему понравится то, что внутри, но даже я должен признать, что это до абсурда шикарно. У меня было сильное искушение оставить ее себе.       Он берет у меня подарок и осторожно встряхивает коробку, взвешивая в руках, а потом вдруг разражается смехом.       — Что смешного? — хмурюсь я.       Он осторожно кладет коробку на пол и убегает в спальню. А через мгновение возвращается с идентичной упаковкой.       — Это подарок для тебя, — улыбается он.       Пульс учащается. Он же не мог подарить мне то же самое? Это слишком баснословные деньги, конечно, он не потратил бы на меня столько. Мне срочно нужно знать, что там.       — Откроем их на «три»? — спрашиваю я.       — Давай. Раз… два… ТРИ!       Мы рвем бумагу, как пара перевозбужденных детей, полностью ломая коробки. Менее чем через минуту мы с открытыми ртами в безмолвном благоговении смотрим на совершенно новые Туманности Сверхновой у каждого в руках. Это самые восхитительные метлы, которые я когда-либо видел; угольно-черные, если не считать трех крошечных белых звездочек на кончике ручки, и отполированные до такого блеска, что я практически вижу свое отражение на дереве. Хвост заключен в скобы тремя толстыми серебряными лентами, а каждая веточка совершенна.       Я смотрю на Гарри; он смотрит на свою метлу почти с любовью. В груди сжимается от эмоций, когда я вижу, насколько он доволен. Я не помню, чтобы когда-либо получал столько удовольствия от подарка другому человеку. А еще я вдруг замечаю, что его метла выглядит немного меньше моей. Я подношу свою к его, чтобы проверить, и понимаю, что он купил мне версию с более длинной ручкой.       — Ты выглядел немного высоким для своего Нимбуса, — пожимает он плечами. Я не могу поверить, что он заметил.       Я беру обе метлы и аккуратно кладу их на диван, затем заключаю его в крепкие объятия.       — Спасибо.       Он тихо посмеивается.       — Нет, спасибо. — Он делает паузу, чтобы поцеловать меня в шею. — Ты знаешь, что это значит, да?       — Нет, что?       Когда он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, я замечаю озорной блеск в его глазах.       — Мы увидим раз и навсегда, кто лучше летает. Раз уж будем использовать метлы одной и той же модели, тебе некого будет винить, кроме себя, когда я тебя обыграю!       Я закатываю глаза.       — Мечтай, Поттер.       Спор о том, кто лучший летчик, продолжается не менее часа, пока нас не отвлекает настойчивый стук в окно. Красивая рыжевато-коричневая сова принесла небольшой пакет. Сова кажется очень разочарованной, обнаружив, что у Гарри нет угощений для нее; она яростно ухает и клюет его в пальцы, пока он пытается вытолкнуть ее за окно. Когда ему, наконец, удается избавиться от нее, он приносит посылку мне.       — Она адресована нам обоим, — объявляет он. — Кажется, почерк Панси.       Там не может быть ничего хорошего. Я беру у него посылку и прощупываю то, что внутри; там что-то гибкое, возможно, какой-то журнал. Мы вместе разрываем бумагу, и я в ужасе вздыхаю, когда Гарри разражается смехом.       — Я убью ее, — тихо шиплю я, глядя на Официальный календарь Его и Его Квиддичных Жеребцов на 2011 год.       Гарри начинает листать его, одобрительно помыкивая.       — Драко, смотри! На каждой странице автограф! О, вау, я понимаю, почему ты болеешь за Сорок, четверо их игроков прямо то, что нужно. — Он тихо присвистывает. — Посмотри на мистера Сентябрь!       Я выхватываю у него календарь и швыряю его через комнату, но не раньше, чем мельком замечаю мистера Сентябрь, великолепно обнаженного, но с квоффлом в стратегически важном месте.       — Заткнись, или я убью и тебя тоже.       Из-за того, что наши рождественские планы были составлены в последнюю минуту, у нас отсутствует индейка. После долгих раздумий мы в конце концов заказываем китайскую еду. Немного нетрадиционно, но опять же, мы такие же. Когда мы набрасываемся на наши тарелки с куриным чоу-мейном, я позволяю себе задаться вопросом, может ли это стать праздничной традицией.       Так наевшись, что едва можем дышать, мы падаем на диван, и Гарри включает телевизор. Я пытаюсь сосредоточиться на программе, но из-за того, что люди смотрят на нас с экрана, чувствую себя странно. Когда я говорю об этом Гарри, тот смотрит на меня так, будто у меня выросла лишняя голова.       — Подожди, — он хмурится. — Ты пытаешься сказать, что телевизор тебя смущает, а волшебные портреты — нет?       Ну правда. Меня не так уж сложно понять.       — Да, именно так.       Он качает головой.       — Ты же понимаешь, что они не могут видеть нас через экран, верно? Это просто записанное изображение.       Такой дурак; он всегда был слишком доверчивым.       — Как ты можешь быть в этом уверен? — спрашиваю я.       Он раздраженно проводит пальцами по волосам.       — Я просто знаю, Драко. Это магловская вещь.       Меня это не убеждает. В конце концов мы приходим к компромиссу, согласно которому Гарри оставляет телевизор включенным, а я достаю книгу и пересаживаюсь в кресло в углу, вне поля зрения экрана. Посмотрим, кто будет смеяться, когда экранные люди вылезут и нападут на него.       Поздно вечером, когда Гарри на кухне организует нам напитки, под елкой появляется последний подарок. Я беру его в руки. Он не в подарочной упаковке, просто большой коричневый конверт, и я с ужасом замечаю на нем мое имя.       Я открываю его и достаю официальные бумаги. Вверху записка, которую я читаю первой:

Драко, Чудесного Рождества с Гарри. Возможно, это поможет тебе начать новую жизнь… С любовью, Астория

      Я откладываю записку в сторону и смотрю на документы; это договор уступки права аренды магазина. У меня в горле встает комок. Я пролистываю его до последней страницы и обнаруживаю, что там уже есть две подписи — Астории и владельца помещения, — осталось только пустое место для моей собственной.       Пока я читаю его, Гарри возвращается. Он подходит, встает рядом со мной и обнимает за талию.       — Что это?       Я показываю ему первую страницу, временно не в состоянии говорить. Он прищуривается, глядя на нее.       — Номер 13, Аллея полемики… разве это не твой магазин?       Я киваю.       — Договор аренды… он всегда был на ее имя. Никто не позволил бы мне арендовать недвижимость после войны… она переделала его на меня. Она… она, видимо, убедила владельца.       — Ну что за женщина, — бормочет Гарри и после паузы добавляет: — Она серьезно любит дарить тебе пачки документов?       Резкий смех подступает к горлу.       — Она с Когтеврана. Обычно они там так и делают.       — Как она узнала, что нужно отправить сюда?       Я поднимаю бровь на его глупый вопрос.       — Астория практически всемогуща. Она, наверно, спросила Панси… или, возможно, Гермиону.       Он кивает.       — Да, это бы все объяснило. У Гермионы есть доступ к моим охранным чарам. Она всегда передает мне что-то.       Я почти не слушаю. Бреду к дивану в оцепенении, не доверяя своим ногам.       Гарри идет за напитками, прежде чем присоединиться ко мне. Он опускается на подушку рядом со мной и понукает мной, чтобы я лег, положив голову ему на колени. Я тихо вздыхаю от удовольствия, когда его пальцы начинают вырисовывать мягкие круги на коже моей головы.       В маленькой гостиной Гарри невероятно уютно, в углу мерцают огни рождественской елки, и совсем скоро я начинаю дремать. Моя последняя мысль перед тем, как я проваливаюсь в сон, о том, что я понятия не имею, что сделал, чтобы заслужить таких замечательных людей в своей жизни.

~*~*~*~

      Неделя между Рождеством и Новым годом — всегда странный период; своего рода ничейная земля, где слишком легко потерять счет времени. Этот год не становится исключением, но все равно проходит совершенно по-другому. В этом году нет неловких семейных ужинов, никаких обсуждений детей или родословных. Дни пролетают в ленивой дымке удовольствия и приятной беседы. Чертовски фантастично.       Мы с Гарри покидаем квартиру только один раз, чтобы опробовать новые Туманности в испытательном полете. Как оказывается, в последнее десятилетие гоночные метлы развивались стремительно: они настолько мощные, что невозможно дышать при полете на максимальной скорости, а рулевое управление настолько остро реагирующее, что я чуть не получил хлыстовую травму из-за несвоевременного финта Вронского. Когда мы все-таки решаем закруглиться, наши ноги так дрожат и ослабли, что мы едва можем стоять. Гарри тогда было хуже, чем мне; он почти полз вверх по лестнице в квартиру. К счастью, мы нашли способ скоротать день, оставаясь полностью в горизонтальном положении.       На самом деле, мы проводим довольно много времени в постели, наверстывая упущенное. Это не значит, что мы проводим все время голыми… но, безусловно, довольно большую его часть.       В целом, я без колебаний могу сказать, что это была лучшая неделя в моей жизни.       Я настолько полностью отдаюсь этой ленивой гедонистической нереальности, что, когда наступает утро пятницы, я нахожусь в растерянности, когда Гарри спрашивает меня, что я планирую надеть сегодня.       — Сегодня? — спрашиваю я.       Он смотрит на меня так, будто я сошел с ума.       — Да. На новогоднюю вечеринку Панси?       — Ох. Точно. — Я совсем забыл о ней.       Мне удается убедить его, что модная магловская одежда — лучший вариант. В традиционной одежде нет необходимости — это скорее небольшое собрание, чем вечеринка, хотя мания величия Панси заставляет ее называть это именно вечеринкой, — но я уверен, что она отправит Гарри домой, если он осмелится появиться в джинсах.       В тот день я иду домой, чтобы забрать свои вещи. Желудок неприятно сжимается, когда я прохожусь по квартире; напоминания о моем браке оказываются на каждом углу. Как будто мы с Гарри провели последнюю неделю в сюрреалистической утопии. Я не особенно жду возвращения в реальность; я понятия не имею, как там будет.       Каждая секунда вдали от Гарри кажется потраченной впустую, поэтому я бегу наверх и открываю шкаф. После минутного размышления я выбираю свою самую дорогую пару брюк в сочетании с рубашкой кобальтово-синего цвета. Астория всегда говорила, что синий — мой цвет. Я быстро одеваюсь и спешу обратно в квартиру Гарри. Он открывает дверь, выглядя таким же жизнерадостным, как и на открытии Ascendio. Даже его волосы уложены лучше, чем обычно.       Он указывает на свой наряд.       — Что думаешь?       У меня нет слов. Он выглядит как ходячая мокрая мечта. На нем зеленая рубашка, которую я купил ему на день рождения, заправленная в приталенные брюки цвета древесного угля. Блеск золота вспыхивает на его запястьях: запонки в форме — чего же еще? — крошечных снитчей. Однако чего-то не хватает.       — Где твои очки? — пораженно вздыхаю я.       Он моргает.       — Кажется, тебе, нравится, как я выгляжу без них, поэтому я решил надеть контактные линзы.       Я недоверчиво качаю головой.       — Гарри, ты не можешь пойти в таком виде. Ты выглядишь так, будто только что основательно трахнулся с кем-то.       — Надеюсь, что так и будет чуть позже, — подмигивает он.       Я сужаю глаза.       — Ты окажешься прав прямо сейчас, если не будешь осторожен.       — О, правда? — Он обводит взглядом меня с ног до головы, растягивая губы в медленной сексуальной улыбке.       Мой хрупкий самоконтроль ломается в считанные секунды.       — Правда. Спальня. Сейчас же.

~*~*~*~

      Мы чудесным образом добираемся до Панси и Тео всего на полчаса позже и выглядим лишь минимально распущенными. Единственная реальная жертва — волосы Гарри, которые выглядят такими дикими, какими я их никогда еще не видел. Я пробегаюсь по ним пальцами, пытаясь заставить их лежать ровно, когда Панси открывает дверь с размахом, выглядя абсолютно огромной в красном платье из мятого бархата.       — Ну, вот они, наши голубки, — ухмыляется она, глядя, как я суечусь вокруг Гарри. — Честно говоря, я поражена, что вы пришли. Думала, вы все еще наверстываете упущенное. — Она подмигивает, выглядя слишком довольной собой.       — Мы не прочь уйти, если ты настойчиво хочешь вести себя как самодовольная корова, — фыркаю я, когда мы выходим в коридор, с трудом протискиваясь мимо ее гигантского живота.       Гарри наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку.       — Сумасшедшая, приглашаешь всех к себе, хотя сама вот-вот родишь. О чем ты думаешь?       Панси откидывается назад и смеется, впиваясь костяшками пальцев левой руки в поясницу.       — Я живу опосредованно через вас. Если я увижу, как вы, ребята, выставляете себя пьяными дураками, я смогу на мгновение забыть, что превратилась в пляжный мяч размером с человека и с лодыжками толщиной со ствол дерева.       Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее.       — Не глупи, Панс. Вообще-то, всего лишь со ствол молодого деревца.       Она выгибает бровь и поворачивается к Гарри.       — Я правда не понимаю, что ты в нем нашел.       — О, у меня на примете есть несколько пунктов, — ухмыляется Гарри, оглядывая меня с ног до головы так непристойно, что я чувствую, как румянец поднимается до шеи.       Панси снова смеется и ведет нас в гостиную, где Блейз и Тео находятся в разгаре жаркого спора о том, считается ли магловский спорт «настоящим» спортом. Это постоянный предмет спора между ними: Блейз в некотором роде пурист — по его мнению, если нет полетов, то это не спорт, тогда как отношение Тео более открытое. К счастью, они успокаиваются за то время, пока мы с Гарри заказываем напитки у безумного домового эльфа.       — Так что, вы сейчас вместе? — спрашивает Блейз, допивая мартини и отправляя оливку в рот.       Гарри выжидающе смотрит на меня.       — Да, — подтверждаю я.       — Слава Мерлину, — усмехается Блейз. — Мы начали думать, что этого никогда не произойдет.       — Было довольно больно смотреть на вас, — добавляет Тео. — Очень… напряженно.       Это не тот разговор, который я хочу вести, поэтому я поднимаю бровь и стараюсь растягивать слова:       — М-м-м, ну, теперь это случилось, и угадайте что? Это все равно не ваше дело.       К счастью, мои отношения с Гарри отходят на второй план двадцать минут спустя. К нашему полному удивлению, Милли, которая никогда даже не упоминала о своей личной жизни за все годы, что мы ее знаем, появляется рука об руку с Падмой Патил. В своем классическом сдержанном стиле она бросает бутылку Шираза в протянутую руку Тео и приветствует нас небрежным кивком.       — Всем добрый вечер. Вы все знаете Падму.       Падма вежливо улыбается, вероятно, находя нас невероятно грубыми, потому как мы все раскрываем рты. Момент на грани неловкости, когда Блейз спасает положение. Он издает громкий раздраженный вздох и опускает голову на руки.       — Ради всего святого, как я оказался здесь единственным человеком без пары? В смысле, посмотрите на меня! Я самый красивый человек в этой комнате!       Возможно, потому что он благополучно снял напряжение, или, возможно, это как-то связано с алкоголем, бурлящим в наших венах, но мы все смеемся, как будто это самая смешная вещь, которую мы когда-либо слышали. Смех переходит в истерику, когда Милли, всегда решающая проблемы, предлагает познакомить Блейза с некоторыми из гоблинов, с которыми она работает: видимо, один из них довольно высокий и «выглядит почти человеком при определенном освещении, если ты сможешь не обращать внимание на липкие руки».       Когда мы, наконец, успокаиваемся, атмосфера становится шумной, но непринужденной, к которой мы все привыкли. Напитки и разговоры текут рекой, и вскоре все и правда чувствуют себя крайне весело.       Бедная Падма поначалу выглядит немного расстроенной из-за того, что проводит новогоднюю ночь с половиной факультета Слизерин, но вскоре приободряется после разговора с Гарри. Мне хотелось бы думать, что он дал ей руководство по выживанию в змеиной яме; в конце концов, он вел переговоры как эксперт с первого дня.       — Они встречаются уже два года, — рассказывает он, когда возвращается, чтобы присоединиться ко мне. — Падме надоело, что с ней обращаются как с маленьким грязным секретом, поэтому она поставила Милли ультиматум: рассказать о них к концу года или расстаться. Милли согласилась выпустить кота из мешка при условии, что большое раскрытие будет как можно более незаметным.       Два года. Я поражен. Даже не могу представить, насколько несчастным чувствовал бы себя, если бы Гарри пытался сохранить наши отношения в тайне. Я внезапно ощущаю невероятно сильную признательность за его чрезмерное проявление привязанности. Тем не менее я завидую тому, в каком сдержанном виде они открылись.       — Почему мы не могли так сделать? — спрашиваю я.       Гарри хмуро смотрит на меня, сбитый с толку.       — Что сделать?       — Рассказать о нас тонко! Подумай, насколько проще было бы совершить каминг-аут тихо, перед близкими друзьями, на таком маленьком званом вечере! Но, о нет, Гарри Поттеру захотелось петь и танцевать об этом. Знаменитость, — поддразниваю я.       Он вскидывает руки в знак протеста.       — Эй, это нечестно! Ты знал, что я хотел сделать все так, чтобы это сработало на благо Ascendio! И вообще, я не несу ответственности за танцы — это была твоя идея.       Я смеюсь и не могу отрицать того, что он прав.       Откровение Милли может быть самым большим сюрпризом вечера, но оно не единственное; сразу после одиннадцати часов в дверях гостиной появляется знакомая голова с густыми каштановыми волосами. Мы с Гарри протискиваемся мимо Блейза и Тео, чтобы поздороваться.       — Гермиона! Что ты здесь делаешь? — спрашивает Гарри, практически светясь от счастья.       — Панси пригласила нас, и мы решили заглянуть, — объясняет она.       — В основном, из-за еды, — добавляет Уизли, появляясь позади нее и держа тарелку, заваленную канапе. — Домовики Паркинсон невероятны. Они сделали все это на заказ!       — Они и правда очень хороши, — ухмыляюсь я.       — Вот, Гермиона, — говорит он, пытаясь насильно накормить ее рулетиком из лосося, — попробуй и скажи, что ты все еще не хочешь домового эльфа.       Гермиона, нахмурившись, уклоняется от его поползновений.       — Нет, спасибо, и я, конечно, не хочу домового эльфа, Рональд.       Чувствуя, что назревает спор, я оставляю Гарри успокаивать их и ускользаю, чтобы поболтать с Панси о ее предстоящем материнстве. Это странно; я далек от злости, которую испытал, когда она только объявила о своей беременности, сейчас чувствую лишь странное волнение за нее. Но по большей части я просто рад, что это происходит с ней, а не со мной. Она не выглядит впечатленной, когда я говорю ей об этом: мой комментарий заслуживает лишь легкий тычок под ребра.       Мы все собираемся в гостиной в последние несколько минут перед полуночью. Взволнованный домовик появляется, пошатываясь под тяжестью подноса, полного бокалов с шампанским. Игристый клюквенный сок Панси выделяется, красный, как драгоценный камень, в море бледно-желтого.       Когда часы бьют, Панси и Блейз начинают ужасное, лишенное и капли мелодичности исполнение Auld Lang Syne, но звук сливается с фоновым шумом, когда Гарри наклоняется и захватывает мои губы в поцелуе, который должен быть запрещен везде, кроме спальни.       Я всегда презирал чрезмерные любовные проявления привязанности, но я бессилен устоять перед плавным прикосновением его языка к моему. Я ловлю себя на том, что целую его в ответ так же пылко, дергаю за воротник рубашки и наслаждаюсь, когда он медленно проводит кончиками пальцев по моим волосам. Когда поцелуй, наконец, заканчивается, он отстраняется, но остается достаточно близко, чтобы наши носы соприкасались.       — С новым годом, Драко, — шепчет он.       Оглушительный свист рассекает воздух, разрушая нежный момент. Я неохотно отрываю взгляд от лица Гарри. И конечно же виновник Блейз, хотя, похоже, у нас и так было достаточно зрителей, даже до того, как он почувствовал необходимость нас прервать. Они с Панси немедленно начинают кричать и аплодировать, и, к моему ужасу, остальные присоединяются. Гермиона выглядит готовой разрыдаться от радости, в то время как Рон — я могу привыкнуть называть его по имени — чувствует себя менее комфортно, пристально глядя на перепелиное яйцо в панировке в своей руке. Тео и Падма вежливо хлопают, и даже деловая Милли улыбается.       Я пристально смотрю на каждого из них по очереди, но Гарри разрушает эффект, застенчиво смеясь и еще раз целуя меня в щеку.       В конце концов Панси решает сжалиться надо мной и объявляет, что пришло время произнести тост. Мы все собираемся в круг, чтобы выпить по бокалу шампанского, и тогда Панси поднимает свой бокал с клюквенным соком и официозно прочищает горло:       — За любовь, жизнь и новые начинания! Пусть 2011 год станет лучшим годом!       Я поднимаю свой бокал, не в силах сдержать улыбку. Стоя здесь, в окружении моих ужасных друзей, и одной рукой крепко обнимая Гарри за талию, я думаю, что наступающий год действительно будет отличным.