Глава 3: Лето – Осень
31 марта 2023 г., 21:00
Мы с Гарри не говорим о моей ночевке. И, конечно, за отсутствие попыток его обвинить нельзя, это я намеренно меняю тему каждый раз, когда он намекает. Одно дело по глупости выбалтывать свои секреты, будучи пьяным в стельку, но совсем другое — раскрывать их при холодном свете дня.
Вместо этого мы говорим о другом: о старых знакомых, квиддиче, нелепых артефактах, которые проходят через мой магазин. Это лишь краткосрочная стратегия. Несмотря на все наши усилия, избегать тему моей гомосексуальности становится все труднее, поскольку планы на благотворительность Гарри начинают обретать форму. Он всегда осторожен — пытается не использовать слово «гей» при мне, и я ему за это благодарен.
Он с гордостью презентует мне логотип своей благотворительной организации за чашечкой кофе однажды утром в конце июня. Простое, но приятное изображение радуги, обретающей начало из кончика волшебной палочки. Радуга — популярный магловский символ гордости ЛГБТ, объясняет Гарри. Он рассказывает мне об американском происхождении радужного флага и о том, что каждому цвету присвоено определенное значение. К тому времени, как он заканчивает меня просвещать, я не могу смотреть на логотип без комка в горле.
С того дня я вижу радуги повсюду.
Как минимум, она повсюду на документах о благотворительной деятельности Гарри, а еще он начинает носить маленький радужный значок на лацкане пиджака. Но я замечаю ее не только будучи рядом с Гарри: на футболках незнакомцев, яркие полосатые флаги на окнах магазинов и баров, и даже нарисованную баллончиком на кирпичной стене переулка, через который я прохожу каждое утро по пути на работу. Только заметив ее, я не могу поверить, что никогда не обращал на это внимание раньше.
Логотип — только начало.
— Я подобрал название, — ухмыляется Гарри, когда я появляюсь на следующей неделе. Он выглядит так, будто вот-вот лопнет от восторга.
— Давно пора! И как же? — Я наклоняюсь вперед на своем месте, уже улыбаясь; его энтузиазм заразителен.
— Ascendio.
У меня по рукам бегут мурашки. Меня охватывает невыносимо сильное желание обнять его. Если бы не кофейный столик между нами, я не уверен, что смог бы устоять. Хочется только, чтобы голос оставался ровным и скрыл мою восторженность.
— Великолепно. Мне нравится идея вознесения — очень позитивно.
Его улыбка становится шире.
— Именно к этому я и стремлюсь. Цель моей благотворительности — предоставить молодым гомосексуалам место, в котором они могли бы быть самими собой, и дать им поддержку — будь то место для проживания или что-то другое, — если они в ней нуждаются. «Ascendio» показалось мне подходящим вариантом.
— Идеально подходит. Кроме того, «А» первая буква алфавита, так что это поставит тебя впереди других благотворительных организаций в реестре Министерства.
— Только ты мог превратить название благотворительной организации в соревнование, — смеется он, качая головой в притворном неверии.
Я ухмыляюсь и делаю глоток Флэт Уайта.
— Я слизеринец. Обдумывать различные способы одержать верх для нас обычное дело.
Новость о продвижении с организацией Ascendio быстро становится одной из самых ярких на неделе. Эта тема всегда вызывает у меня улыбку — даже ужасное утро, когда я обнаруживаю на раковине в ванной еще один отрицательный тест на беременность, не кажется таким уж плохим после того, как мы с Гарри целый час просматриваем резюме потенциальных менеджеров центра.
По прошествии нескольких недель Панси подключает свой обширный список контактов и связывает Гарри с самыми разными людьми — от экспертов по сбору средств до юристов и знаменитостей из клиентов Паркинсон Забини. К середине июля Гарри и его команда собирают достаточно денег от частных инвесторов, чтобы обеспечить наличие помещения как в Лондоне, так и в Хогсмиде. Он показывает мне план здания в Лондоне, пока я доедаю Бискотто. Выглядит замечательно даже в двухмерном изображении, и расположение отличное — менее чем в двухстах ярдах от главного входа на Косую аллею. Он аккуратно складывает план здания, пока я допиваю остатки кофе.
— У тебя запланировано что-нибудь интересное на выходные? — спрашиваю я. Этот вопрос я задаю ему каждую неделю. Я твержу себе, что это из простой вежливости, что это не имеет никакого отношения к тому, что мне важно знать, не встречается ли он с кем-нибудь.
— Вообще, я иду на футбол с Тео.
— Тео? Моим Тео? — от изумления я чуть ли не слюной брызжу.
Он недоверчиво смеется.
— Твоим Тео? Боже, в душе ты все еще избалованный одиннадцатилетний ребенок, да?
Я использую свой самый высокомерный тон.
— С трудом понимаю, какое это имеет отношение к обсуждаемому вопросу.
Его передергивает.
— Фу, ты говоришь отвратительно снобистки. Но да, твоим Тео. Он достал нам пару билетов на матч Челси. Это лишь дружеская встреча, будет весело.
Я не могу поверить, что Гарри удалось завязать дружбу с Тео, не говоря уже о том, что Тео строит планы на выходные с ним. Увидеть Тео в социальном контексте без Панси так же сложно, как мельком увидеть единорога.
— Ты поставил себе цель развращать всех моих друзей? — стенаю я.
— Обязательно быть такой Королевой Драмы? — язвит он, ужасно гнусаво подражая моему голосу.
Я бросаю на него испепеляющий взгляд, Астория называет такой прием моим «лицом Медузы», но все без толку: он даже не вздрагивает. Мы провели слишком много времени вместе; он привык даже к самым жестким моим выражениям.
— Кстати, я хотел спросить: не хочешь прийти к Рону и Гермионе на ужин в среду вечером? Рон готовит жареного цыпленка.
Мои брови взлетают вверх без моего на то согласия.
— Ужин с Грейнджер и Уизелом? С какой стати они захотели, чтобы я присутствовал?
Гарри хмурится от выбранной формулировки, но решает не акцентировать не ней внимание.
— Гермионе интересно узнать о парне, который помогает мне закончить мое так называемое «добровольное изгнание», а Рон, думаю, просто хочет убедиться, что ты не собираешься меня убить. — Он делает глоток кофе. — Да и вообще, мы всегда тусуемся с твоими друзьями. Самое время познакомиться с моим.
Приходится сдерживать желание содрогнуться.
— Хорошо, но только при условии, что я смогу немедленно уйти, если Уизли назовет меня «Хорьком».
— Резонно, — признает он.
— Хорошо. Тогда я пойду. — Я поднимаюсь на ноги с гримасой. — Владелец запертой шкатулки с драгоценностями придет забрать ее сегодня днем, а я до сих пор понятия не имею, как ее открыть.
Я протискиваюсь в узкую щель между креслом и кофейным столиком.
— О, и Гарри?
Он смотрит на меня поверх края своей чашки.
— Знаешь, я могу убить тебя. Легко.
Он закатывает глаза.
— Да, если бы язвительные комментарии считались оружием.
— Они считаются, — фыркаю я. — Я хочу, чтобы ты знал, слова — совершенное оружие, а ты — некультурный язычник.
Он делает движение правой рукой, будто прогоняет меня.
— Как скажешь, Драко. Увидимся в среду.
Я выхожу из кафе, как всегда, с улыбкой на лице и чувствуя себя намного лучше, чем когда вошел.
~*~*~*~
Я встречаю Гарри возле его квартиры в среду вечером. Мы аппарируем в дом Грейнджер-Уизли отчасти из-за того, что магловская квартира Гарри не подключена к каминной сети, а отчасти потому что хозяева являются родителями и, следовательно, большую часть времени закрывают камин решеткой. Дверь открывает Уизли в нелепом розовом фартуке с надписью «Поцелуй повара». Он тепло приветствует Гарри и даже говорит мне: — Как дела, Малфой? Он ведет нас в гостиную, где мы тут же замечаем задницу Грейнджер. Она стоит на четвереньках перед камином, полностью погрузив голову в ярко-зеленое пламя. — …И дай ей прочитать сказку на ночь. Не пытайтесь читать ей сам, она это ненавидит. О, и если она не будет хотеть ложиться спать, стакан теплого молока сделает свое дело. Успокаивающий голос доносится из камина: — Я уверен, что у нас все будет хорошо, Гермиона. У меня отличная идея поиграть в «Поймай вихрь», а это в мгновение ока измотает ее. Приятного вечера! Грейнджер вытаскивает голову из камина и поднимается на ноги, розовощекая и слегка взмокшая. Она подбегает, чтобы обнять Гарри, затем отступает и смотрит на меня. — Драко, — говорит она странным официальным тоном. — Гермиона. — Обращаться к ней по имени почти так же странно, как слышать, как она использует мое. Я передаю ей бутылку вина, на которой настоял. Гарри пытался убедить меня не брать его — очевидно, это «слишком формальный» жест для обычного ужина, — но он вообще не уловил сути. Принеся вино, я гарантирую как минимум самому себе, что даже если остаток вечера обернется полной катастрофой, по крайней мере, я смогу выпить что-нибудь приличное. Да и Грейнджер вроде бы с радостью забирает его у меня. — О, спасибо, — благодарит она, с улыбкой глядя на этикетку. К счастью, Уизли прерывает неловкие приветствия, объявляя, что ужин готов. Мы проходим на кухню и занимаем свои места. Это правда неофициальный ужин — на столе нет скатерти, а столовые приборы бесцеремонно свалены в кучу в центре стола, но еда пахнет восхитительно. Жареный цыпленок, но он не похож ни на что, что я когда-либо готовил. Цыпленок приправлен специями и подается с гарниром из бомбейского картофеля. Пока мы накладываем еду по тарелкам, Грейнджер рассказывает Гарри о последних похождениях Роуз, которая очень похожа на точную копию самой Грейнджер, только в образе четырехлетней рыжей девочки. Я слушаю некоторое время, а когда наступает подходящая пауза, продолжаю разговор. — Какие специи ты использовал для курицы? — спрашиваю я Уизли. — Я всегда использую розмарин или тимьян, но это гораздо интереснее. У него и правда отвисает челюсть. — Хочешь сказать, что ты готовишь? Гарри бросает на меня предупреждающий взгляд, но я ничего не могу с собой поделать. Я выгибаю бровь. — Я не знал, что это какое-то эксклюзивное занятие. Уизли осторожно смотрит на меня, пытаясь понять, шучу я или нет. — Это смесь гарам масала, куркумы и молотого тмина. Я могу дать тебе рецепт, если хочешь. Я просто предположил, что у тебя есть домовые эльфы, — добавляет он, игнорируя резкий тычок Грейнджер под ребра. Я ухмыляюсь и беру себе еще картошки. — Ты видишь единственного домового эльфа семейства Малфой-Гринграсс. Астория считает концепцию их порабощения варварской. У нее их никогда не будет. По правде сказать, она на постоянной основе пытается обманным путем заставить моих родителей освободить своих эльфов. Грейнджер выглядит крайне довольной и немедленно начинает страстную речь о своем видении мира, в котором домовым эльфам предоставлены права наравне с людьми. Это абсурдная идея — мне страшно подумать, как обиделись бы эльфы моих родителей, если бы мы предложили им это, — но я киваю так вежливо, как только могу, и предполагаю, что они с Асторией поладят. Тем временем Уизли выглядит еще более смущенным. Когда Грейнджер делает паузу, чтобы подлить себе еще соуса, он вмешивается, отчаянно пытаясь сменить тему, и я слишком счастлив ему это позволить. — Что думаете о матче Торнадо на выходных? — спрашивает он. — Счет 220 к 210… не могу вспомнить, когда в последний раз матч лиги был так близок к ничьей. — На самом деле, я на него ходил, — говорю я, борясь с усмешкой, когда замечаю зависть на его лице. — Это был лучший матч, который я видел за последние годы. Не уверен, что хоть на секунду присел. — Так, ты болеешь за Торнадо? — О, нет. Я за Сорок, — сообщаю я и чувствую на себе взгляд Гарри. Щеки пылают, когда я вспоминаю ехидную шутку Панси на нашем первом совместном ужине у нее дома, много месяцев назад. — Астория получила билеты от знакомого по работе. Уизли начинает жаловаться на отсутствие даже самой возможности того, чтобы Аврорат стал более гостеприимным, но мне удается его подбодрить: я говорю, что передам его желание Астории и посмотрю, сможет ли она помочь. — Ты все еще летаешь, Малфой? — спрашивает Уизли, когда мы приступаем к десерту. Грейнджер сердито смотрит на него за то, что он обращается ко мне по фамилии, но тот делает вид, что не замечает. — Нет, на самом деле, еще со школы, — говорю я, старательно сохраняя ровный тон. Он морщится. — О боже, ты такой же, как Гарри. Не могу вспомнить, когда в последний раз видел его на метле. — Да? Я поворачиваюсь на Гарри, подняв брови, а он выбирает именно этот момент, чтобы выдать серию громких и чрезвычайно восторженных комплиментов чизкейку. Невероятно неудачная попытка сменить тему, но его друзья охотно позволяют ему это, так что и мне приходится несколько минут участвовать в обсуждении десерта. Когда мы, наконец, все соглашаемся, что секрет хорошего чизкейка в высококачественном масле, Грейнджер пользуется возможностью задать вопрос, который она явно хотела задать мне с момента нашего появления здесь. — Вообще-то, мы — о, ладно, я — действительно хотели бы узнать, что ты такого сказал, чтобы изменить мнение Гарри о возвращении в волшебное общество. Я озадаченно моргаю, глядя на нее. — Я не знал, что оказал большое влияние на его решение. — Ты не оказал, — быстро говорит Гарри, яростно краснея. — Ну. Наш разговор об этом сыграл свою роль, но это было не единственным фактом. — Я и понятия не имел, что ты находишь меня таким убедительным, — ухмыляюсь я, наблюдая, как его щеки приобретают еще более глубокий оттенок розового. От этого у меня неожиданно сжимается в груди. — Заткнись, Драко, — бормочет он. В очевидной попытке снова перевести разговор, Гарри начинает рассказывать полную историю о том, как возникла наша невероятная дружба. Я не могу удержаться, чтобы не вмешаться; мы постоянно перебиваем друг друга, спешим исправить недосказанности все более оживленно и безжалостно поддразниваем друг друга. Раз или два я замечаю, как Грейнджер переводит взгляд с Гарри на меня, слегка нахмурившись, будто пытается решить головоломку. От этого я чувствую себя неуютно, хотя и не совсем уверен почему. — …И вот мы здесь! — заканчивает Гарри, одаривая меня кроткой улыбкой, а потом снова поворачивается к Уизли, который смотрит на нас, медленно качая головой. — Что? Уизли морщит нос. — Просто так странно видеть, как вы двое вот так дружелюбно разговариваете друг с другом. — О, я бы так не сказал, — тяну я лукаво. — Гарри по-прежнему самый раздражающий человек, которого я когда-либо встречал. — Аналогично! — соглашается Гарри, наклоняясь, чтобы толкнуть меня локтем. Я умоляюще смотрю на Уизли и Грейнджер. — Видите? Он варвар. Он такой жестокий со всеми? Грейнджер выглядит странно озадаченной. — Нет, не такой. Должно быть, только с тобой. Она поднимается и с помощью палочки отправляет наши тарелки в раковину. Гарри и Уизли тоже встают, так что я следую их примеру. Очевидно, друзья Гарри не из тех, кто балуется напитками после ужина в будни, поэтому мы горячо благодарим их за прекрасную еду и соглашаемся на предложение собраться так снова, а потом отправляемся на улицу под вечернее солнце. В целом, мне кажется, вечер прошел настолько хорошо, насколько можно было ожидать. На самом деле, у меня довольно хорошее настроение — не в последнюю очередь потому, что нам с Уизли удалось провести весь ужин, ни разу не упомянув слов «Уизел» или «Хорек». Когда Гарри протягивает руку, я позволяю ему аппарировать нас обратно в узкий переулок за углом от его квартиры, хотя было бы гораздо разумнее отправиться прямиком домой. Мы медленно гуляем по тротуару, рассказывая друг другу о том, насколько мы сыты и каким жестоким был Уизли, практически насильно скормивший нам остатки бомбейского картофеля. Когда мы подходим ко входной двери Гарри, он останавливается и пристально смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. — Хочешь стаканчик на ночь? — спрашивает он. Я пожимаю плечами. — Почему бы и нет? Я могу придумать тысячу причин почему, но когда Гарри стоит так близко, а я чувствую знакомый мускусный запах его лосьона после бритья, ни одна из них не кажется особенно значимой. — После тебя, — говорит он, отступая, чтобы пропустить меня через дверной проем. Я иду вверх по лестнице. В гостиной немного душно, и все залито слабым теплым светом заходящего солнца. Гарри идет прямо за мной. Оказавшись внутри, он снимает кроссовки, не развязывая их, и быстро стягивает носки. Мои глаза автоматически липнут к пальцам его ног; я никогда раньше не видел его ступни. Он ловит мой пристальный взгляд, поэтому я поспешно придаю своему лицу пренебрежительное выражение и бормочу «растяпа» себе под нос. Он улыбается и направляется к окну, широко распахивая его, чтобы впустить шепот летнего ветерка, затем исчезает на кухне, чтобы налить напитки. Я устраиваюсь поудобнее на потертом диване, стараясь не думать о том моменте, когда сидел на нем в последний раз. Звон и льющаяся вода, доносящиеся из кухни, странно успокаивают. Он возвращается через несколько минут с бокалами в каждой руке: чистый виски для него, джин со льдом для меня. Впечатляет уже то, что он помнит о моем любимом напитке, не говоря уже о том, чтобы купить бутылку, но Гарри пошел дальше и украсил мой коктейль долькой лайма. — Что ж, — ухмыляюсь я, когда он передает мне бокал, — возможно, мы все же сделаем из тебя джентльмена. — Думаю, ты немного преувеличиваешь, — смеется он, падая на диван рядом со мной. После минутной паузы Гарри поворачивается на девяносто градусов и кладет свои босые ноги мне на колени. — Ты им понравился, особенно Гермионе, — выдает он, прежде чем я успеваю спросить, какого черта он делает. — Конечно, понравился, — усмехаюсь я. — Я очарователен. Он протягивает свободную руку и игриво толкает меня в плечо. — Ты такой мудак. Я притворяюсь, что стряхиваю пыль с того места, где он прикоснулся. — Тс, грубиян. Я вообще не понимаю, почему продолжаю проводить с тобой время. Возможно, мне следует просто реквизировать твоих друзей, как ты сделал с моими. Я мог бы встретиться с Грейнджер за пятничным кофе и пойти на квиддич с Уизли. — М-м-м, в этом плане, конечно, есть пара недостатков, — размышляет он. — Гермиона варит самый плохой кофе в мире, а Рон потребует, чтобы ты стал болельщиком Пушек. Я морщусь. — Справедливо. Тогда, полагаю, я застрял с тобой. — Застрял. Он протягивает руку с бокалом, и я прикасаюсь к нему своим в молчаливом тосте, а потом делаю глоток. Прекрасно горько и охлаждено до совершенства. — Так из-за чего ты отказался от полетов? — спрашивает Гарри. Я вздрагиваю. — Мерлин, сразу налетел с личными вопросами. Неужели ты не можешь просто позволить мужчине спокойно насладиться джином? — Нет. — Он пристально смотрит на меня со смертельно серьезным выражением лица, и я понимаю, что моя тактика избегания сегодня не сработает. — Та ночь в Выручай-Комнате с Адским пламенем, — бормочу я. — С тех пор я даже не прикасался к метле. Я ожидаю, что он будет удивлен, скажет, что это самая невероятная глупость, которую он когда-либо слышал, но отнюдь — он просто сочувственно кивает. — Ты скучаешь по полетам? Я наклоняю свой стакан из стороны в сторону, наблюдая, как покачиваются кубики льда. — Да. Невероятно. Я думаю об этом каждый раз, когда смотрю квиддич, умер бы, если бы не смотрел. Как я могу не скучать по полетам? Больше не существует ощущения, даже отдаленно похожего на это; внутренний трепет, когда ты летишь по небу, ныряешь и переворачиваешься, а под ногами ничего кроме разряженного воздуха. — А что насчет тебя? — спрашиваю я. — Когда ты в последний раз летал? Он откидывает голову на подлокотник дивана. — Я точно не уверен, — выдыхает он в конце концов. — Это было примерно в то же время, когда я переехал сюда. — Почему? Он долго смотрит на меня, затем вздыхает. — Полагаю, было неправильно отворачиваться от трудностей, но при этом наслаждаться лучшим, что дает волшебная жизнь. Я не могу сдержать хмурого взгляда. — Так ты перестал летать, чтобы наказать себя? Это нелепо. Между его бровями появляется складка. — Да, немного, когда ты так об этом говоришь. Я хочу встряхнуть его. — Немного? Это нелепо, и ты это знаешь. Он улыбается, но не соглашается со мной. Каждый из нас делает большой глоток, затем Гарри внезапно выпрямляется. — Возможно, нам стоит полетать вместе, — выпаливает он, сверкая зелеными глазами. В груди неприятно сжимается от одной лишь мысли об этом. Я качаю головой. — Это ужасная идея. Он пожимает плечами. — Это просто идея. Но все в порядке, я понимаю: ты нервничаешь, потому что знаешь, что я летаю намного лучше тебя. — Отвали, Поттер. Я мог бы опередить тебя в поимке снитча даже с завязанными глазами. — Это ложь, и он это знает. Я ни разу не победил его в матче по квиддичу. Он закатывает глаза. — Эй, помнишь финал Кубка, когда мы были на третьем курсе? Тот, со штрафными? Конечно, помню. Это был самый грязный матч, в котором я когда-либо участвовал, и мои товарищи по команде не разговаривали со мной еще несколько недель после. Мы вышли на тот матч с преимуществом в двести очков и все равно проиграли Кубок по квиддичу, потому что Поттер увел у меня из-под носа снитч. — Это случайно не та игра, когда один из близнецов Уизли бросил биту в голову Маркуса? Гарри фыркает от смеха. — Да! А затем ваши дважды удалили Вуда бладжером в живот. Боже, я был уверен, что мы проиграем ту игру. — Не повезло, — фыркаю я. Смешно до сих пор переживать из-за того, что произошло так давно, но я ничего не могу с собой поделать: это квиддич. Было время, когда ничто в мире не имело для меня большего значения, чем увести у Гарри Поттера снитч, а постоянные неудачи на этом фронте были величайшим унижением для моего мелодраматического подросткового «Я». Однако энтузиазм Гарри заразителен, и вскоре я забываю все негативное, когда он увлекает меня все дальше в кроличью нору наших школьных квиддичных дел. Не успеваю я оглянуться, как мы уже спорим о том, в каком составе была бы наша «Команда мечты» Хогвартса. Время от времени он встает, чтобы наполнить наши бокалы, но всегда возвращается в ту же позу, укладывая ноги на мои бедра. Где-то между третьим и четвертым бокалом я позволяю себе откинуться на подушки и положить ладонь на его голени. Если он и замечает, то не говорит об этом. На середине рассказа о жестоких тренировках Анджелины Джонсон он замолкает с тяжелым вздохом. — Я скучаю по тому, как легко все было тогда. Знаешь, в те времена поражение в матче по квиддичу было худшим, что могло случиться. А потом все стало так сложно. Странная тишина охватывает нас, когда мы погружаемся в воспоминания о последовавших ужасных годах. Я стараюсь по возможности избегать мыслей об этом периоде своей жизни, но, когда Гарри рядом, а в руке стакан бодрящего прохладного джина, мне не так больно. Слабый звон кухонных часов выводит меня из задумчивости. — Который час? — спрашиваю я. — Понятия не имею. Он щелкает пальцами, создавая беспалочковый Темпус, и оказывается, что сейчас одиннадцать часов. Я никогда не видел, чтобы кто-то творил магию без палочки так легко. Он бросается заклинаниями так, будто это проще простого. Если бы я решил попробовать сделать так, то уверен, в конечном итоге скривился бы от натуги, как идиот, да и время, вероятно, было бы неподходящим. Он странно смотрит на меня, и я понимаю, что сам пялился на него. Я прочищаю горло. — Мне пора возвращаться. — Ох. Ладно, — говорит он, выглядя разочарованным. Он не делает никаких попыток пошевелиться, поэтому я беру его ноги и поднимаю их со своих колен. От этого джинсы немного задираются, и пальцы касаются его голой лодыжки. Кожа теплая, а нежный выступ кости кажется поразительно интимным под моей рукой. Искра возбуждения застает меня врасплох, острая, как кинжал, в глубине живота. Сердце подскакивает к горлу, и я отдергиваю руки, как будто обжегся. Его ноги с глухим стуком опускаются на пол, но зеленые глаза не отрываются от моего лица. — Драко?.. Я поспешно встаю и бросаюсь к двери гостиной. — С твоего позволения я откланяюсь. Спокойной ночи, Поттер. — Использовав его фамилию, я чувствую себя немного лучше. Это создает иллюзию дистанции, а Мерлин знает, что мне отчаянно нужно оставить между нами хоть немного пространства.~*~*~*~
Моя попытка установить дистанцию терпит полный крах. Мы теряем счет времени уже в следующий пятничный перерыв на кофе, болтая больше двух часов, а когда я начинаю собираться, он притягивает меня в объятия, на которые я почти отвечаю. Его день рождения наступает на неделю позже, в субботу. Я не верил, что у него хватит выдержки, чтобы не открыть подарок раньше, поэтому оставил его Матильде со строгим наказом положить его под дверь квартиры утром тридцать первого. Уверен, ему понравится. Сначала я не знал, что ему подарить, но потом понял, что сам Гарри уже придумал это за меня. Он ворчит, что я одеваюсь слишком элегантно, и купил мне в подарок джинсы. Я вечно упрекаю его в том, что он одевается как неряха, так что что может быть лучше, чем действительно великолепная сшитая на заказ рубашка? С выбором цвета даже не пришлось возиться, хотя я уверен, что он будет смеяться надо мной, но никому на земле не идет темно-зеленый так, как Гарри Поттеру. Я почти испытываю искушение навестить его, чтобы лично поздравить с днем рождения, но предполагаю, что его не будет дома. У него не было никаких планов, когда я спросил об этом на прошлой неделе, но Грейнджер и Уизли почти наверняка приготовили какой-нибудь сюрприз. Я не уверен, что хочу вторгаться на вечер Золотого трио так скоро после нашего непринужденного ужина, поэтому выбрасываю эту идею из головы, наслаждаюсь неторопливым завтраком с Асторией и отправляюсь в магазин. В последнее время ремонт выдавался необычайно сложным, поэтому я пользуюсь возможностью, чтобы взяться наконец за накопившийся за это время более мелкий ремонт: целая коробка проклятых перьев, неисправный волшебный радиоприемник, пара часов. Часы напоминают мне о том, как Гарри впервые посетил мой магазин, и о том, какие корректировки я внес в его карманные часы. С тех пор он возвращался бесчисленное количество раз, например, на следующей неделе после первого посещения с образцами магии Грейнджер и Уизли, чтобы я добавил их в чары. Работая, я лениво задаюсь вопросом, пользуется ли он часами, и если да, уделяет ли он внимание моей стрелке. Меркурий, визгливая сова Астории, прилетает в середине дня. Он стучит в витрину магазина, без устали издавая трели, пока я не опускаю палочку, чтобы впустить его. У него короткая записка:Выйди сегодня вовремя. ~ А.
Я крепко держу маленькую сову — у нее ужасная привычка исчезать сразу после доставки сообщения, — пока ищу перо, которое не обожжет пальцы, и пишу ответ всего из одного слова:Зачем?
К сожалению, Меркурий не возвращается, оставляя мой вопрос без ответа. Любопытство горит синим пламенем, отвлекая меня так сильно, что я ничего не могу сделать. В пять часов я признаю свое поражение. Закрываю магазин пораньше и спешу сквозь толпы покупателей к точке аппарации. Когда я, слегка взволнованный, захожу домой, Астория открывает дверь с рекордной скоростью. — О, хорошо, ты вернулся. Я оставляю короткий поцелуй на ее лбу. — Что происходит? Кривая улыбка расползается по ее лицу. — У тебя гость, — говорит она. Она отходит в сторону, открывая именинника, выглядящего крайне неряшливо: в самых потрепанных джинсах и выцветшей бордовой футболке с изображением гриффиндорского льва. Сердце замирает в груди; я даже не смел надеяться, что записка имеет какое-то отношение к Гарри. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, не в силах скрыть усмешку. Он пожимает плечами так легко и непринужденно, что ассоциируется у меня с ним и ни с кем другим. — Я мечтал провести время с другом в свой день рождения. Когда он использует слово «друг», я до сих пор каждый раз удивляюсь. Я не уверен, что когда-нибудь привыкну к этому. — Что хочешь делать? — На самом деле, я запланировал для нас кое-что особенное, — сказав это, он оглядывает комнату, избегая моего взгляда. — Ладно… — Я жду, когда он уточнит. Надеюсь, что это не вечеринка; я бы предпочел провести время только с ним. Его голос становится просящим. — Тебе придется пообещать не убивать меня. В конце концов, это мой день рождения. Я умоляюще смотрю на него, внезапно чувствуя волнение. — Выкладывай, Поттер. — Я договорился, и поле для квиддича в Хогвартсе на весь вечер только наше. Ужас и волнение захлестывают меня в равной мере, приковывая к месту. Я должен был понять, что он сделает нечто подобное. Я хочу отказаться, сказать, что больше никогда не хочу летать, но он видит ложь. — Как тебе это удалось? — спрашиваю я после долгой паузы. Ему хватает такта выглядеть смущенным. — В том, чтобы быть Гарри Поттером, есть некоторые преимущества. — Типичная знаменитость, требующая особого отношения к себе, — поддразниваю я. Он закатывает глаза. — Типичный Драко, отпускающий язвительные комментарии, хотя сегодня мой день рождения. Так ты полетаешь со мной? Как я могу отказаться, когда он так на меня смотрит? — Ладно, — соглашаюсь я. — Но только потому что сегодня твой день рождения. Его ответная улыбка такая яркая, что практически освещает коридор. — Супер. Переодевайся и бери свою метлу. — Почему ты так уверен, что у меня все еще есть метла? — уточняю я. — Он спросил у меня, — отвечает Астория с ухмылкой, удивляя меня. Я почти забыл, что она все еще в комнате. Я перевожу взгляд с Гарри на Асторию, замечая их одинаковые самодовольные лица, и в этот момент сильно жалею, что вообще познакомил их. — Вы меня убьете когда-нибудь, — бормочу я. — Дай мне десять минут.~*~*~*~
Когда я переодеваюсь в более подходящую одежду, мы аппарируем на край территории Хогвартса со старыми метлами в руках. Вокруг никого, кто мог бы впустить нас, но Гарри достает палочку и стучит ею по кованым железным воротам. Они немедленно тают, позволяя нам пройти, а затем появляется снова, когда мы оказываемся внутри. Мы прогуливаемся по территории по пути к полю для квиддича, направляясь вниз по холму вдоль береговой линии озера. Прекрасный благоухающий вечер, а небо насыщенного чисто-синего цвета. Последние лучи летнего солнца освещают каждую поверхность, покрывая все, к чему прикасаются, маслянисто-желтой глазурью. Раньше все были в восторге от того, как празднично выглядел Хогвартс в снегу, но я всегда любил его летом, когда он полон жизни и красок. Я говорю об этом Гарри, но тот только закатывает глаза и называет меня снобом. Я и не ожидал, что он поймет, — он совсем не склонен к рефлексии. Я оглядываюсь через плечо на замок. Я не был здесь много лет. В это время года тут пусто, за исключением призраков, но во мне все равно взбухает тревожная смесь чувств. Теплый гул ностальгии неловко смешивается с муками стыда и сожаления, и я не уверен, как с этим справиться. Судя по взгляду, который бросает на меня Гарри, это видно по моему лицу. — Ты в порядке? — Да. Я подумываю сказать что-нибудь беззаботное, но он опережает меня. — Кстати, спасибо за рубашку. Она красивая… даже если это самый стереотипный слизеринский подарок, который я когда-либо получал. — Конечно, красивая, — усмехаюсь я. — У меня отличный вкус. Гарри улыбается. — И то верно. Она подходит мне больше, чем все остальное, что у меня есть. Я ухмыляюсь. — То же самое и с джинсами, которые ты мне подарил. Возможно, нам следует чаще одевать друг друга. Смысл моего заявления доходит до меня, только когда я замечаю ошеломленное лицо Гарри — широко раскрытые глаза, рот, сложенный в идеальную букву «О». Жар заливает щеки, и я отворачиваюсь, дрожа от смущения. Неловкое молчание грозит затянуться, но, к счастью, Гарри начинает болтать о своей Молнии и не останавливается, пока мы не достигаем поля для квиддича. Желудок скручивается в тугой узел, когда мы выходим на аккуратно подстриженную траву. На секунду мне кажется, что меня может стошнить. Хотя трибуны пусты, я нервничаю так же, как перед моим самым первым матчем по квиддичу. Ладонь липкая на полированной ручке метлы. Я смотрю на Гарри и вижу, что он усмехается. Это должно быть моим фирменным выражением. На нем это выглядит нелепо; его глаза слишком искренни, и я уверен, что вижу некоторый трепет за линзами очков. Мысль о том, что он нервничает так же, как и я, очень помогает. — Боишься, Малфой? — Еще чего, — усмехаюсь я, перекидывая ногу через Нимбус 2001. Подколенное сухожилие протестующе натягивается; очевидно, последние двадцать лет не прошли для меня бесследно. Пальцы погружаются в хорошо протертые канавки, которые я создал за годы полетов. Мои руки немного длиннее, чем в последний раз, когда я использовал метлу, — на самом деле, я почти слишком высокий для нее. Если бы я покупал новую, то пришлось бы делать ручку подлиннее. Это опасная мысль — я еще даже не оторвался от земли, а уже подумываю о покупке новой метлы. Гарри ослепительно улыбается мне и взлетает без предупреждения. И у меня не остается выбора, кроме как последовать за ним. Я же не могу позволить ему победить. Я беру себя в руки — единственный способ начать — это сделать все быстро, как при первом путешествии камином — и сильно отталкиваюсь от земли. Желудок падает в пятки, а сердце подпрыгивает к горлу, когда я следую за Гарри в небо. И вот мы летим. Натиск темных воспоминаний, которых я так боялся, все не наступает. На самом деле, в голове восхитительно ясно, и я наслаждаюсь блаженным ощущением теплого воздуха, хлещущего по щекам, ерошащего волосы и задевающего костяшки пальцев. Я крепко сжимаю метлу, поражаясь тому, как филигранно она реагирует на малейшие прикосновения. Невероятно волнующе. Не могу понять, как я так долго жил без полета. Мы не осмеливаемся выпустить снитч, потому что настолько отвыкли от практики, что, вероятно, с трудом его поймаем. Вместо этого мы летаем кругами по полю, прижимаясь к метлам, чтобы свести к минимуму сопротивление, ноздря в ноздрю до самого последнего. Дважды он толкает меня в своем стремлении победить, чуть не сбивая с метлы. — Наглеешь, Поттер? — кричу я. — Ты всегда играл грязно! — И это говоришь мне ты, Малфой? — рычит он. Интересно, как мы выглядим: двое взрослых мужчин, неуклюжие мчащихся на устаревших метлах из-за отсутствия практики. Когда мы, наконец, возвращаемся на землю, небо разгорается красным, освещенное самым великолепным закатом, а каждая мышца в моем теле стонет от самых напряженных упражнений, которыми я занимался с тех пор, как… ну, я даже не могу вспомнить. Острейшей болью тянет щеки, и я понимаю, что улыбаюсь, как слабоумный пуффендуец. Я заставляю себя сбавить градус улыбки, чтобы выглядеть менее сумасшедшим. Не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким счастливым, и, судя по выражению лица Гарри, он, кажется, испытывает то же самое. Мы закидываем метлы на плечи и, спотыкаясь, взбираемся на холм в направлении главных ворот замка. Мы тяжело движемся, и это такой характерный признак длительной борьбы с гравитацией; в течение получаса или около того ходьба будет казаться менее естественной, чем полет. Гарри закидывает руку мне на плечи и притягивает к себе в неуклюжем объятии. Его тело теплое и упругое, и от него пахнет бесстыдно по-мужски: потом, корицей и чем-то еще, что я не могу описать. Пьянящий аромат смешивается с эйфорией полета, и я временно теряю рассудок. Рефлексы берут верх, и, не задумываясь, я наклоняюсь и целую его в лоб, прижимаясь губами к рельефному выступу шрама. Он немедленно отстраняется, зеленые глаза становятся круглыми, как блюдца. У меня в животе все резко переворачивается. Я отчаянно пытаюсь придумать, что можно сделать, что сказать, и терплю неудачу. Я в ужасе смотрю на него. Что я могу сказать? Это был не дружеский поцелуй — да и вообще, я категорически не целуюсь. И не обнимаюсь, если уж на то пошло… за исключением случаев, когда замешан Гарри. Он всегда исключение. Метлы падают на землю, и мы стоим неподвижно, в невесомости, будто целую вечность. Такой гриффиндорец, Гарри первым выходит из ступора. Он притягивает меня к себе с такой силой, что у меня перехватывает дыхание, и целует уже определенно не по-дружески. Грубо, жестко и чертовски потрясно — сплошные языки, зубы и теплая слюна. Его щетина трется о мое лицо, царапая щеки и верхнюю губу. Мое предательское тело отвечает огнем, о существовании которого я и не подозревал. Пальцы запутываются в его волосах, прежде чем я даже успеваю вдохнуть, и я отчаянно, неистово целую его в ответ, цепляясь за него и исследуя его рот своим языком. Гарри целуется с той же страстью, что вкладывает и во все остальное. Его руки грубо дергают меня за одежду, скользят вниз по моей шее, лопаткам, еще ниже. Касания опьяняют. Когда его пальцы скользят по моему копчику и опускаются на ягодицы, я замираю. Желудок скручивает так резко, как будто я случайно коснулся портключа. Черт. Я трясущимися руками отталкиваю его. — Драко… — Не надо. Я хватаю метлу и, спотыкаясь, как можно быстрее направляюсь к краю территории, не оглядываясь. Ноги как вата, и это не имеет ничего общего с полетом, все из-за смертельной дозы адреналина, текущей по венам. Я пересекаю границу территории Хогвартса и в оцепенении аппарирую домой. Я испытываю огромное облегчение, обнаружив на кухонном столе записку от Астории, в которой сообщается, что она ушла на ужин и, вероятно, вернется поздно. Я направляюсь к бару, наливаю двойной скотч и, черт возьми, практически опрокидываю его в горло. Этого недостаточно. Ни того, ни другого. Я все еще чувствую вкус Гарри на своем языке. Я опускаюсь на диван в гостиной, в животе будто змеиная яма, пока я пытаюсь переварить то, что наделал. Мысли мчатся со скоростью сто миль в час, каруселью представляя бесконечный цикл воспоминаний: Гарри в фартуке в Coffee Pot; Гарри, держащийся достаточно уверенно в комнате, полной моих друзей; Гарри, неспособный сдержать свое волнение, когда сообщает мне последние новости Ascendio; Гарри, целующий меня с диким желанием человека, который точно знает, чего хочет, и отказывается стыдиться этого. Бесполезно во всех возможных отношениях, но я не могу остановить мысли. В итоге я совершаю набег на шкаф с зельями в поисках Сна без сновидений. Принимаю двойную дозу и отключаюсь на диване, чтобы Астория не успела вернуться домой и увидеть, в каком я состоянии.~*~*~*~
Когда я просыпаюсь на следующее утро, хорошо отдохнувший, но все еще ужасно выбитый из колеи, я решаю прервать общение с Гарри и вести себя так, будто ничего необычного не происходит. Мои усилия с треском проваливаются. На работе я хороню себя под горой самых сложных ремонтных работ, которые только могу найти, в попытке занять голову. Я настолько вспыльчив и резок с клиентами, что это граничит с непрофессионализмом — если бы я не был индивидуальным предпринимателем, я бы уволил сам себя. Как и следовало ожидать, в пятницу утром у меня наихудшее состояние. На самом деле, мне настолько ужасно, что после особенно неприятного спора с клиентом из-за неисправимой самонаполняющейся вазы я запираюсь в задней комнате до обеда, чтобы больше ничего не натворить. Я пытаюсь скрыть, что меня что-то гложет, дома, но каким-то образом страх и отчаяние просачиваются сквозь все барьеры, заполняя собой каждый дюйм дома. Астория видит, что что-то не так, и она знает, что я внезапно перестал встречаться с Гарри, но она не сует нос в чужие дела и поначалу оставляет меня вариться в этом самому. Ее сила воли достойна восхищения, потому что только спустя почти три недели она, наконец, сдается. Это происходит за ужином: Астория упоминает, что бобы на тосте на ужин четыре вечера подряд — ненормально, и мягко намекает, что завтра, возможно, я захочу приготовить что-нибудь другое. В порыве раздражения я говорю ей, что если она хочет чего-то другого, ей придется готовить самой и перестать относиться ко мне как к домовому эльфу. Взгляд, которым она одаривает меня, смертоноснее, чем у Василиска. На секунду мне кажется, что она проклянет меня, но тут она делает глубокий вдох и медленно отсчитывает назад от десяти. — Ради бога, Драко. Это должно прекратиться. Я хмуро смотрю на нее. — Что именно? Она недоверчиво качает головой, и светлые кудри движутся влево и вправо. — Твоя хандра! Ты сводишь меня с ума! Послушай, я не знаю, что происходит между тобой и Гарри, но, что бы ты ни сделал, просто извинись перед ним и смирись с этим. — Почему ты думаешь, что это я что-то сделал? — спрашиваю я, и даже для самого себя звучу как капризный подросток. Она поднимает бровь. — Если бы он был неправ, ты бы жаловался на это последние несколько недель. Я открываю рот, чтобы возразить, но она прерывает меня, не успеваю я даже начать. — Я уверена, что он простит тебя. Все не может быть так плохо. Если бы она только знала. — Просто иди и поговори с ним. Мне невыносимо видеть тебя в таком состоянии. В глубине души я знаю, что она права. Астория всегда права. Ее безупречная логика — одна из многих причин, по которым я женился на ней. Я неохотно соглашаюсь пойти к Гарри и обещаю, что печеные бобы не появятся в меню снова, по крайней мере, неделю.~*~*~*~
Получается так, что меня избавляют от унижения наносить визит Гарри: тот появляется в магазине на следующее утро. Он приходит без предупреждения и стучит в дверь, промокший до нитки после проливного летнего дождя. Его футболка, вероятно, светло-синего цвета такая мокрая, что кажется почти темно-синей и неприлично прилипает к телу: даже с другого конца комнаты я вижу еле видные точки сосков сквозь ткань. Часть меня хочет прогнать его, но я не могу заставить себя сделать это. Я взмахиваю палочкой, и дверь распахивается. Он с благодарным кивком заходит внутрь и стоит, дрожа и капая на коврик. — Привет. Я многозначительно оглядываю его с ног до головы и обдаю теплым воздухом из палочки. Спустя минуту он полностью сух, а его щеки очаровательно алеют от тепла чар. — Спасибо, — говорит он с застенчивой улыбкой. — Неплохо. У меня все обычно заканчивается тем, что я подпаливаю одежду. Я издаю бессмысленное подтверждающее мычание и возвращаюсь к сквозным зеркалам, над которыми работал до его грубого появления. Ремонт почти завершен: осталось лишь усилить четкость отражений. Он едва ли дает мне время взять одно из них, когда осторожно прочищает горло. Я решаю не обращать на него внимания и начинаю настраивать связующее заклинание, а потом испуганно дергаюсь, когда в зеркале появляется его лицо. Я поворачиваю голову и вижу, что он держит парное зеркало. Успешно завладев моим вниманием, он опускает его. — Ты не можешь избегать меня вечно, Драко. Я смотрю на него, плотно сжав губы. Его одежда сухая благодаря заклинанию, но лицо и волосы все еще влажные. Пока я смотрю, он снимает очки и протирает линзы футболкой. Без них его лицо выглядит голым, а зеленые глаза — слегка остекленевшими и расфокусированными. Меня посещает яркий образ Гарри, растянувшегося на моей кровати с тем же выражением лица, и приходится быстро отвести взгляд. Он протягивает руку, чтобы коснуться моей, но я встаю, хватаю оба зеркала и ухожу из зоны его досягаемости, в заднюю комнату. Здесь темно, и воздух пропитан затхлым запахом антиквариата. Он, естественно, идет следом. Он никогда не уважал чужие личные границы. Я игнорирую его, возвращая зеркала на их место на самой высокой полке. Приходится приподняться на носки, чтобы дотянуться, и тут я чувствую его теплые руки на моей талии. Я замираю, в точности, как и мое сердце. Он пользуется моим удивлением и решительно разворачивает лицом к себе. Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, его губы припадают к моим, а язык ищет вход в мой рот. Я чувствую его дыхание и целую в ответ, впуская его, а каждая клеточка моего существа кричит «Да, да, да» от жесткого трения его щетины о мою щеку. Он прижимает меня к полкам, стискивая пальцами запястья. Он подходит еще ближе, крепко прижимаясь ко мне: грудь к груди, бедра к бедрам, давая мне почувствовать всю силу его тела. И вот тогда я ощущаю это. У него стоит. Стоит из-за меня. Из-за поцелуя со мной. Что-то щелкает у меня в голове. Я высвобождаю руки, чтобы вцепиться в его одежду. Задираю его футболку, желая почувствовать голую кожу под пальцами. Он отмахивается от моих действий, легко ловит мои запястья и снова крепко прижимает их к полкам. Я в ловушке. Пути отступления нет, так что я позволяю себе расслабиться и отдаюсь его вниманию — и, блять, это приятно. Должен признаться, я никогда не видел в поцелуях ничего привлекательного. Они всегда казались мне пустой тратой времени; поверхностное средство достижения цели. Однако его поцелуи. Это нечто совершенно другое. Он целует меня так настойчиво, так основательно, что все остальное перестает существовать. Я стою, податливый и тяжело дышащий, в его почти-объятиях, пока он ласкает все вплоть до уголков моих губ восхитительными неторопливыми движениями. Я чувствую вкус мяты в его дыхании и запах одеколона, и мне кажется, что я тону. Это слишком хорошо, чтобы длиться вечно. Гарри крепко прижимается бедрами к моему эрегированному члену, в последний раз впивается зубами в мою распухшую от поцелуев нижнюю губу и отстраняется. Он отступает на один, два, три шага, пока не достигает другого конца тесной маленькой комнаты. Мне требуется мгновение, чтобы взять себя в руки. Дыхание вырывается тяжелыми рывками, губы покалывает от настойчивых поцелуев. Я, наконец, набираюсь смелости посмотреть на него, и в животе все сжимается. Я не уверен, чего ожидал увидеть, но точно не его ярость. Когда он заговаривает, его голос — смертельно серьезный шепот. — Это никогда не пройдет, Драко. Ты можешь лгать себе сколько угодно, но эта часть тебя никуда не денется. Ты гей, как и я. Ты хочешь этого сейчас и будешь хотеть этого через десять, двадцать лет… ты всегда будешь хотеть этого. Это несправедливо по отношению к любому из нас. К тебе. Ко мне. Но больше всего к Астории. Ее имя от него звучит невыносимо, заливая меня стыдом, словно ведром ледяной воды. Я не знаю, что он хочет услышать, поэтому молчу. Он смотрит на меня еще мгновение, а затем выходит из комнаты, не сказав больше ни слова. Я слышу его тяжелые шаги, когда он стремительно пересекает магазин, а после — щелчок двери, когда она закрывается за ним. Убедившись, что он не вернется, я соскальзываю на пол, подтянув колени к груди и закрыв лицо руками. Меня бросает в дрожь. Как будто он чиркнул спичкой внутри: я сгораю заживо, и это одновременно лучшее и худшее, что я когда-либо чувствовал.~*~*~*~
«Инцидент в задней комнате», как я начинаю думать о произошедшем, — а я думаю об этом почти постоянно — имеет ряд последствий. Он еще больше напрягает мои отношения с Асторией. Я прилагаю сознательные усилия, чтобы не огрызнуться на нее, но из вон рук плохо избегаю ее попыток выяснить, что меня беспокоит, а когда она обращается к своему ежемесячному ритуалу попыток убедить меня заняться с ней сексом, я отказываюсь наотрез без объяснения причин. К ее чести, она отступает, не сказав больше ни слова, и больше не упоминает об этом. Я знаю, что совершаю непоправимое, но просто не могу заставить себя общаться с ней. Еще из-за Инцидента я совершенно не способен встретиться с Гарри, потому что беспокоюсь о том, что могу сделать: начну целовать его до бесчувствия или заколдую до умопомрачения — одинаково вероятные варианты. Я избегаю Coffee Pot, как чумы, и начинаю устраивать долгие прогулки по утрам в пятницу на случай, если он появится в магазине. Наконец, и это, возможно, самое важное из последствий, Инцидент заставляет меня сделать вывод о том, что я достаточно долго избегал вопроса своей сексуальности. Я признаю, что пришло время разобраться с этим раз и навсегда, и неохотно начинаю составлять план. Я решаю дождаться, когда Астория отправиться в командировку, чтобы привести план в действие. Ждать приходится недолго: всего две недели спустя она целует меня на прощание и отправляется в трехдневную поездку в Джайпур, пообещав привезти ковер ручной вязки для гостиной. Весь день я нерешительно мнусь, но когда наступает семь часов, я запираю магазин и иду. Я говорю себе, что просто гуляю, но это не помогает. Раньше я был настолько великолепным лгуном, что мог лгать самому себе и наполовину верить в это. Сейчас я вижу все насквозь. Сначала я иду вдоль реки. Хотя сентябрь и подходит к концу, погода все еще невероятно мягкая, и почти у каждого паба, мимо которого я прохожу, толпы людей. Когда я добираюсь до здания парламента, я сворачиваю и направляюсь сквозь Сент-Джеймсский парк. Я прохожу мимо того места, где мы с Гарри кормили уток в тот день, когда он поделился своими идеями по поводу Ascendio. В это время года все выглядит совсем по-другому — пейзаж совершенно меняется. Я замедляю шаг, любуясь красочными цветочными клумбами и огромным количеством людей, растянувшихся на пышных зеленых лужайках. Моя любимая часть лета: угасающее великолепие, момент, когда все чрезмерно раздуто и истощено от сезона изобилия; когда деревья с трудом выдерживают вес своих листьев, и остаются только самые яркие цвета — красные, пурпурные, несколько глубоких розовых. Понимание того, что все это быстротечно, заставляет меня любить это еще больше. Я не могу откладывать еще дольше и больше не могу обманывать себя. Я ускоряю шаг и направляюсь в сторону Сохо, борясь со страшным трепетом, который пронзает все мое существо лишь при мысли о том, что я сейчас увижу. Это не та часть города, которую я часто посещаю, и хотя я живу в Лондоне дольше, чем мне хотелось бы признать, я едва ли знаю этот район. Если бы я был на самом деле честен с самим собой, я должен был бы признать, что избегаю его намеренно. К счастью, Сохо нетрудно найти. Я сразу понимаю, когда попадаю на Олд-Комптон-стрит: она забита людьми, и повсюду радужные флаги, развешанные на дверных проемах и выставленные в витринах пабов. Сначала я замечаю только знакомый символ — единственное, что отличает эту улицу от многих других в Лондоне. Затем я подхожу ближе и не могу поверить своим глазам: вокруг только гомосексуальные пары. Я знаю, это грубо, но я не могу не смотреть. Единственная мысль, которая снова и снова прокручивается в моей голове бесконечным циклом: этих мужчин тоже привлекают мужчины. Я бреду в оцепенении, не глядя, и чуть не врезаюсь прямо в двух женщин, держащихся за руки. Я приношу свои глубочайшие извинения и продолжаю идти, когда мой взгляд падает на мужчин, страстно целующихся у витрины магазина. Они выглядят так, будто пытаются съесть друг друга. У меня пересыхает во рту. Интересно, мы с Гарри выглядели так же, прижавшись к полкам в задней комнате моего магазина и целуясь, будто наступил конец света? Гарри. Мною внезапно завладевает паника. Мое ошеломление рассеивается, сменяясь сокрушительным стеснением в груди. Сердце начинает биться быстрее. Я не знаю, о чем думал, наведываясь сюда в одиночку. Мне ужасно не по себе. Разумным решением было бы отправиться домой, но мысль о том, чтобы остаться одному, вызывает у меня тошноту. Есть только один человек, которого я хочу увидеть. Я заворачиваю в ближайший переулок, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что меня никто не видит. Я резко поворачиваюсь на месте, и хлопок моей аппарации эхом отдается в глухой подворотне. Я появляюсь в проулке за углом от квартиры Гарри и быстро начинаю идти, пока не передумал. Я со все растущей уверенностью понимаю, что это ужасная идея. Я должен пойти домой, лечь спать, отвлечься. Вместо этого я продолжаю идти до знакомого дверного проема рядом с Coffee Pot. Добравшись-таки до двери, я делаю глубокий вдох и стучу с уверенностью, которую и правда хотел бы чувствовать. Гарри открывает мгновение спустя, одетый в обычные джинсы и обтягивающую футболку. Быстрый взгляд вниз выхватывает его босые ноги. От их вида у меня у самого поджимаются пальцы на ногах. — Драко! — улыбается он, выглядя искренне радостным видеть меня. — Что привело тебя сюда? — Мне нужно было увидеть тебя. — Мои слова звучат немного натянуто, и он озабоченно хмурится. — Что-то случилось? — Нет, ничего особенного… Я просто прогулялся по Сохо, — говорю я, стараясь выглядеть небрежно и совершенно не справляясь с этим. Что-то вспыхивает в его глазах. — О? — М-м-м. Он так пронзительно смотрит на меня, что мне приходится следить за каждым своим движением. Требуется большое усилие, чтобы не поддаться желанию засунуть руки в карманы. Он прикусывает нижнюю губу, белые зубы впиваются в пухлую розовую плоть. — Что ты почувствовал? Я даже задумываюсь над его вопросом. Я ожидал, что он спросит, чем я там занимался, или, возможно, понравилось ли мне. — Я почувствовал… как будто что-то теряю, — отвечаю я тихо, тщательно взвешивая слова. Он смотрит, не мигая, и глаза его яростно-зеленые, как Авада Кедавра. — Зайдешь? Выражение его лица не оставляет сомнений относительно того, к чему это приведет. — Хорошо.~*~*~*~
Меня охватывает дежавю, когда я следую за ним вверх по лестнице в его квартиру. В каком-то смысле это снова похоже на ночь перед моим днем рождения. И в то же время все совершенно по-другому. Я иду за ним в гостиную и слышу, как за нами щелкает дверной замок: он применил невербальное беспалочковое заклинание. Я поворачиваюсь, готовый попенять его за выпендреж, но все связные мысли покидают мою голову, когда я замечаю выражение его лица. Он выглядит почти хищно. Он сокращает расстояние между нами в три легких шага и сильно целует меня, больно дергая за волосы одной рукой и притягивая к себе другой. Я выгибаюсь навстречу и приоткрываю губы, приглашая, но он заканчивает поцелуй так же внезапно, как и начал, оставляя меня взволнованным и затаившим дыхание. Я открываю рот, чтобы возразить, но он не дает мне ни единой возможности. Грубо разворачивает меня, прижимаясь грудью к моей спине. В этом есть что-то невероятно эротичное: я чувствую его, но не вижу. Его руки плавно обвиваются вокруг моей талии, затем он поднимает ладони к моей груди, оставляя дорожку мурашек на коже. Пальцы касаются моих сосков через рубашку, посылая волну удовольствия прямиком к члену. — Тебе будет так хорошо, — рычит он, горячим дыханием касаясь моего затылка. — Я покажу, чего именно тебе не хватало. — О боже, — слова вырываются прерывистым шепотом. У меня голова идет кругом; я не ожидал, что он будет таким уверенным. Очевидно, он делал это тысячу раз раньше. Он расстегивает пуговицы на моей рубашке с такой ловкостью, что я даже не замечаю этого, пока она не распахивается. Он немного отстраняется, чтобы снять ее с моих плеч, а после прижимается снова, покусывает мою шею, жадно проводит кончиками пальцев по моему обнаженному торсу. Он подталкивает меня вперед, ведет через комнату, пока я не оказываюсь перед диваном. Его руки ложатся мне на плечи, мягко принуждая встать на колени. Меня гложет паника, но затем он опускается на колени позади меня, целует между лопатками, будто хочет съесть живьем. — Черт, я хотел сделать это целую вечность, — бормочет он мне в кожу. Его руки снова на моей талии, но на этот раз он расстегивает брюки, одним плавным движением стягивая их вместе с боксерами. Ткань стекает к коленям на пол — я бы отругал его за такое надругательство над дорогим костюмом, но немного больше я озабочен близостью его рук к моему члену. Я тяжело дышу от предвкушения: он в любой момент может обхватить своими умелыми пальцами мой член. Я могу только представить, насколько это будет приятно; мне до боли тяжко, и я совершенно уверен, что никогда ничего так сильно не хотел. Он проводит кончиками пальцев по выступам тазовых костей, затем жестко сжимает их и отпускает. Разочарованный стон срывается с моих губ, но он просто тихо смеется в ответ. Снова решив коснуться меня, он прижимает ладони к лопаткам, подталкивая меня вперед. Я складываю руки и кладу их на диванную подушку перед собой. Его руки плавно скользят по моей спине, а затем опускаются ниже, лаская ягодицы, раздвигая их. Я резко вдыхаю через нос и борюсь с желанием выпрямиться, чтобы ограничить ему доступ к самой интимной части моего тела. Воздух холодит кожу. Я никогда раньше не представал ни перед кем в таком виде, и я не совсем уверен, нравится ли мне это. В животе все переворачивается. Возможно, мне недостает опыта, но я вовсе не наивный: я знаю, что будет дальше. Я готовлюсь почувствовать боль от давления пальца Гарри, но она все не приходит. Вместо этого затягивается безумно долгая пауза. Я хочу сказать, чтобы он продолжал, когда чувствую теплое дыхание в нескольких сантиметрах от моих обнаженных ягодиц. Он же не собирается… да. Он наклоняется и медленно, уверенно прокладывает языком влажную дорожку от яиц, которые почти болезненно напряжены, и прямиком к основанию позвоночника, по пути с силой проводя по дырке. — Блять, — шиплю я. Это срабатывает как поощрение. В секунду он снова там, прижимается губами к моей дырке. Целует, лижет, сосет, посылая пьянящие волны удовольствия по моему телу каждым движением языка. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это слишком: слишком интимно, слишком чувствительно. Я открываю рот, чтобы велеть ему прекратить, но вместо этого вырывается жалобное «Пожалуйста», а он только рад услужить. Он отлизывает мне так, будто моя задница — это лучшее, что он когда-либо пробовал. Зарывается лицом между ягодицами и издает самые восхитительные звуки, когда дразнит нервные окончания, о существовании которых я даже не подозревал. Еще до того, как осознаю это, я начинаю подмахивать его языку. Он теплый и гладкий, заостренный на кончике и проникает в меня с захватывающей дух силой. Мышцы бесконтрольно сокращаются и расслабляются вокруг него, бесплодно пытаясь втянуть глубже. Я слышу рваные и отчаянные стоны, и мне требуется некоторое время, чтобы понять, что звуки исходят из моего собственного рта; бесконечный поток оборванных предложений, неудержимо срывающихся с моих губ. — О, мой гребаный бог, пожалуйста, пожалуйста… не останавливайся… аххх… Гаррррриии… Я умоляю — и правда умоляю — его о большем, умоляю его не останавливаться, бесстыдно жмусь к его лицу, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то источник трения в скользком тепле его чудесного рта. Так и не найдя его, я беру дело в свои руки. Я в оцепенении разгибаю руки и тянусь назад, чтобы открыться для него еще сильнее, полностью обнажить себя. Щеки горят от стыда — так сильно я этого хочу, — и я зарываюсь лицом в диванные подушки, прежде чем смогу опозориться еще больше. Улучшенный доступ играет решающее значение: он проводит кончиком языка по чувствительному кольцу мышц, и я едва могу дышать, а когда он, наконец, снова проскальзывает в меня языком, это выходит настолько глубже и настолько лучше, что мне приходится сдерживать крик. Я с трепетом осознаю, что он, видимо, поставил себе цель заставить меня кончить, даже не прикоснувшись к члену. Он продолжает работать языком, пока я не оказываюсь на грани, а потом вдруг проводит пальцами по внутренней стороне моего бедра, легко, как перышком. Он усиливает давление, когда достигает моих яиц, обхватывая их ладонью. Они кажутся почти невыносимо полными и тяжелыми; я никогда в жизни так отчаянно не хотел кончить. И тут он стонет. Стонет прямо между ягодиц, хрипло и нестерпимо, но звук приглушается кожей. Вибрация такая сильная, что меня безжалостно швыряет за точку невозврата, и я кончаю так сильно, что перед глазами темнеет, а сперма выстреливает на мягкую ткань дивана. Внутри все пульсирует вокруг его языка, но он продолжает ласкать меня, порхая самым кончиком над чувствительной дыркой в изысканной пытке, несмотря на мои слабые протесты. Он останавливается, только когда я резко отодвигаю бедра. Меня бьет дрожь. Капля пота скатывается по шее, но мне слишком хорошо, и я не хочу даже думать о том, чтобы вытереть ее. Руки безвольно свисают по бокам, а лицо все еще прижато к диванной подушке. Когда мне, наконец, удается поднять взгляд, он стоит надо мной, победоносно уперев руки в бока. Он небрежно вытирает рот тыльной стороной ладони, а зеленые глаза горят в тускло освещенной комнате. — Это то, чего тебе не хватает, Драко. Теперь скажи, что ты полностью удовлетворен тем, что у тебя есть. Я смотрю на него с открытым ртом. Я не удовлетворен. Даже близко. Боже. Как будто я всю свою жизнь провел в темной комнате, а он вошел и наколдовал Люмос Максима. Мне требуются собрать остатки сил, чтобы встать, и когда я это делаю, послевкусие остается позади. Тошнотворное беспокойство сжимает желудок. До меня доходит, что это, вероятно, худшее, что я когда-либо делал. Хуже, чем сломать Гарри нос в начале шестого курса, хуже, чем дать ближнему кругу Сами-Знаете-Кого попасть в Хогвартс… все это меркнет на фоне произошедшего. Это не момент неосторожности, это не глупый флирт или пьяный поцелуй. Я стоял на коленях, отчаянно извиваясь под умелым ртом Гарри и умоляя ласкать меня, пока его язык все глубже проникал в мою задницу. Я измотан, но мое тело реагирует уже только на воспоминание о том, что мы только что сделали, таким ужасающим всплеском возбуждения, что колени угрожают подогнуться. Я цепляюсь за подлокотник дивана. — Драко? — Дерзкая уверенность Гарри, бывшая еще мгновение назад, исчезает. Он выглядит обеспокоенным. — Ты в порядке? Что за глупый вопрос. Конечно, нет. Я наклоняюсь и молниеносно натягиваю брюки. В паху все скользко от слюны. — Мне нужно идти. Я выбегаю из квартиры, спускаюсь по лестнице и через парадную дверь, не удостоив его даже взглядом. Он не пытается меня остановить.
