Слуга науки

Андрюша смотрел, как медленно уползает прочь нагруженная заляпанными в грязи мешками телега с запряженной в нее усталой, полуживой лошаденкой. Перед ней по октябрьскому бездорожью тащилась машина, увязая колесами в расхлябанной грязи. Мать сидела на завалинке, нянча вывернутую руку, и причитала – гулко, по-бабьи, но тихо-тихо, так что и слова было не разобрать. Мальчик повернулся, бессильно глядя на мать. Сгорбленная, посеревшая, она выглядела старухой – сколько ей лет, он не знал, но понимал, что состарилась она слишком рано. Длинная мышиного цвета коса, перекинутая через плечо, свешивалась до самой земли. Вздумай он сейчас зареветь, вдруг подумал Андрюша, мать даже и не заметит – слишком уж впилась в собственное лихое горе. Зерно у них забирали не впервые, но сегодня перевернули весь дом. И в печи смотрели, и в сундуке, и даже половицы простукали, словно ждали, что им с той стороны кто-то ответит. Один из сборщиков не выдержал, сдернул мать с лавки и давай тормошить – мол, показывай, куда спрятала, – а она ни в какую, молчит и смотрит, как на врага. Врагом он и был – Андрюша не знал причины, но чувствовал, что забирают последнее.  Сборщик что-то гаркнул ей в лицо – едкое, обидное, – а мать схватила первое, что под руку пришлось, печной чугунок, и зарядила мерзавцу по голове. Налетели на нее остальные трое, повалили и бить начали, как Андрюше казалось, смертным боем; и тогда он не выдержал, уж больно она громко кричала. – В подушке, в платочке оно, – тихо сказал он, но в кутерьме его не расслышали, и пришлось крикнуть громче. Наконец, один из сборщиков, самый молоденький, еще безбородый, обратил на него внимание.  – Покажи, – велел он, и Андрюша провел его в комнату. Сборщик склонился над материной кроватью, пошурудил рукой в наволочке и ничего не нашел. Он раздраженно откинул подушку на пол и без предупреждения отвесил мальчишке подзатыльник. – Ты чего, дурить меня вздумал? Говори, где зерно прячешь, куркуленок, а то оба под суд пойдете – и ты, и мамаша твоя! Андрюша зло посмотрел на сборщика своими запавшими, совсем не детскими глазами, и молча поднял подушку. Медленно нашарив крошечный, едва приметный комок платка, он вытащил его наружу и развернул перед собой. В платке лежала горсть пшеничных зерен, которые мать берегла на черный день.  – От, – глухо пробормотал он. – Больше нема. – Черт знает что такое, – выругался сборщик, ловко выхватил у Андрюши платок и, скомкав, сунул его в карман. – А остальное где твоя мать прячет?  – Нема больше, – глухо повторил мальчик. – Не трожьте ее только… Молодой сборщик снова чертыхнулся и вылетел в переднюю. О чем там говорили, Андрюша не слышал, но засобирались быстро и, погрузившись в машину, уехали. Мать выскочила за ними следом, что-то крича и, кажется, проклиная, но когда зарычал простуженный мотор, замолкла, опустилась на завалинку и застыла неподвижно, словно камень.  – Мамо… – Андрюша подошел к ней и протянул ладошку к лицу. Мать резко вскинула голову с окровавленной губой, оскалилась на него по-звериному, и в следующий момент Андрюша почувствовал, как горит щека от удара. – Навищо ты им зерно отдал, отродье паршивое? И так жрать нечего, а ты ще последнего мать лишил! Мальчик замер, вглядываясь в злое и такое незнакомое теперь лицо. Он думал, что сделает, как лучше, ведь кабы не он – запытали бы, забили… но мать ударила снова, и в этот раз он не выдержал – развернулся и побежал по чавкающей колее, увязая драными ботинками в густой осенней слякоти. Андрюша не помнил, как долго бежал – хотелось лишь подальше, от матери, спрятаться, чтобы не было этого невыносимого злого взгляда, чтобы стыд, запекшийся в душе, его оставил… вспомнил себя он уже за околицей, когда увидел телегу и машину. Телега застряла колесом в яме, и все четверо пассажиров автомобиля толкали ее, пока извозчик подстегивал хлипкую лошаденку, чтобы сильнее тянула.  Наконец, колесо выскочило из ямы, и лошаденка, рванувшись, дернула за собой телегу – она вновь покатилась, дребезжа и качаясь. Мужчины вздохнули и принялись рассаживаться, и тут самый молодой – тот, что забрал материну заначку, – обернулся на Андрюшу. – Чего тебе, малой? – Спросил он таким тоном, будто и не хозяйничал недавно в их избе. Андрюша молча смотрел на него, не зная, что ответить – ничего ему было не нужно, только бы спрятаться от материного гнева, но от него, казалось, и под землей не скроешься. – Немчук, полезай в машину! – Скомандовал старший, высокий и черноусый, в мешковатой куртке поверх рубахи.  – Погоди, – отмахнулся тот, кого он назвал Немчуком. – Ты глянь, Вышицкий, он ботинок потерял…  Андрейка понял, что говорят о нем, опустил глаза и увидел, что и впрямь стоит в грязи в одном ботинке, а на босой ноге болталась вымокшая дочерна онуча. Немчук подошел ближе, взглянул на него, цокнул языком – Андрейка наконец смог его разглядеть и понял, что никакой он не молодой, просто гладко выбрит и без морщин, а глаза-то у него уже старые, как у матери.  – Как звать-то тебя?  – Андрейкой, – пробормотал мальчик, хлюпнув носом, чувствуя под босой ногой стылую землю. Но в ботинке было не лучше – дырявый он был насквозь, сношенный, бесполезный. – А годков тебе сколько? – Мама каже, семь… – растерянно ответил он. Числам и грамоте его не обучали, школа должна была начаться в сентябре, но мать не пустила. – Семь… как Митюше моему было, кабы… а, да ладно. Есть хочешь, Андрейка? Мальчик насупился. Есть хотелось жуть как – с самого утра ни крошки во рту не было, мать обычно еду берегла до обеда, чтобы не голодать потом целый день. Подумалось, что если дадут хлеба, можно будет половину припрятать, чтобы матери отнести – авось простит она его за зернышки… а если зерна дадут, так все ей снесет. А мать порадуется… Он медленно кивнул, не отрывая глаз от немчуковского лица, ожидая, что тот сейчас догонит телегу, развяжет лежащий на ней мешок и вытащит зерна, но вместо этого услышал: – Тогда поехали с нами. В штабе тебя покормим. Андрейка забоялся. Он даже не знал, что это за место такое – штаб, но подозревал, что нехорошее. Подумал, что мать бы заругала, оттаскала бы за уши за то, что такое удумал, но напомнил себе, что ради нее же старается – дадут хлеба, припрячет корочку, а дадут супа – выхлебает жижу, а гущу уж как-нибудь донесет домой. – Добро, – сказал он, и сборщик, живо наклонившись, подхватил его на руки. Андрейка от испуга схватился за его плечи и затих. – Легкий ты какой… – сказал Немчук. – Совсем, что ли, есть у вас нечего? – А для мамы хлеба дадут? – Выпалил Андрейка, и тут же прикусил язык: зачем только сказал про мать, теперь совсем еды не дадут, раз уж он на их добро так нахально зарится. Немчук только улыбнулся: – Для мамы… маму тоже накормим. Скоро колхозы установим – всю страну накормим. Он усадил мальчишку в машину, прямо себе на колени. Усатый Вышицкий вполголоса его обругал – мол, зачем, Никола, кульчонка с собой тащишь, – но тот только зыркнул на него и ничего не сказал. Они долго тряслись по расхлябанной дороге, пару раз застревали в грязи, но в итоге добрались до штаба. Немчук занес Андрейку в большое здание – не избу даже, а светлое, просторное, полное людей, похожих на них с Вышицким, и усадил за стол.  Поставил перед ним тарелку – кусок хлеба да горка сметаны; Андрейка сразу решил, что сметану съест, а хлеб припрячет. Но Немчук сразу разгадал его замысел: – Все съешь, – строго велел он. – Больше пока, прости, не дам, а то с голодухи-то кишки закрутятся… но потом еды у тебя будет, сколько нужно. А сейчас – ешь. Андрейка в два счета вылизал сметану, даже ложку не взял, просто языком с тарелки, а хлеб до последнего не трогал – ждал, что Немчук отвернется, чтобы убрать в карман. Но тот смотрел на него, выжидал, и пришлось доесть. – Ну, вот теперь хорошо, – сказал он, едва Андрейка проглотил последний кусочек. – Теперь поспать бы тебе…  – А для мамы? Вы сказали, маме тоже еды дадут… – А вот поспишь, Андрейка, а когда проснешься – будет у твоей мамы еда, – Немчук улыбнулся, да только его взрослые, усталые глаза были невеселы. Николай Александрович Немчук жил один – в городе, а в село наведывался нечасто, только когда нужно было проверить, как норму выполняют. Он занимал целых две комнаты в большой квартире с электрическим светом и печкой-буржуйкой, а спал на широкой кровати, застеленной настоящим пуховым одеялом. Андрейку он поселил с собой. Уходя – а пропадал он часто, порой даже на несколько дней, – Николай Александрович оставлял мальчишку под присмотром старушки Ольги Константиновны, которая занимала одну из соседних комнат.  – Все советские дети должны ходить в школу, Андрейка, – говорил Николай Александрович. – И ты тоже пойдешь, в сентябре. А пока Ольга Константиновна тебя поучит. – Не хочу я в школу, – ныл Андрейка. – Я до мамы хочу… – Мама твоя сейчас трудится, как и весь советский народ. Вот будет у нее отпуск – приедет она к тебе, повидаетесь… В очередной раз корпя над буквами, Андрейка отбросил перо и фыркнул: – Не хочу я чистописание! Где моя мама? Ольга Константиновна вздохнула и посмотрела на него, как на болезного, грустно и стыдливо: – Не знаю, Андрюшенька. Надеюсь, что там, где ей хорошо.  А через два дня, когда Николай Александрович вернулся из отлучки, Андрейка, уже засыпая, услышал ее встревоженный голос: – Где мать-то его, жива ли?  – Не ваше дело, – тихо отвечал Немчук. – Он из деревни, да? Я же по говору слышу, что из деревни… что с матерью-то его сделали? – Когда уезжал – жива была. А теперь – уж не знаю. – Взяли вы грех на душу, Николай Александрович… – запричитала старушка. – Вы хоть скажите ему, он же ждет ее… – Зачем? Чтобы он мне истерику закатил? Пусть приживется, привыкнет, да сам поймет, что я теперь ему и отец, и мать. Она все равно не жилица была… – Злой вы человек, – Ольга Александровна говорила тревожно. – Злой вы, злой, будто мстите кому, что бог у вас Любашу с Митюшей забрал… – Не смейте называть их по имени, – рассердился Немчук, и Андрейка будто увидел, как сверкнули его глаза, хотя он даже голоса не повысил. – Бога нет, а их забрал тиф.  И не вам, бывшим, советского человека жизни учить. Он сам со мной пошел, понятно? Было бы хорошо, хотел бы при матери быть – остался бы. Я его не тянул. Андрейка, услышав это, скорчился под одеялом, натянул его на самую голову. Слезы сами собой потекли – злые, стыдные. Хорош он – выменял мать на кусок хлеба с ложкой сметаны, поверил, как дурак, а на самом деле бросил ее, бросил одну, без крошки в доме, даже последнее зерно сам сборщикам сдал… предатель, предатель, стучало в голове, и сердце билось где-то под горлом.  Раздались шаги, и Андрейка понял – Немчук в комнате. Он затих, пытаясь себя не выдать, но не смог – потекло из носу, и он шмыгнул, тут же поняв, что Николай Александрович все услышал. Кровать прогнулась под весом, и на затянутое одеялом плечо легла ладонь. – Брось, Андрейка, я же вижу… ты слышал все, да? Мальчик не шелохнулся, но Николай Александрович не сдался, заговорил: – У всех нас есть, по кому горевать. И ты плачь, если плачется, так даже легче. Только запомни – привязываться к людям нельзя. И любить никого не стоит, кроме Родины. Потому что люди умирают, а Родина – она вечна, Андрейка. Родина тебя всегда и прокормит, и обогреет, ты только верным ей будь. Слышишь меня? Андрейка слышал, да никак не мог взять в толк – что же это за Родина такая, которая никого, кроме себя, любить не позволяет. Николай Александрович выправил ему метрику, дал свои отчество и фамилию, отдал в школу, сразу во второй класс, и постепенно былое забылось. Часто Немчук пропадал на два дня, на три, но Андрейка – теперь уже просто Андрей, – неизменно его дожидался. Хлопот с ним не было, но особых радостей – тоже; были у него товарищи, но особой дружбы он ни с кем не водил. Не хотел привязываться. Однажды поздним вечером, когда он уже переписывал начисто домашнее задание, Николай Александрович вернулся домой и не прошел привычно на кухню, где Ольга Константиновна держала для него ужин в кастрюльке под полотенцем, а зашел, не разуваясь, в комнату, и тяжело опустился на кровать. – Андрей, – тихо позвал он из темноты, особенно густой позади, куда не дотягивался свет настольной лампы. – Есть разговор. Серьезный. Андрей отложил перо, развернулся на стуле, по-мальчишечьи обхватив его за спинку. – Что-то стряслось, батя? – Спросил он буднично. За долгих шесть лет он привык называть Немчука отцом, тем более что настоящего-то он и не помнил. Николай Александрович тяжело вздохнул и сделал необыкновенное – достал портсигар, щелкнул зажигалкой, хотя прежде ни разу в комнате не курил, и захожим в их дом не позволял.  – Забирают меня. Не сегодня, так завтра ночью заберут. Андрей, ты, когда спрашивать будут – отрекись от меня, понял? Скажи, сам деревенский, мать бросила, а я подобрал, чтоб вопросов не было. – Как это – отрекись? – Выпалил Андрей, подскакивая. – А вот так. Скажи, осуждаю, отцом не признаю, не отец он мне, а враг. Все понял? – Батя, да как же… – мальчишка подорвался, подбежал к отцу, но тот отодвинулся, словно брезговал. – За что тебя?! Ты же сам говорил – Родина… – Дурной я оказался человек… слепой, Андрюш. Заберут, – Андрей будто впервые за эти годы увидел, как Немчук состарился – прежде гладкое лицо прорезали морщины, а глаза потемнели, будто и правда смотрел ими дурной человек. – А про Родину я все правильно говорил. Любить ее надо. – Батя, ты не спеши, это же ошибка какая-то… Как это – ты, да враг? Ты же у меня хороший… – Андрей! – Прикрикнул Николай Александрович, и тут же перешел на шепот. – Родина не ошибается. Ошибаются люди. Это я ошибся, понимаешь? А тебе от меня никакого проку теперь нет. Тебе на будущий год в комсомол, а кто тебя туда возьмет, если ты сын врага? Забудь обо мне, отрекись и забудь. Как от матери своей когда-то отрекся – а не сделал бы этого, помер бы с голоду. Так вот и от меня – отрекись.  Пришли за Немчуком той же ночью; Андрей отрекся, как было велено. Мучили его долго, но  поверили – все-таки не сын он был ему, а так – найденыш… спросили, какую он прежде носил фамилию, а Андрей и назвать не смог – забыл.  В детдом его не свезли – все завтра да завтра, а потом и вовсе забыли. В отцовские комнаты въехали другие люди. Так Андрей и остался под крылом Ольги Константиновны, в ее крошечной комнатушке. На фронт его призвали, едва стукнуло восемнадцать – «Родина позвала». Ушел Андрей, не колеблясь, хоть и воевать не хотел. Но Родина ошибаться не может. С ним она тоже не ошиблась – распределила на Закавказский фронт, чтобы там свести со знающими людьми. И сбылась вся отцовская наука – если Родину любить и не ошибаться, то она тебя не забудет. *** Оксана выскочила из автобуса, прижимая к груди потрепанную учительскую сумку. За те долгих четыре года, что она не была в родном городе, здесь все вроде бы и изменилось, но глаза упрямо замечали лишь прежнее. Вот табличка поменялась, что-то переименовали, вот вывеску подкрасили, а вот новую клумбу разбили. Или же наоборот, в родном дворе - на заборе краска облупилась, а никто не подновил, или же старая Тимофеевна, которая раньше чуть свет уже сидела на лавке у подъезда, больше не показывается.  Но сейчас волновал Оксану не город, и даже не жуткая скорость, с которой, оказывается, пронеслись прошлые года, а предстоящая встреча. Оставив маленькую Катюшу на попечение матери, она направлялась по хорошо знакомому адресу. А в руках у нее была ценная бандероль.  Как провинциальной учительнице пробиться к ректору – было, конечно, серьезным вопросом. Но ведь не обязательно, подумала Оксана, говорить, что именно к ректору. Главное – найти повод ступить внутрь, а дальше уж как-нибудь само. В университете работал старинный приятель ее отца, и вот с ним через мать Оксана и договорилась, а после короткой встречи распрощалась, объявив, что дорогу найдет сама, и отправилась прямиком в ректорский кабинет.  Тут, конечно, требовалась удача, потому что не станет такой человек, как Юрий Иванович, в расцвете лета целый день рассиживать на одном месте, может и по делам поехать, и на какой-нибудь научный слет, и даже в отпуск уйти. Но Чуйко, вопреки всем вероятностям, был на месте, а вот секретарша его – о чудо, – наоборот, куда-то запропастилась. Поэтому Оксана решительно пролезла через приемную и, набравшись нахальства, вошла, не стучась.  В первую секунду Юра удивился, а во вторую готов был прикрикнуть на непрошенную посетительницу, но она тут же объявила учительским, строгим голосом. – Я Оксана. Из Вологды. С сообщением от Василь Петровича. Юра почувствовал, как руки задрожали, и вцепился в столешницу. Что за времена нынче пошли, походя подумал он, что от одного только имени приходится унимать сердце. И вовсе не от так называемой любовной тоски, а от страха, потому что гонцы с известиями – они всегда самые страшные. – Да не бойтесь вы так, – тут же успокоила его Оксана. – Сообщение хорошее. Во всяком случае, точно не плохое.  Юра выдохнул. Проблема была вовсе не в Оксане, а в том, что произошло с тех пор, как он сам вернулся с Севера. Немчук вызвал его на следующий же день и скептически оглядел забинтованную руку. – Это у вас откуда такая красота? Неужто дрались? – Не дрался, – скупо ответил Юра, усилием воли не разрешая себе спрятать руку за спину. – В бадминтон играл. – Бадминтон… экий вы отчаянный человек, – Немчук выговорил это самое “бадминтон”, как будто Юра вдруг начал щеголять перед ним французским. – В вашем возрасте такие вещи уже… ну, чреваты.  Юра молчал, и Немчук продолжил: – Расскажите лучше, как ваш сын поживает? – Нормально поживает, – пришлось ответить. – Живет, работает. Занимается домашним хозяйством. – И все сам? – Немчук изобразил удивление. – Я как слышал, он в деревне живет. Там же дел-то невпроворот. Неужели никакой милой деревенской бабы ему не попалось? – Не попалось, – сухо ответил Юра, и в этот момент рука разболелась как-то особенно сильно, не то взамен всему, что должно было от этой мысли болеть, не то страстно желая придушить. – Сами знаете, деревенька-то там – двадцать домов. И все сплошь старики. – Ну, положим, деревенька и маленькая, так ведь он в поселке работает? И все-то этот черт знает, подумал Юра, и всем-то интересуется. Нет бы просто – растоптать и забыть, как поступают с тараканом или жуком. Но нет же, Немчук, видимо, был из другой породы, из тех, кто не топчет, а отрывает лапки по одной и смотрит, как бедное насекомое пытается ползти.  – В поселке. А к чему это вы? – Да как же, хочу понять – много ли вы о своем сыне узнали, не зря ли время там провели. Потому что, как думаю, за эту поездку вы многое отдали. Хотелось же вам в Париж? – Да что я там, в этом Париже, не видел?  – Кто ж вас знает, – усмехнулся Немчук. – Вы готовились, французский язык подтягивали… и остались в итоге без Парижа. И кроме того, скажу я вам, поступили не лучшим образом со своими коллегами. И с Родиной, потому что Родине пришлось за вас краснеть.  Юра про себя чертыхнулся, думая, что Немчук обложил его со всех сторон. И ведь если бы тогда отказался – сочли бы эгоистом, и краснели бы за него всей Родиной, но уже по другому поводу. Но ведь в глазах таких вот немчуков уж лучше бы плюнул на все и рванул в Париж, читать свои лекции, потому что как раз у них, у людей в таких вот кабинетах, дурным отцом быть и проще, и понятнее, чем дурным советским гражданином. Юра это знал. У него и самого был такой кабинет.  – Андрей Николаевич, и что же теперь, – пробормотал он, нянча ноющую руку. – Вы же мне другой возможности не дали…  – А я и хотел знать, как вы поступите. Что для вас выше – Родина или семья. И знаете, был очень удивлен. И наверху были очень удивлены. Таинственное “наверху” вывело Юру из ступора, потому что какой еще, черт возьми, у Немчука может быть “верх” – не с самим же Чебриковым он общался. Но “верхом” оказался не Чебриков, а Минвуз, который этой смелой выходке Юре не простил.  Поэтому теперь он досиживал в ректорской должности последние месяцы, не зная, что будет дальше. На пенсию уходить было рано, а единственное место, где его еще ждали, и куда не было позорно уходить, была, черт возьми, в далекой Праге. Но Оксана об этом не знала, и стояла, застыв в дверях, и прижимала к груди сумку, в которой наверняка было что-то настолько ценное, что ни в коем случае нельзя было отпустить.  Его с головой накрыло дерзкой иллюзией – кто знает, вдруг там, в Оксаниной торбочке, настоящая благая весть, об освобождении, или о снисхождении, или еще о чем таком же; вдруг Немчук лишь почем зря его запугивал, зная, что уже ничего не может сделать, и о смещении тоже – ложь. Но нет, напомнил себе Юра, в Минвузе все подтвердили, а если бы Василька освободили или хотя бы дали слабину его ссылке, он бы сам об этом известил, а не стал посылать никакую Оксану из Вологды.  – Садитесь, – попросил он и махнул рукой над столом, предлагая выбрать любой из приставленных к нему стульев. Оксана опустилась на ближайший, вытащила из сумочки три тетрадки и положила прямо перед Юрой. – Что это? – спросил он, удивленно глядя на подношение. – Это книга. Ее написал Василь. О вас. Юрий Иванович, вы должны это прочитать.