Слуга науки

Мухин вместе со своим младшим шедевром влетели на кухню голодной ордой, разбудив Василя, и Катенька мигом заползла на раскладушку, оседлав его ноги. Спохватившись, как бы не надышать перегаром на ребенка, Василь прикрыл лицо одеялом, зыркая на Серегу заспанными глазами. – Прячешься? – Хмыкнул тот. – Правильно прячешься. Кумар тут у вас стоит… вы чего вчера, до рассвета квасили? – Да не квасили мы… – с обидой пробурчал Василь из-за своей завесы. Отрицать он мог сколько угодно, но утро выдалось недобрым. Вчера за болтовней с Оксаной он и сам не заметил, как употребил три четверти бутылки. Все-таки не обладал мухинский дом атмосферой трезвости, пусть даже сам Серега теперь пристально блюл меру и еще насмешничал над когда-то сознательным другом. – Ага, рассказывай, – гоготнул Серега. – Ладно, сворачивайся, трезвенник, моя птаха дрыхнет, а мне еще выводок кормить. Пока Мухин проявлял чудеса хозяйственности, Василь привел себя в чувство холодным душем и столкнулся нос к носу с заспанной и растрепанной Оксаной в криво завязанном халате. – Водички дай, – царственно велела она Сереге, и тот послушно оторвался от общения с потомками, чтобы услужить ее похмельному величеству. Выпила она не в пример меньше, но ей, видимо, много было и не нужно. – Вы чего вчера делали-то? – Хмуро поинтересовался друг, сравнивая их унылые рожи. – Во сколько спать легли, декаденты? – Да вроде не поздно… – протянул Василь, украдкой переглядываясь с хозяйкой. Витюша, который уже развил в себе проницательность, но еще не научился молчать, когда не спрашивают, подал голос: – Мам, а ты что, водку пила? – Витюш, папа просто шутит. А я зачиталась перед сном, вот и не выспалась… – Чувствую я, как вы тут зачитались, – фыркнул Серега, завистливо косясь на пустую бутылку, стоящую возле мусорного ведра. – Литераторы, блин. Хоть бы главе семьи что-то оставили… – А то ты за свою жизнь не начитался, – хмыкнул Василь, движимый неожиданно проснувшейся солидарностью. Мухин посмотрел на него, как на предателя. – А вы спелись, я смотрю. Ты теперь, Вася, совсем у нас друг семьи. И мне друг, и жене моей лучшая подружка… – Сереж, не городи ерунды, – подала голос Оксана. – Во-во, я об этом и говорю. Кукушка хвалит петуха за то, что… да ты чего сразу полотенцем-то, эй! Глядя, как Серега потешно уворачивается от карающей тряпки, Василь улыбнулся и даже забыл оскорбиться. Мухин за языком не следил, но то было не от дурного характера – просто порой ради красного словца он сначала из штанов выпрыгивал, а потом уже вспоминал, что трусы на нем рваные. Злиться на него смысла не было, а вот припомнить как-нибудь при случае – дело святое. Дети управились с завтраком и сбежали на улицу, а отца отрядили в магазин за картошкой и мукой, и теперь уже Василь и Оксана смогли выпить чаю в полной тишине. С тоской разглядывая намазанный маслом кусок хлеба и будто прикидывая, насколько он напоминает ей склизкую гусеницу, Оксана вдруг сказала: – Я все прочитала. Василь замер, как был, не донеся чашку до губ. – И… что скажешь? Он был бы рад даже снисходительной учительской похвале, лишь бы Оксана не принялась учить его жизни, но она, на удивление, ответила: – По тебе Париж плачет. Ну, или Нью-Йорк. – Издеваешься, да? – Нисколько. Где у нас там сейчас русскоязычную прозу издают? Это очень здорово, Вась. Она все-таки укусила свой несчастный бутерброд, и в воздухе зависла долгая пауза, которой Василь не выдержал: – Издеваешься все-таки, да? Чего там здорового? Это же… графомания. – Ты моему диплому филолога не доверяешь? Или на комплименты напрашиваешься? Раз так, вот тебе комплименты: у тебя слог красивый. Простой. Так емко писать многие годами учатся. Но главное – не это. Главное, что под слоем твоей любви у тебя есть история. О человеке. – История? – У тебя, Вась, самый неразрешимый конфликт – человек и здравый смысл. Ведь у нас как обычно бывает? Либо ты с детства чувствуешь, что все на свете не так, либо тебя в какой-то момент жизнь заставит. Это очень драматично, жизненно даже, но сюжетно – уже приелось. А ты иначе прозреваешь, постепенно, в мелочах. И все-то у тебя хорошо, все тебя любят, и объяснение всему есть, но ты цепляешься за несоответствия, и там, где была маленькая прореха, на которую можно было глаза закрыть, у тебя появляется огромная дыра. И вот это-то интересно. А еще… это очень честно. Не в смысле откровенности, а в том смысле, что ты сам себя прошлого не обвиняешь, не выставляешь дураком, и наоборот, не тоскуешь о том, как все прекрасно было… он просто есть, этот прошлый ты. А есть ты настоящий, и его ты тоже не судишь. И других. Нет такого, знаешь, как бывает у нас обычно в самиздате том же – вы все слепцы, фарисеи, жалкие несчастные люди, а я один все правильно знаю… – Ты это все в моей писанине вычитала? – Ну да. И хорошо, кстати, что ты об этом не в курсе был, – Оксана хмыкнула. – Не хватало еще такой христианской позы, мол, смотрите, какой я непредвзятый. Чушь все это. Я иногда книгу в руки беру и через двадцать страниц понимаю, что за такую сесть было бы не страшно, а просто обидно, потому что… туфта же. И что с тем человеком, что в книге, мне бы в жизни рядом стоять было тошно. А знаешь, что? Я завтра у Людки печатную машинку возьму… – Зачем?! – Перепечатаю и Нинке сплавлю, подружке своей архангельской. У нее муж моряк, он мне иногда из-за рубежа книжки привозит. В обратную сторону тоже, наверное, работает… – Ты с ума сошла? Оксан, да ты пьяная еще наверное… ты это раздавать собралась? За это же сесть можно… порнография, антисоветчина… – Ох, посмотрите, в ком проснулся сознательный комсомолец, – хмыкнула она, облизывая измазанные маслом пальцы. В этот момент Оксана смотрелась, как ехидная девчонка-отличница, только что провернувшая шалость на глазах у главного хулигана, зная, что влетит все равно не ей. – Сам-то чем занимался десять лет? А тут все будет, как водится, анонимно… Василь похолодел, понимая, что она говорит серьезно. За себя-то он не боялся, хотя именно на него злое немигающее око и смотрело через жандармский прицел; но терять ему, кроме весьма условной свободы, было нечего. Другое дело - Оксана и все, кого она уже вписала в авантюру. Узнай Серега, что, пока он торчит в очереди за мукой, его женушка, подначенная лучшим другом, планирует идеологическую диверсию, мигом бы прибежал, чтобы нахлобучить эту самую муку Василю на голову. Что уж говорить о неизвестной Нинке, а тем более о ее муже – если тому придет в голову раскрыть свой контрабандный текст, тот выкинет в море и бумагу, и извращенца, ее замаравшего. – Не смей, – прошипел Василь зло, не собираясь даже объясняться. – Я не затем тебе показал, чтобы ты себе жизнь портила. – Дурак ты, Вася, – с обидой пробормотала Оксана. – С диссертацией так носился, а теперь что? – Так то правда была, – ответил Василь. – А это… – Это, можно подумать, вранье. – Прекрати, – из холода бросило в жар, захотелось затопать ногами, разве что кричать на женщину не позволяла совесть. – И тетради мои верни. – А что бы твой Юра сказал на это? – Вдруг выдала Оксана. Весь гнев как-то разом унялся. Вчера, в лихой радости Василь и не помнил, что делится не только своей историей. И сейчас бы дополнительно устыдиться, словно мало ему было стыда, что распотрошил Юрину жизнь перед незнакомой ему женщиной, но отчего-то казалось – Юра поймет. Он бы первый бросился рассказывать всему свету, если бы знал, что никто его за это не осудит. Он и от Вики-то скрывал не из скромности, а потому, что побаивался ее шпилек, он и даму бы скрывал, и одиночество, лишь бы она его не обсмеяла. Но Юра был далеко. – Какая разница? Он это вряд ли когда прочтет. – Отчего же? – Оксан, ты шпионка, что ли, раз смелая такая? Предлагаешь почтой послать? – Голубем пошлем. Вернее, голубкой, – Оксана усмехнулась, и в этой усмешке Василю почудилась дьявольщинка. – У меня, между прочим, заслуженный учительский отпуск. И мать в Киеве, которую я больше года не видела. И где-то по пути я найду твоего Чуйка. *** Уезжал Василь из Вологды с тяжелым сердцем, потому что Сереге они так и не признались. Скрывались, как дети или тайные любовники – про себя он изо всех сил старался не называть это предательством, но не выходило. Дав себе спасительное обещание, что в следующий визит непременно расскажет, Василь приказал себе не выдумывать ужасов – пусть их выдумывают специально обученные люди, посаженные на казенные места. Сойдя с поезда, он медленно побрел прочь с вокзала – спешить было некуда, а привычно бежать не хватало сил. Обычно полный воодушевления после дома друзей, сейчас Василь еле переставлял ноги, придавленный грузом собственноручно изобретенной тайны. Таким-то он и попался незнакомому полицаю у вокзального выхода. Перед ним вырос человек в форме, такой же, как у Хрусталева, но такой чистенькой и опрятной, словно только что и его, и форму выпустили с конвейра. Рядом с полицаем топтался неприметного вида мужчина, изо всех сил изображающий равнодушие, стараясь сделать вид, что с него с милицией нет никаких дел. Этим-то он себя и выдал – Василь сразу понял, что эти заодно, тем более что всех местных блюстителей порядка он знал в лицо, а этот явно был пришлый. – Гражданин, можно ваши документики? Василь постарался сохранить лицо – мало ли зачем к ним гости пожаловали. Почти твердой рукой он вытащил из нагрудного кармана рубашки паспорт и протянул его милиционеру, украдкой поглядывая на неприметного господина. Тот, казалось, заинтересовался. Видимо, дело было в его частых отлучках – ежу было понятно, что отпускал его Хрусталев без согласования с высшим начальством, да оно и правильно, не доводить же до самого министра внутренних дел, что какой-то там Голобородько собрался пьяно храпеть на продавленной вологодской раскладушке. – Покажите, будьте добры, рюкзак. В первый раз за день Василь порадовался Оксаниному бунту – она-таки изъяла у него тетрадки, а больше никакой крамолы с собой он не имел. Испугать жандарма можно было лишь грязными трусами, но любая собака в Союзе знала, что жандармы грязных трусов не боятся. – Прямо тут показывать? – Неуклюже ляпнул Василь, держа на весу свой старенький заплечный баул за потертую лямку. Милиционер посмотрел на него так, будто Василь предлагал ему предательство родины, и велел идти следом. В крошечной комнатке милиции, которая полагалась каждому вокзалу в качестве обязательной инфраструктуры, он указал на стол. – Вот здесь покажите. Доставайте по одному предмету. Неприметный господин, разумеется, набился в каморку следом, и парадоксально продолжал делать вид, что его происходящее никоим образом не касается. Василь выкладывал вещи на стол по очереди, не спуская тяжелого взгляда с пришельца. Милиционер устало смотрел на жалкие пожитки, которые появлялись на столе, и нервно вздыхал, будто готовился поставить в вину Василю, что носит он с собой скучную одежду и зубную щетку, а не боеприпасы и золотые слитки. Взгляд его ожил только на сложенном вчетверо тетрадном листе, исписанным мелким неровным почерком – то было Ольгино письмо, которое в этот раз снова пришло на мухинский адрес. Догадаться об этом, впрочем, было непросто, потому что конверт остался лежать по адресу получателя. – Это что? – Вскинулся полицай и выхватил бумагу из рук Василя прежде, чем тот успел ее отложить. – Письмо. От супруги. Бывшей. – Вот, Сергей Геннадьевич, – подобострастно, с видом собаки, несущей хозяину выкопанную на помойке кость, сообщил милиционер и передал письмо неприметному мужчине. Тот принялся читать, и наступила полнейшая тишина – полицай затаил дыхание, ожидая кульминации, а Василь молча нервничал, понимая, что в письме нет ничего дурного, и в то же время не зная, за что этому господину вздумается уцепиться. Начитавшись, тот с досадой отложил письмо в сторону и подал голос – глухой и безликий: – Ничего необычного. Бытовое. А почему с собой носите? – Перечитывал, – тихо ответил Василь полную правду. – По сыну скучаю. – А что же не съездите к ним, не увидитесь? – Так нельзя мне, – удивился Василь. – Я… к этому месту приписан, что ли. – Смотрите-ка, вспомнил, – Сергей Геннадьевич усмехнулся, поглядывая вмиг засверкавшими глазами на своего провожатого, а тот усиленно заулыбался, будто в его должностной инструкции большим стенгазетым шрифтом было велено хохотать над начальскими шутками до упаду. – А на поезде вы, что ли, трое суток вокруг поселка ездили? Прежде чем ответить, Василь глубоко вздохнул, медленно прикрыв глаза, а когда открыл, понял, что в каморке прибавилось народу. В дальнем углу стоял дед Стефан, прислонившись к плечом к стенке, недобро поглядывая на присутствующих и смоля папиросу, запаха которой никто, кроме Василя, не чуял. Встретившись глазами с внуком, дед улыбнулся, но как-то невесело, будто ободрял идущего на казнь. На хороший знак это видение было непохоже. Отчаявшись дождаться ответа, неприметный Сергей Геннадьевич вздохнул: – Нам с вами, Василий Петрович, стоит потолковать. Наедине, – он окатил раздраженным взглядом ручного ментика, и тот живо ретировался. Дед Стефан усмехнулся в усы, распрямился во весь рост и теперь стоял прямо перед сексотом, который в упор его не видел. Тот выдвинул из-под столешницы хлипкий стул, кивнул на второй такой же, веля садиться, и приземлился за стол, брезгливо раздвинув голобородьковский скарб, чтобы уложить свои костюмированные локти. – Вы, Василий Петрович, хорошо здесь устроились. Книжки пишете, с друзьями видитесь, гостей принимаете… хорошо живется человеку без судимости и без диагноза, правда ведь? – Живу, как все, – тихо ответил Василь, стараясь особо не соглашаться. Негоже было показывать, что жизнь у него сносная, потому что выглядел этот тип так, будто его важнейшая профессиональная обязанность состояла в том, чтобы как можно больше граждан чувствовали себя отвратительно. Но и жаловаться было нельзя, хотя и было, на что – на копеечную зарплату, на невозможность увидеть родных, на скудость библиотеки… но ведь и жалобы у Василя были такие, что половина страны могли под ними подписаться; бог с ней, с библиотекой, даже по первым двум пунктам статистика была бы неутешительной. – Как все… хорошо живете, значит! – Вздохнул Сергей Геннадьевич. – Вот только с чего вы, Василий Петрович, взяли, что вам можно «как всем»? А? Вы никак забыли, зачем вы тут оказались, и почему? – Я сюда приехал с библиотечным архивом работать. Потому что с прежней работы пришлось уйти, – холодно отозвался Голобородько. Дед Стефан возвышался у собеседника прямо за спиной, и выглядело это одновременно и смешно, и жутко. – Мне-то можете не рассказывать. Вас сюда пристроили по чистой протекции… достойная женщина ваша академша, но в людях не разбирается. И оказались вы тут за дело. Сами знаете, за какое. – Над диссертацией я больше не работаю, если вы об этом, – Василь первый раз в жизни произнес это вслух и сам испугался; десять лет жизни, а если считать размером причиненного ущерба – и вся жизнь, и вот сейчас все, что он тогда написал, пылится в архивах комитета госбезопасности. Оставалось надеяться, что хоть общество у его опуса там достойное. – Диссертация… – Сергей Геннадьевич вздохнул. – Василий Петрович, а ведь я за вами уже не первую неделю слежу. Василь похолодел. Этот тип, конечно, был неприметный, особенно когда не сопровождал себя полицаем и не делал усердно вид, что полицай не его, - рано лысеющий, весь какой-то серый, в толстых очках, сутулый и монотонный; на такого если и взглянешь, то тут же отвернешься, чтобы со скуки не помереть. Но представить, что этот гражданин мог увязаться за ним не то что в поселке, где все друг друга знают, а еще в деревне на дюжину домов, где голубь крышу пометить не может без соседского дозора, Василь не мог. Не вязалось это – но именно потому и было до жути правдоподобно. Дед Стефан, все это время стоявший за спиной неподвижно, вдруг склонился над комитетчиковым плечом и, набрав полные щеки воздуха, дунул ему в ухо. Сергей Геннадьевич, конечно же, ничего не заметил – но Василь все видел, и до того уморительно это выглядело, что улыбка сама пробилась сквозь тучу тревоги. – А чего вы улыбаетесь? – Едко спросил тип, вот только в прежде безликом голосе его звучала странная трель. Видимо, не ожидал он, что в ответ на прямую угрозу ему в лицо рассмеются. – Что из того, что я говорю, кажется вам забавным? Василь было испугался, но тут же понял – не стал бы дед Стефан просто так дурить, а если и стал бы, то это уже шизофрения, а с шизофреника нулевой спрос. Зачем-то потребовалось ему внука рассмешить, а если потребовалось, значит, надо было для дела. Видимо, сам он почувствовал сквозящую ложь, но без цирка под носом не могло это подозрение к нему пробиться. – Представил, как вы меня в деревне высматривали. С вертолета, небось? Или из космоса? – Не зубоскальте, – одернул его Сергей Геннадьевич. – Не дело это в вашем положении. – Так расскажите мне, что – дело. Комитетчик вздохнул, поднялся с места и принялся медленно расхаживать вокруг. – Знаете, Василий Петрович… никак в толк не возьму, чего в вас так вцепились. Вреда от вас, в сущности, никакого не было – у вас ведь ни друзей, ни власти никакой… и только за вас взялись – сразу и готовая научная работа, и друзья появились… вот мы к вам по-доброму, а вы делаете все будто назло. Он ожидал ответа, и прежде Василь непременно бы взвился – мол, если вам кажется, что человек вам назло не горюет в стылом сарае, а пытается жить с тем, что у него есть, то может быть зло ваше какое-то перевернутое, и не с тем боретесь? Но дед Стефан жестом велел молчать, и Василь молчал, испытывая терпение комитетчика. А тот разошелся не на шутку. – А я ведь знаю, что диссертация – не единственная ваша блажь. Есть и еще, похуже. Этот прием Василь помнил – напугать до смерти, чтобы птичка сама запела. Вот только скучно это было до зубовного скрежета, и уже не пугало. Пусть хоть главарем мирового империализма его обзовет, ему все будет едино. Сергей Геннадьевич продолжал испытывать на нем весь свой арсенал психологических трюков – обошел сзади и навис над его головой, и теперь его вкрадчивый голос звучал сверху, а неуютное присутствие нахальным теплом напекало плечи. – Я ведь догадываюсь, зачем к вам ваш киевский друг приезжал. Чем вы занимались… вот правильно говорят, что дурное к дурному липнет. Кто против родины пойдет, тот и против естества пойти может… правда же, Василь Петрович? Из последних сил Василь смотрел прямо перед собой, стараясь не шевелиться и не позволить себе отвечать – даже завуалированный намек комитетчика был прозрачен, как водочное стекло. Может, и правда следил, а может, додумал, но значения это не имело. – И я почти уверен, если мы бы сейчас мы могли проверить, то нашли бы нужные доказательства, правда ведь? Прошло-то всего две недели… Он опустил ладонь Василю на плечо, и тот не выдержал – вскочил со стула, опрокидывая его неосторожно на пол, и отпрянул в самый дальний угол. Его трясло, руки ходили ходуном – тут уже не помог бы никакой дед Стефан, который к тому же и вовсе пропал из комнаты. Из неприятного, мутного типа Сергей Геннадьевич в миг превратился в подонка, и если бы Василь не знал, какой ценой даются склоки с ему подобными, уже огрел бы его этим злосчастным стулом, чтобы ни за что на свете больше к нему не прикасался. – Не смейте меня трогать, – процедил он, поглядывая на крошечное спасительное расстояние между этим типом и собой, зная, что тот, если захочет, может в два шага его преодолеть. – Я ведь как лучше хотел, – усмехнулся комитетчик. – А вы сразу стульями кидаетесь… неужто все заново хотите – допросы, лечение? Да впрочем, такое не лечится, такое иначе исправлять надо… – Чего вы от меня хотите? – Не выдержал Василь. В конце концов, хотели бы забрать – забрали бы, а болтовня эта досужая явно была, не чтоб прогреть жертву перед казнью. – Чтобы вы помнили о нашем милосердии, – Сергей Геннадьевич улыбнулся. – Мы разрешили вам жить и работать, а вы в ответ возомнили, что вам можно все остальное. Нельзя, Василий Петрович. Отсюда выезжать – нельзя. Гостей у себя принимать – нельзя. Публиковаться – нельзя. И еще кое-что Андрей Николаевич просил передать вам дословно: если вы думаете, что нас можно обмануть, то продолжайте так думать – нам так гораздо проще работать. И здесь уже без всяких фокусов Василь усмехнулся – но криво, натужно, безрадостно. Это внимание со стороны госбезопасности, избыточное, чересчур почетное для него, никому не нужного Василя, было бессмысленным, потому что как раз госбезопасности он никогда не угрожал. И родину бы не предал, и врагу не продался бы, и умер бы скорее, чем себя поставил выше чужой человеческой жизни. Вот только его зачем-то изобрели символом и поставили на пьедестал, чтобы засылать к нему ценные кадры, стращать и мучить ради непонятной цели. В одном Сергей Геннадьевич был прав – у него не было ни власти, ни славы, ничего, но почему-то именно в его дом ударила молния. То, что хотел от него комитет, было смешно и страшно одновременно: ему даровали жизнь, а взамен забирали все, что наполняло ее смыслом. И приговаривали: мы за тобой смотрим. Мы видим все, что ты делаешь, говоришь и думаешь. Ты не человек, Василь, ты функция, причем функция выдуманная – ты занимаешься общественно-полезным трудом, который специально для тебя изобрели, чтобы ты был пристроен и присмотрен. Исчезни ты – исчезнет и этот труд, и никому на земле не станет хуже. Мы всё хотим сделать, Василь, чтобы когда тебя не станет, этого никто не заметил. У этого фарса не было никакой цели. И поэтому он мог только смеяться. – Я вас понял. Не отсвечивать, не выезжать, не писать ничего. А нарушу – сразу на нары. – А вас это забавляет? – строго спросил комитетчик. – Что я вам сделал? Зачем это все? Сергей Геннадьевич помедлил, и стало понятно – ответа он не знает. – Подумайте об этом на досуге. Тем более теперь, когда кутить негде. – Могу приступить к досугу? – Хмыкнул Василь, коверкая уставной военный вопрос. – Приступайте, – махнул рукой Сергей Геннадьевич и отпер дверь. – Но не торопитесь. Это ведь с вами теперь навсегда. Василь наспех покидал все свои вещи в раззявленный рюкзак, закинул его на плечо и вылетел прочь из комнаты.