Becoming Hollow

      Серые пески Уэко Мундо тянулись до самого горизонта, сливаясь с непроглядной небесной тьмой. Эта мертвая пустошь давно перестала внушать трепет — она лишь поглощала взгляд своей монотонностью, в которой не было места ни жизни, ни теплу. Среди бесконечных барханов, окрашенных в десятки оттенков пепла, не росло ни единой травинки. Здесь царило безмолвие, нарушаемое лишь шорохом пыли под ногами и далёким воем Гиллианов жаждущих добычи.       Луна висит в неизменно пустом небе, отбрасывая холодное, тусклое сияние. Ее свет, лишенный тепла, не освещает, а лишь обнажает конечность всего сущего. Она лишь безмолвный свидетель того, что жизнь предстает лишь как секундная вспышка, обреченная на угасание. Луна — вездесущее око, для которого каждая судьба, каждый вздох и каждый прах лишь подтверждают незыблемую истину: все пришедшее в этот мир уже несет в себе свою смерть. Существование здесь лишено смысла. Это либо мгновенная смерть, либо бесконечное ожидание конца, когда сама твоя суть начинает умолять о забвении.       В мире, где не горят звезды, в мире вечной стагнации, тьмы и пустоты... Это пространство, где само понятие «жизнь» искажается. Ты чувствуешь, как реальность давит на тебя своей бессмысленностью, превращая каждую секунду твоего существования в борьбу. Здесь бессмысленно искать жалость или же сострадание. Единственная истина, которую признает эта пустыня, заключена в конечном выборе: жизнь либо смерть. Убей или будь убитым — таков единственный закон в мире, где Бог давно мертв.       В Уэко Мундо столетия сменяют друг друга бесследно. Время здесь — лишь невидимый, неумолимый поток, растворяющийся в бесконечной ночи. Здесь каждый миг — это схватка, где одни безжалостно поглощают других, превращая существование в бесконечную битву за выживание.       Однако среди пустых встречаются и те, кто находит в этой охоте упоение. Они до блеска оттачивают мастерство, стремясь к вершинам силы или просто пытаясь разогнать вековую скуку. Такие монстры одержимы поиском достойных противников, атакуя всех кого сочтут хоть сколь интересными противниками, принимая любой вызов и не останавливаясь ни перед чем в своей жажде силы. В то же время иные убивают и пожирают слабых лишь забавы ради, видя в чужой агонии единственный способ хоть ненадолго отвлечься от гнетущей пустоты этого мира.       Безымянный пустой не искал упоения в муках слабых и не преследовал высоких идеалов. Его вела простая, лишенная сантиментов потребность выжить — инстинкт, заставляющий впиваться в глотку каждому, чья искра силы могла продлить его собственное существование. Иногда он вступал в бой ради оттачивания навыков, понимая, что в этом мире заминка стоит жизни, но чаще его движениями руководил лишь холодный расчет хищника.       Белая маска этого пустого застыла навечно в жутком оскале, прорезанном угольно-черной улыбкой. Существо казалось изваянием из пепла и серой пыли, но в этой хрупкой на вид плоти таилась первобытная угроза. Острые, как кинжалы, когти мерно покачивались в такт шагам, а за спиной тяжело колыхались крылья — их перепонки отливали холодным блеском кованого металла, ловя редкие блики лунного света.       Он неуклонно шел сквозь серые пески вечной мглы. Глазницы маски извергали холодный лазурный свет. В этом взгляде не осталось ничего человеческого — лишь холодный взор хищника, ищущего достойного противника. Каждая схватка делала его совершеннее, еще опаснее и никто не знал, чья кровь следующей окропит серую пыль под его ногами.       Счет времени в Уэко Мундо никогда не имел особого смысла. Дни, недели, столетия — всё это растворялось в бесконечном мареве серой пыли. Пустой продолжал свой путь, ведомый лишь инстинктом и сухим расчетом. Его целью была новая искра силы, очередная жертва, чья плоть поможет вновь пробить границы собственных пределов.       После той битвы, едва не ставшей для него последней, утекло немало песка. Он методично истреблял каждого, кто попадался на пути, ведя в уме строгий подсчёт поглощенных душ. Цифры росли, но эволюции о которой, он грезил так и не произошло. Недавно, укрывшись в одной из глубоких пещер, он сверился со своими записями на стене. Ошибки не было.       `Я всё верно подсчитал`, — пронеслась в голове мысль. — `Количество уже давно достигло нужного. Но ничего не изменилось...`       Он не впал в отчаяние, ведь для него всё осталось по старому. Вместо этого он решил просто следовать течению. Голод оставался его неизменным спутником, а реацу, пусть и медленно, продолжала увеличиваться и уплотняться силой пожранных врагов.       Пустой старался в каждой схватке выносить для себя что-то новое. На слабых он оттачивал чистоту движений, на сильных — ну, скажем так, он старался, просто старался выжить и победить.       Скорбь по утраченной человечности давно растворилась в его пустоте, став лишь горьким эхом, которое теперь лишь изредка напоминает о себе. Глядя на свои когти, он порой пытался вспомнить мягкость человеческой кожи, ощущение радости и покоя или же тепла солнечного света, но эти образы рассыпались, едва коснувшись памяти.       `Человек?` — эта мысль вызвала лишь фантомную, горькую усмешку под костяной маской. — `Нет. Это слово больше не имеет со мной ничего общего`       Вид крови, хруст костей и вкус чужой плоти стали обыденностью, такой же привычной, как песок Уэко Мундо. Смерть, убийства, каннибализм — всё это стало необходимостью для его существования. Что-то надломилось и окончательно умерло в нем еще тогда, после той самой, второй битвы в этих песках. Тогда, захлебываясь в собственной слабости, он осознал простую истину: в этой пустоши выживает лишь тот кто сильнее. Довольно простая истина, не так ли?       Он убивал, чтобы жить. Пожирал врагов, чтобы завтра иметь силы снова поднять когти. Угрызения совести не исчезли в одночасье — они просто истерлись, как грани камня под натиском бесконечного ручья.       `Я стал чудовищем не потому, что хотел этого`, — подумал он, глядя на безжизненный горизонт. — `А потому, что этот мир не оставил мне иного выбора. Но в конечном итоге, я стал тем, кем стал. Если такова цена за то, что бы вновь увидеть красочный мир Земли и когда нибудь ощутить покой — я заплачу её`, — констатировал он.       Каждая поглощенная кость, каждый труп, были лишь ступенями в бесконечной лестнице, ведущей прочь от слабости, которой когда-то было пропитано его человеческое «я».

*** Мир людей, Земля ***

      Полковник Сергей Мельник раздавил в пепельнице очередную сигарету. Пальцы едва заметно дрожали — не от страха, а от зашкаливающего напряжения последних часов. Город Лютовин, еще вчера бывший тихим провинциальным центром, превратился в эпицентр аномалии, которую не мог объяснить ни один научный отдел.       Площадь, где произошло исчезновение человека, теперь была оцеплена двойным кольцом батальона. Солдаты, привыкшие к понятным угрозам, теперь сжимали автоматы до побелевших костяшек, целясь в пустоту. На месте, где еще недавно стояла черная пелена, не осталось ничего, кроме крови и гнетущего ощущения холода, которое не брали никакие приборы.       — Пятый, доложи обстановку, — голос Мельника в рации звучал хрипло и сухо.              — Товарищ полковник, уровень радиации в норме, химического заражения нет. Но... — голос бойца дрогнул. — Собаки воют не переставая. И эта ощущение... Как будто что-то смотрит на нас...       Мельник вышел из штабной машины. Его взгляд зацепился за то место, где по докладам очевидцев погиб молодой парень. Свидетельства Артема, друга погибшего, уже лежали в папке с грифом «Особой важности». Читать их было тошно: «дыра в груди», «плоть, осыпающаяся пылью», «черная дыра, поглотившая останки».       — Взять периметр под жесткий контроль, — приказал полковник подошедшему офицеру. — Никаких журналистов, никаких гражданских. Если здесь появиться неизвестное снова, мы должны быть готовы встретить это огнем.       Он посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату, но Мельнику казалось, что настоящая тьма уже наступила. И она не имела отношения к времени суток. По всему миру фиксировали сотни подобных случаев: люди исчезали, оставляя после себя лишь ужас и вопросы.

*** Уэко Мундо ***

             Противник напоминал отвратительное воплощение богомола, чей хитин отливал грязно-зеленым оттенком под светом Луны. Его серповидные лапы со свистом рассекали воздух, оставляя в пространстве белесые росчерки. Безымянный был быстрее, но одно неверное движение могло превратить его в распотрошенную тушу.       Он рванулся вперед, сложив крылья за спиной для обтекаемости. Богомол выбросил вперед левый серп — костяной шип прошел в миллиметре от маски крылатого, оцарапав белую маску. В ответ безымянный крутанулся в воздухе, и его крыло, острое как бритва, ударило врага в сочленение груди. Раздался противный хруст, из раны брызнула густая, темная жидкость.       Пустой-инсектоид взревел, захлебываясь яростью. Его движения стали хаотичными, но от того еще более опасными. Огромная лапа обрушилась сверху, пригвоздив одну руку безымянного к песку. Боль вспыхнула ослепительным разрядом.       Игнорируя хруст собственных костей и плоти, он извернулся и вонзил когти прямо в мягкое брюшко врага. Рывок — и хитин лопнул, выпуская наружу внутренности. Богомол пошатнулся, хватка ослабла. Безымянный не дал ему шанса. Одним прыжком он оказался на спине монстра, вцепившись когтями в края маски. Костяная преграда сопротивлялась, но в конечном итоге маска треснула. Последний удар когтями в шею оборвал агонию инсектоида.       Тяжело дыша, победитель опустился на колени. Одна рука безвольно повисла, изорванная в клочья, из глубоких порезов на плечах сочилась реацу.       `Четыреста двадцать девятый...` — отрешенно зафиксировал разум, пока челюсти уже привычно вгрызались в холодную плоть. — `Где же предел? Когда наступит эта чертова эволюция?`       Безнадега не раз подводила его к краю. За это время он успел пару раз почти сойти с ума. Одиночество в этой пустыне разрушало разум сильнее, чем любые раны.       Он пытался выбить ответы из тех, кого пожирал. Но их предсмертные хрипы не несли ясности. Они шептали о «борьбе личностей», о «голосе в голове», который либо поглощает тебя, либо ведет к вершине.       `Надеюсь, я не дефектный. Иначе вечность в этой пустыне без шанса на использование Серо или Гарганты станет настоящим кошмаром...`— мысль была удручающей, но он не утратил надежду, пока что.       После восстановления плоти и реацу, Безымянный вновь двинулся сквозь барханы песка. Однако в этот раз тишину Уэко Мундо разрезал не далекий вой одиночного Гиллиана, а плотный, вибрирующий гул, от которого дрожали песчанные дюны. Духовное чутье обострилось до предела, сигнализируя о колоссальном выбросе энергии по меркам низших пустых как минимум.       `Похоже, сегодня у нас намечается вечеринка`, — мелькнула ироничная мысль, пробиваясь сквозь нарастающий гул в ушах и разуме — `Кровавая и беспощадная`       Обычно он избегал подобных скоплений, предпочитая одиночную охоту без излишних, непредсказуемых рисков, но сейчас всё его естество — каждая клетка его плоти словно умоляла его не делать этого. Он взобрался на гребень высокого бархана, и перед ним открылась картина первобытного хаоса.       В низине кипел котел из сотен Пустых. Это не было сражением за территорию — это была бойня, массовая мясорубка, где сотни Пустых слились в единый, пульсирующий комок из когтей, клыков и безумия. Песок под их ногами превратился в вязкое месиво из серой пыли и чернильной крови.       Десятки человекоподобных монстров с искаженными масками сталкивались с многоногими тварями, чей хитин скрежетал, как металл о металл. Огромный змееподобный Пустой обвивал костлявого гиганта, пытаясь раздавить его грудную клетку, в то время как стая мелких, похожих на псов созданий буквально разрывала их обоих на части. Воздух стал вязким от запаха плотной реацу и свежей крови. Звуки битвы — чавканье разрываемой плоти, скрежет когтей по маскам и предсмертные хрипы — сливались в монотонный, сводящий с ума гул.       Внезапно в груди Безымянного, там, где зияла пустая дыра, что-то болезненно запульсировало. Это не была просто потребность в еде — это был дикий, неконтролируемый инстинкт. Голод. Первобытный голод, жажда плоти, крови и силы. Он более не мог вести бой с расчетливой точки зрения.       `Убить... Убить всех... Еще...`, — его собственные инстинкты приказывали вступить в этой бой, обреченный на смерть. И он никак не мог противиться.       Мир сузился до размытого марева. Безымянный рухнул с бархана вниз, не осознавая, что его движения больше не подчиняются логике боя. Он стал воплощением самого хаоса.       Врезавшись в гущу сражения, он первым же ударом крыла снес верхнюю часть маски какому-то гуманоидному Пустому. Не останавливаясь, он вонзил когти в глазницы ближайшей многоножки, вырывая куски плоти вместе с панцирем.       Когда чьи-то зубы сомкнулись на его плече, вырывая кусок мяса, он лишь яростнее вгрызся в ответ, поглощая чужую реацу прямо в разгаре схватки. Он был куклой в руках собственного инстинкта, он осознавал что делает, но не до конца. Раб собственного голода, снова.       `Холодно... Одиноко... Я съем всех... Мало... Всё ещё мало!`       Кровь заливала глазницы его маски, синее сияние в них превратилось в более насыщенное и безумное. Он не считал убитых. Он просто рвал, пил кровь как воду и глотал. Его когти затупились о костяные наросты, плоть и жир врагов, крылья давно превратились в окровавленные лохмотья, но он продолжал метаться в этом котле, пока само пространство вокруг не начало меняться.       Безумие достигло апогея. Сотни изувеченных тел — и живых, и тех, кто еще цеплялся за остатки сознания — начали неестественно притягиваться друг к другу. Гравитация в этом месте исказилась. Черная, липкая масса реацу, похожая на деготь, стала обволакивать сражающихся, сплавляя их в единый монолит.       Безымянный почувствовал, как его затягивает в этот водоворот. Его суть начала растворяться в тысяче чужих личностей.       `Нет! Я — это я!` — последняя мысль безымянного утонула в океане боли — `Но, кто я?`       Из этой чудовищной груды плоти и душ медленно поднялось нечто колоссальное. Огромная, вытянутая белая маска с длинным носом и пустыми глазницами уставилась в черное небо.       Рев новорожденного Меноса класса Гиллиан буквально встряхнул монотонность Уэко Мундо. Звуковая волна ударила по пескам, превращая ближайшие высокие дюны в равнины. В этом крике не было триумфа — только бесконечная, невыносимая мука тысячи сознаний, запертых в одной огромной клетке и пожирающих друг друга за право контроля.       Гигант медленно, тяжело переставлял ноги, двинулся в сторону горизонта. Его тёмно-синие глаза смотрели вдаль, но взгляд был направлен внутрь себя, туда, где в бесконечном лабиринте разума Безымянный вступил в свою самую главную и ужасную битву — битву за то, чтобы не исчезнуть окончательно в этой бездне.