Последний восход

      Наверное, это слишком глупо. Наверное, он слишком слаб, чтобы бороться со своей глупостью. Иначе не сидел бы здесь и не называл весь мир, всех людей, окружающие его предметы — даже то дерево под окнами первых этажей апартаментов! — глупыми. Нет, глупый всё-таки он и никто иной. Только он один достоин этого звания. Ну, может быть, ещё сотни или тысячи таких же сопляков, сидящих сейчас на крышах, мостах или держащих над запястьями острые лезвия, закидывающих в рот убийственную отраву или потуже сжимающих петли на своих шеях. Глупые и слабые. Про них говорят «родились, чтобы умереть». А в коротком, по сравнению с другими людьми, промежутке между этими двумя событиями они обязательно испортят жизнь другим. Главное — себе.       Но это неважно, правда. Небо уже красиво подёрнулось розовым, а из горизонта высунулась верхушка солнечного диска. Оно несло вечное успокоение. Значило, что всё хорошо. Хотя бы в это мгновение Сал был счастлив от кончиков голубых хвостиков до пальцев ног, бессознательно сжимающихся под тонкой тканью конверсов от морозного утреннего воздуха. Всё тело пробирало липким холодом, но Сал мужественно терпел, не спеша скрыться в тепле апартаментов. Осталось дождаться полного восхода. Последнего в его жизни восхода. Ах, а как звучит-то красиво! Сложно поверить в то, что подобный ему урод способен закончить свою такую же невзрачную жизнь столь красивым образом. Правда-правда! Хоть что-то окрасит эту унылую лужайку перед домами яркими красками. Оставалось надеяться, что жителям апартаментов красный цвет приходился по душе.       Близился октябрь. Солнце пусть до сих пор вставало рано, но об утренней духоте речи идти уже не могло. На высоте пяти этажей ветер, несущий с севера непривычный холод, ощущался особенно ярко, забегая то под тонкую водолазку, то под джинсы сквозь внушительного размера прорези на коленях, то под неплотно прижатый к вывернутому наизнанку лицу протез. Сала не смущали ни посиневшие кончики пальцев, ни горящая огнём от нового порыва ветра шея. Организм, медленно умирающий под натиском цепких лап холода, его собственное тело, волновало Сала настолько сильно, насколько пятилетних детей интересует экономическое положение Гаити относительно других стран Латинской Америки. Впрочем, сравнение вышло не самое удачное — Гаити в принципе не вызывало особого интереса во всех слоях общества. Хотя Сал чувствовал некую схожесть с этой богом забытой страной: такой же погрязший в собственных проблемах, терпевший вечные упадки… такой же незначительный и никому к чертям не всравшийся. Что ж, видимо, такая судьба была уготовлена человеку-без-лица.       Он свесил ноги вниз, оставив их бесцельно болтаться над окном 504 квартиры. Затуманенный очередной бессонной ночью взгляд пристально разглядывал пробивающиеся сквозь жёлтые кроны деревьев солнечные лучи. Истерзанные губы постепенно расплывались в горько-сладкой улыбке, в чём Сал не отдавал себе отчёта. В груди что-то яростно плескалось при виде наполовину взошедшего из ночной темноты солнца. Точно так же билось сердце, когда он впервые позволил Джонсону увидеть себя без протеза. Похоже, но чуть более спокойно сердце билось и в тот раз, когда Сал, встав на носки и вытянувшись по струночке, неумело поцеловал лучшего друга в краешек губ. Пф-ф, в тот момент он наивно надеялся на то, что это будет не последний их поцелуй, но разве жизнь могла одарить его чем-то настолько прекрасным? Да разве что на том свете! Благодари бога, по уши втюрившийся придурок, что в тебя на месте не прилетела смачная оплеуха или брезгливый плевок, а лишь сочувствующий взгляд и задумчиво брошенное «прости, Сал, обсудим потом». Обсуждения, собственно говоря, никакого не было ни через день, ни через неделю.       В среднем рассвет длится минуты две. Это означало, что совсем скоро Сал сделает свой последний вздох. Превосходно. Это означало, что до конца оставалось не больше двух минут. Больше ему не придётся волочить бессмысленное существование изо дня в день, из года в год. Он достаточно намучился. Хотя вернее будет сказать, что он просто-напросто не вытерпел напора бесконечной череды мучений, выпавших на его долю. Слабак. Чистой воды тюфяк, потерявший всякую мотивацию к жизни в свои пятнадцать с хвостиком. Ну и ладно! Разве в мире что-то изменится с его уходом? Вполне вероятно, что город станет чище, лишившись очередного малолетнего фрика с повадками детектива и школьного неудачника, терпевшего ежедневные издевательства да частые побои между занятиями.       Сал вдохнул полной грудью. Солнце игриво переливалось золотистыми отблесками на белом пластике, защищающем его лицо от внешнего мира последние лет десять. Скорая смерть воодушевляла, давала надежду на что-то невообразимо хорошее за пределами этого мира. Никогда ранее Сал не чувствовал себя таким… окрылённым, что ли. Казалось, что он вот-вот сможет взлететь привычным взмахом крыльев. Да, он чувствовал себя окрылённым и необычайно свободным. Что вообще представляет из себя свобода? Люди говорят «свободный как птица», пожалуй, Сал в эту минуту спокойно мог применить это выражение к себе.       — Свободен как птица. — разделяя каждое слово на слоги, полушёпотом пробормотал Сал.       Кто вообще придумал этот бред? Вот взять этих самых птиц, например. Они перелетают с места на место, оттого и называются перелётными. Но они никогда не летят туда, где не были сами или их предки. Они вьют гнёзда и высиживают яйца на одних и тех же местах и в одно и то же время. Свободен как птица? Ну да, ну да. Сал чувствовал себя по-настоящему свободным, а не как чёртова птица, прикованная к определённому месту. Его воле в это мгновение был подвластен весь белый свет, а птицам — едва ли одна его восьмая часть.       До полного рассвета оставались считанные секунды. Небо уже давно потеряло глубокую черноту, озарившись розовым сиянием, а ближе к горизонту — ярко-оранжевыми полосами. Да, отец наверняка поплачет над его расплющенным после удара с землёй телом, может быть, и на похоронах пару слезинок пустит, но через несколько дней вовсе забудет о том, что у него когда-то был сын. Пусть так, нечего ему вспоминать о своём непутёвом отпрыске, по вине которого (насколько мог судить сам Сал) погибла его любимая женщина. Ларри, Эшли и Тодд тоже в первое время будут грустить. Не стоит забывать и про Трэвиса, он тоже расстроится, ведь теперь не на ком будет опробовать новые кроссовки на высокой платформе, отпинав во время обеденного перерыва в самой дальней туалетной кабинке, на время перемен предназначеной исключительно для них двоих. Особенно сильно и долго оплакивать кончину лучшего друга, конечно же, будет Ларри, а остальные двое друзей попеременно будут утешать его. Но Ларри тоже забудет о нём. Может быть, через месяц, а если повезёт, через год. Забытие настигает каждого, кому не посчастливилось почувствовать себя любимым до момента смерти.       Сал был на готове, на низком старте, проще говоря, когда солнце, на секунду ослепив сидящего на краю крыши парня, выглянуло из-за высокого дерева, листья на котором медленно спадали к корням. Символично. Но всю размеренность момента разрушил хлопок железной двери, открывающей доступ на крышу.       — Йоу, чувак! — послышался за спиной знакомый до сжимающей боли в груди голос.       Салу не понадобилось разворачиваться, чтобы добродушно поприветствовать неожиданно рано поднявшегося на крышу Джонсона:       — Доброе утро, Лар. — даже удалось нарисовать жизнерадостную улыбку. Жаль, что оценить его актёрское мастерство в полной мере не удалось бы никому — лицо-то скрыто от людских любопытных взоров.       — Чего ты здесь в такую холодрыгу да и ещё так рано? — Ларри плюхнулся рядышком, прикасаясь своим плечом к костлявому плечу друга. — И без кофты ещё! Совсем придурок, что ли?       — Не думал, что уже так холодно. — умело соврал Сал. Всё он знал, всё прекрасно понимал. В утреннем морозе, что безжалостно щипал открытые участки кожи и заставлял их покрываться красными пятнами, была своя особенная эстетика. Гораздо лучше умереть в холод, нежели в испепеляющую жару. Такую смерть можно описать намного более прозаично, находя общее между погодой и опустевшей душой погибшего.       — Ну даёшь, всё время за тобой следить нужно. — Ларри торопливо стянул с себя любимую красную толстовку и заботливо натянул на подрагивающие плечи Сала. В нос мигом ударил стойкий запах дешёвого табака, которым толстовка пропиталась за последние несколько месяцев, что Ларри подсел на самые дешёвые сигареты из соседнего ларька, большее он позволить себе не мог. Сам при этом остался в предусмотрительно надетой под низ кофте с длинным рукавом, на груди которой красовалась эмблема горячо любимой ими Sanitys Fall.       Сал с грустью взглянул на местами обожжённые спичками рукава толстовки, ещё раз с наслаждением вдохнул запах, ассоциировшийся с Ларри уже долгое время и ставший его неотъемлемой частью. Что ж, ладно. Появление Ларри задуманного не отменяло. Да, отложило на некоторое время, но Сал был твёрд в своих намерениях. Единственное, что толстовку было жалко. Измажется же вся в крови, а у Ларри ничего теплее и не было. Тем лучше, появится причина купить что-то сносное на зиму, а не таскаться круглый год в одном и том же дырявом и пропахшем недоразумении.       — А пальцы-то посинели аж, ну что ты за человек! — воскликнул Ларри, тут же поймав заледеневшие салины ладони в свои ещё сохранившие домашнее тепло руки. Начал растирать, согревать собственным дыханием, под нос бросая возмущения по поводу небрежности Сала касательно своего здоровья.       Сердце Фишера билось раза в два сильнее обычного, щёки покрылись горячим румянцем, но сил отнять руки не было. Он послушно сидел, болтая ногами в воздухе, и ждал, когда ему отогреют ладошки, которым совсем скоро суждено остыть навсегда.       Рукава его чёрной водолазки плохо прилегали к запястьям, поскольку сама водолазка была на несколько размеров больше положенного, потому вскоре от такой активной деятельности вблизи запястьев рукава скатились, оголив свежие, покрытые едва-едва запёкшейся кровью порезы, расположенные прямо поверх старых шрамов. Ларри взглянул на проявившуюся картину без всякого удивления, просто накрыл обезображенную кожу слоем одежды и вернул ладони обратно во владения законного владельца.       — Сигарету будешь? — горько, бесцветно и так тихо спросил Ларри, что Сал на секунду позабыл о своих планах, готовый броситься раздавать обещания, что больше такого не повторится, что в следующий раз он обязательно найдёт другой способ справиться с удушающими порывами раскромсать всего себя до самых костей. Готов был обещать хоть весь мир, главное, чтобы Ларри улыбался и не смотрел на него так опечаленно! Ради ларриного счастья он мог бы хоть под поезд броситься, честное слово! Впрочем…       — Буду. — слабо кивнул Сал.       Ларри достал из заднего кармана протёртых на коленях джинсов полупустую пачку сигарет, протянул сидящему бок о бок с ним, вытянул одну для себя, после из другого кармана достал небольшой коробок спичек и принялся к трудоёмкому процессу поджёга сигареты на ветру. Не без явных затруднений, вертя ладони из стороны в сторону, всячески стараясь закрыть собой спичку от неблагоприятных природных условий, у них получилось добыть долгожданный огонь, которым они быстренько подожгли одну из сигарет. Предварительно расстегнув нижние ремешки протеза, Сал вальяжно просунул её между зубами, позволяя Ларри поджечь от него и свою сигарету. Подростки, едва ли прилично затягиваясь, дружно задымили, оставляя после себя серое облачко дурно пахнущего дыма. Но разве двоих школьников волновало качество табака, который они курили забавы ради?       Сигарета постепенно тлела, исчезая прямо у него из рук. Недолго думая, Сал установил себе крайние сроки нахождения в этом мире — до тех пор, пока не скурится это дешманское развлечение местных старшеклассников. В среднем сигарета горит шесть минут. А рассвело-то достаточно давно. Он уже как несколько минут мог валяться в луже собственной вязкой крови с переломанными ногами, разбитой черепушкой или всмятку раздробленными позвонками. Но всё ещё сидел на самом краю, стараясь унять дрожь в коленках, вызванную столь близким расположением Ларри к нему.       — Ты как вообще? — поинтересовался Ларри.       — А ты сам как думаешь? — в привычной манере ответил Сал.       — Давай докурим и спустимся ко мне, я перебентую новые порезы. Больно страшно они выглядят.       — В этом нет необходимости. — и то верно. Какой смысл без пяти минут мертвецу беспокоиться о таких незначительных ранах?       — Сал, — он резко обернулся к нему лицом. Дым просочился сквозь прорези для глаз, неприятно мазнув по слизистой. — Я волнуюсь.       Не зная, что на это ответить, Сал пожал плечами.       — Сними протез. — обыденным тоном попросил Ларри, требовательно заглянув в глубину блеклых голубых глаз.       Сал повторно пожал плечами, не найдя причины для отказа. Щёлкнула застёжка верхних ремешков и кусок пластика безвольно свалился ему на колени. Ветер радушно принял в свои недоброжелательные объятия открывшееся ему навстречу покрытое множеством шрамов и рубцов лицо. От холода, внезапно набросившегося на прежде находившееся в тепле лицо, Сал недовольно поморщился. Ларри коротко и совершенно беззаботно рассмеялся.       — Погнали после школы на баскетбольную площадку? Сегодня у Нила соревнования, Тодд просил составить ему компанию на трибунах. — весело предложил Ларри, подтолкнув Сала лёгким дружеским тычком в бок.       — Прости, сегодня никак не получится.       — Почему?       — Да так… — Сал криво улыбнулся. Ларри разочарованно промычал. — Передай Нилу удачи лично от меня.       Они просидели в тяжёлом молчании ещё минимум полторы минуты. Сал не сводил взгляда с ларриного строгого профиля. А ведь у этого человека были все шансы удержать Сала от совершения непоправимого поступка. Достаточно было одного простого «ты мне тоже нравишься» вместо не дающего покоя уже целую неделю «прости, Сал, поговорим потом». Отвратительно. Каждый день с того самого поцелуя Сал нутром ощущал, как Ларри старался его избегать, на переменах скрывался от него по кабинетам, а в апартаментах делал вид, что его нет дома, хотя Сал отчётливо слышал орущую на всю громкость Hallow, раздающуюся по всему подвалу. Если бы не это, возможно, Сал не пошёл бы на такой смелый шаг, позволил бы Судьбе поиграться с ним чуть подольше, но эти попытки скрыться от обещанного разговора о их чувствах окончательно разбили десятки раз нещадно пережёванную душу Сала.       Сал смирился. Он не осуждал Ларри за отсутствие желания иметь более близкие отношения со столь безобразным чудиком, коим являлся Фишер-младший. Да и на кого он вообще позарился? На самого Джонсона! Высокого красавчика с притягательным взглядом и заразительным смехом! Ему, бесхребетному сопляку, даже грезить о таком не позволительно. За то он и поплатился болезненным ударом под дых. Не материальным кулаком под рёбра (спасибо и на том), а жестоким молчанием, скрывающим истинность ларриных мыслей. Пускай он напрямую скажет, что ему противно от одной лишь мысли быть вместе с Салом, чёрт возьми! Салу требовалось хоть немного конкретики, а эта скрытность только добивала его. Хотя… если говорить честно, он сам был повинен в этих мучениях: сам влюбился в птицу не своего полёта и сам поплатился за это. Всё заслуженно, так ведь?       — Сал, знаешь… — еле слышно пролепетал Ларри.       — М?       — Я хотел сказать тебе кое-что важное после соревнований Нила. Может, всё-таки получится сходить? — с нескрываемой надеждой он неотступно продолжал настаивать на своём.       Сал лишь отрицательно покачал головой из стороны в сторону, понимая, что сигарета почти подошла к концу.       — Ну ладно… Тогда давай завтра сходим в парк? Ты и я. Посидим, музыку послушаем. Нужно ловить последние тёплые деньки!       Сал промолчал. Ничего непонимающий Ларри поджал губы. Всё снова погрузилась в сгущающуюся тишину.       В попытке хоть как-то разбавить обстановку Ларри проговорил:       — Красивый сегодня восход, да?       — Да. — кивнул Сал, окончательно решивший оставить этот восход последним воспоминанием в своей жизни. Увы, совсем уж короткой жизни.       Где-то поблизости защебетали птицы. Сал затушил сигарету о промёрзший за ночь бетон, щелчком отправив бычок в свободное падение до асфальтированной площадки перед входом в дом. Время пришло. Сердце перестало отбивать чечётку. Он повернулся к Ларри и, улыбнувшись так широко, как никогда за пятнадцать лет не улыбался, произнёс:       — Постарайся не забывать меня, пожалуйста, как можно дольше.       — Что? — чуть не выкрикнул подскачивший на месте Ларри. Он было потянулся, чтобы схватить Сала за локоть, но, к сожалению, его реакции не хватило на то, чтобы вовремя предотвратить последующее происшествие.       Будто делал подобное далеко не в первый раз, Сал расслабленно оттолкнулся от края крыши, не препятствуя силе притяжения, без лишних вопросов позволяя ей утянуть себя вниз. Красная толстовка слетела с плеч где-то между четвёртым и третьим этажами, примерно там же по щеке скатилась единственная скупая слеза. Перед глазами не пролетали все прожитые им моменты, как обещало медиа, нет. Его голова была как никогда пуста, а душа — безмятежна. Единственное, что за мгновение до соприкосновения с землёй он пожалел, что ничего не рассказал Ларри: ни о своей чёртовой влюблённости, ни о пожирающих его целиком мыслях, одним словом, ни о чём. Они так и не поговорили, он так и не признался в причинах…       Прошло меньше двух секунд, но Ларри показалось, что прошло по меньшей мере около четверти часа, только после этого он услышал глухой стук, матерный вскрик вышедшего покурить на балкон Дэвида и собственный неверующий шёпот, тщетно пытающийся вразумить Сала и остановить его от совершения ошибки. Слишком поздно что-то менять. Он сам не заметил, как по щекам градом полились слёзы, обжигая замёрзшие щёки, лишь смотрел на бесформенную лужу крови и распластавшееся посреди неё хрупкое тело его лучшего друга, его Сала… Из апартаментов кто-то выбежал, пытался оказать первую помощь, но все действия уже не имели никакого смысла.       В полнейшем шоке и неверии Ларри упал обратно на край крыши и, тяжело дыша, подумал, что так и не успел предложить Салу стать его парнем.