Итог эманации: Жизнь с красной строки.

      В ту ночь, когда я всë же решил открыть шкатулку, в небе сияла яркая полная луна. День был облачным, казалось, в любой момент должен был начаться дождь, однако именно сейчас облака отступили. Я подошëл к окну и медленно открыл шкатулку, старясь не сломать. Внутри неë пахло растениями; там были в основном письма, или даже записки. Помимо этого там были засохшие цветы, а также украшения: два плетëных косичкой браслета бежевого и коричневого цветов, тонкая цепочка и прилежащий к ней медный медальон со схематичным рисунком волн.       Записки и украшения были оставлены мне моими родителями. Моя мама писала:       «Я уже заранее скучаю по тебе, солнышко. Надеюсь, ты хорошо кушаешь и купаешься каждый день. Если ты читаешь это и всё ещë имеешь длинные волосы, я надеюсь, ты не забываешь их расчëсывать. Косички тоже не заплетай! Лучше собирать волосы в пучок в хвост в пучком.       Мы с твоим папой очень по тебе скучаем, даже если уже умерли. Мы и дня не можем провести, не думая о тебе, и так было всегда. Хочется мне верить, что скоро мы даже вспоминать не будем о том, как расставались. Но тебе уже шестнадцать (или сейчас даже больше), так что нам вскоре всë же пришлось бы разойтись разными путями. Надеюсь, ты найдëшь себе хорошую девицу, хоть и в наше отсутствие!!!       Целую-обнимаю. Мама.       ПС не бойся обращаться к лекарям, они не причинят тебе вреда, я обещаю.»       Мамин почерк был корявым, она то и дело зачëркивала слова и даже предложения, разобрать в итоге я смог только две зачëркнутых фразы. Правда, я не понимал с какой интонацией стоит читать еë записку, но даже так я прочувствовал всю мамину любовь. Она хотела меня направить на хороший путь, помочь мне советами, даже когда мы расстались.       Вторая записка, от папы, была немного другой, более спланированной.       «Здравствуй, Танагра.       Скорее всего, поскольку ты это читаешь, мы с Хабией уже погибли. Мне очень стыдно перед тобой за многие вещи, например, за то, что я солгал тебе. Я сказал, что мы скоро вернëмся, что всë будет как прежде. Я лишь желал даровать тебе надежду, но в первую очередь обнадёживал сам себя, стоя перед тобой на коленях. Умоляю, прости меня за слабость. Прости меня за то, что я переложил на тебя ответственность. Это мы с Хабией должны были защищать тебя, а не ты нас, своих бестолковых родителей.       Надеюсь, сейчас ты здоров. Меня беспокоит твой насморк, поэтому я сложу в мешочек или шкатулку с письмами пару цветков кагани. Их масло должно пропитать наши письма, и этот запах должен будет прочистить тебе нос, по крайней мере в первое время. Если болезнь будет прогрессировать, обратись к лекарю. Это не совет, Танагра, это ТРЕБОВАНИЕ.       Я договорился с семьёй моего знакомого дворянина, Говера. Возможно, ты помнишь, это весëлый мужчина в яркой одежде, с которыми мы пересекались на ярмарке, когда тебе было девять. У Говера есть дети, и если ты придëшь к ним, он будет платить тебе за роль няни. Понимаю, ты не очень любишь детей, однако так тебе будет легче жить. Их дом находится на улице Сахорозной, 7, что находится ближе к границе, в двух километрах на восток от собора. Я верю, ты найдëшь их, если захочешь. :)       Помимо прочего, я, как всегда, наказываю тебе не доверяться незнакомцам, которые предлагают тебе пойти с ними на улице. Ты, конечно, не маленький и сам всë понимаешь, но пишу на тот случай, если ты вдруг поддашься отчаянию. Времена тяжëлые не только для нас, Танагра, поэтому не сомневайся в том, что на каждого хорошего человека будет один плохой и десяток равнодушных. Мы с Хабией больше не сможем защищать тебя ото всех невзгод. Поэтому, и от еë имени тоже, я прошу тебя быть очень осторожным.       Я люблю тебя, Танагра. Люблю не только как сына, но и как лучшего друга. Ты моя гордость, моя радость и мой лучик света в бесконечной темноте. И каждый день я буду молиться за то, чтобы мы увиделись как можно скорее. Мы все трое должны быть сильными. Ты тоже будь сильным, мой мальчик. У тебя всë будет хорошо, и я верю в это. Ведь ты особенный.       С наилучшими пожеланиями,       Оддий Ранн, твой отец.»       У нас почти не было шансов увидеться. Да, вероятнее всего, как писал папа, они с мамой уже умерли. Оставив находки на подоконнике, я лëг на кровать, накрылся одеялом с головой и свернулся калачиком. Глаза заслезились, защипали. Я даже не помнил, как выглядели мои родители, и не вспомню это никогда.       Когда я наконец-то уснул, мне в основном не снились конкретные вещи. В этом сне звучали строки записок, читаемые неопределёнными голосами из моего подсознания. Этот этап моей жизни был пройден, теперь я хотя бы представлял, где и для кого я был своим. Хабия и Оддий Ранн — мои родители. Пусть я не знал, кто они такие и что с ними сейчас, я чувствовал связь через их слова из прошлого.