Итог эманации: Жизнь с красной строки.

      Заявление солдата заставило всех подскочить от шока. Королева решила прибрать к рукам наш дом! Я чувствовал, как внутри меня бурлила ярость, и едва не набросился на него, но лекарь придерживал меня. Он указал мне на окно: всюду на улице находились солдаты-поджигатели, ожидающие приказа. Мне не следовало нарываться.       — Это… — шокировано произнёс Алессий. — Это же чушь. Земля, на которой стоит наш город, всегда принадлежала чегерам. Мои предки покинули её, отправившись в торговый путь, но во время миграции вернулись сюда, как вы и сказали. Я считаю, что вам следует покинуть Лаоч. Вы прекрасно понимаете, что мы не воины. У нас нет вооружения. Если королеве нужны наши поля, мы можем выйти на переговоры.       — Глупости, господин, — возразил солдат. Он продолжил напирать, его тон стал строже. — Документы, зарегистрированные в четырнадцать тысяч шестьсот семьдесят восьмом году эпохи Левер, гласят следующее: поля площадью в триста сорок три целых шестьдесят две сотых квадратных километра, находящиеся на равнине к югу от города Кальхе, отданы в собственность Мовору IV Гайн. Подписано Серхевом Никлаевским. Вот… Возьмите, прочтите…       — Н-но, позвольте! Серхев Никлаевский был моим предком! Я знаю, что он имел место во внешней политике, но в те времена предсказатели не учились стандартной грамоте. Вы понимаете?.. Этот документ фиктивен, ведь Серхев даже не умел читать!       — Вам сложно заставить себя поверить в закон. Я это понимаю. Но имейте в виду, господин, что ваши слова ничего не значат. У вас на руках документ, подтверждающий позицию королевы. Вы можете противопоставить ей лишь свои слова и додумки. Может быть, следует смотреть не только в будущее, но иногда и в прошлое?       Алессий сжал документ. Он находился в абсолютном отчаянии. Его дыхание сбилось, и я чувствовал, что он мог заплакать в любой момент, а от того мне и самому хотелось плакать. Интеритум, пусть у него и не было голоса, словно настаивал на том, чтобы загрызть солдата. Впервые за эти годы мы сошлись в едином мнении. Но лекарь продолжал держать меня за руки, да так, что у меня нарушился кровоток, или мне так казалось. Больно и внутри, и снаружи.       — Хорошо, — сказал Алессий, после долгой паузы. — Юридически у меня нет оснований настаивать на своём. К завтрашнему утру мы покинем город, раз уж для вас имеют значения даже поддельные документы.       Это замечание было слишком язвительным. Хотелось крикнуть, чтобы он забрал слова назад и извинился. У нас будут неприятности из-за этого! Но остальные чегеры так не считали, судя по их лицам. Сначала, на долю секунду, показалось, что лишь мне ответ показался грубым, но затем выяснилось обратное.       — Боюсь, у вас нет времени до завтра, — резко ответил солдат. — В наши сроки это укладывается. Я дам вам… Два часа. Один час на то, чтобы собрать всё самое нужное, и второй час, чтобы запрячь ваших лошадок. Ну, господин? Или так, или я отдаю приказ.       — Вы этого не сделаете, — сказал Алессий.       Никакого движения. Тишина, прерываемая только вздохами и покашливаниями. Мы все ждали, что случится дальше. Тогда солдат тихо произнёс: «Значит, нет», — и направился к выходу. Рыча по-звериному, Алессий набросился на него со спины, но тот обернулся и ударил его по челюсти стволом огнемёта. От такого удара он потерял равновесие, упал на спину и звучно ударился головой о подоконник. Лекарь отпустил мои руки и подбежал осматривать его, и я вместе с ним.       Алессий… На тот момент он точно был ещё жив. Пусть он и лежал без движения и ни на что не реагировал. За окном раздался крик, который заставил меня отвлечься от Алессия. Раздирающий уши крик ужаса, издаваемый несколькими людьми одновременно. И самое страшное: дым.       Мы тоже закричали, когда загорелась входная дверь. Сию же секунду ухудшилась видимость, запах гари оказался невыносим. Головокружение стало первым, что я почувствовал. Дети сразу же выпрыгнули в окно, крича в панике, а я замедлил. Я сидел под окном на коленях, прижимая к себе голову Алессия, но затем лекарь оттащил меня от него. Он насильно начал выталкивать меня в окно, что в итоге ему удалось. Прямо там, откатившись невольно на метр подальше, я остался лежать. Сам лекарь остался, чтобы вытащить старуху и беременную девушку. И уже эта идея провалилась.       Из-за чистого воздуха огонь быстро разгорелся, дым заполнил здание. Никто оттуда больше не вышел. Все были обречены. Скорее всего, Алессий умер не от самого огня, а от угарного газа. Я почувствовал, что улыбаюсь, несмотря на слëзы и страх. Это всё потому, что он был без сознания. В отличие от остальных, он погиб без боли.       Вскоре не осталось здания, которое бы не горело. Если кто-то успевал выбраться, солдаты вырубали их прямо на месте, после чего поджигали сами тела. По разговорам некоторых из них, кто проходил мимо и считал меня мëртвым, я понял, что им не приносило это удовольствия. Им наоборот хотелось вернуться домой. Кто-то даже упомянул ребёнка.       «Тогда почему вы не прекратите этого? Вас много, а командует вами один человек… Один трус…» — думал я, не принимая во внимание условия в виде наказание за дезертирство.       Я возненавидел красный цвет. Я не мог закрыть глаза, отвернуться и как-либо иначе скрыть от себя виды пожара. Было нечто внутри меня, внутри самого Интеритума. Это нечто манило меня к огню, но не с целью погибнуть в нëм, а с целью подчинить его себе. Впрочем, это было бесполезно. А со временем крики прекратились, как и возгласы солдат. Что ж, я остался здесь один. Дышать было больно. В голове прозвучал женский голос, который я не слышал ранее. Звучал он очень чëтко. А по словам я догадался, что это за женщина.       «Не бойся, Танагра Ранн, — сказала она. — Скоро он явится за тобой. Будь терпелив.»       Мортем. Этой женщиной точно была Мортем. Со мной говорили уже трое. Кто ещё остался? Луткус, Юфория и мой любимый Интеритум пока со мной не говорили. Усмехнувшись, я наконец-то смог закрыть глаза. Наконец-то, спустя где-то час, я смог уснуть.