Ло'ак

«Почему ты такой безрассудный?» «Думай, что делаешь!» «Ты ослушался приказа!» «Ты опозорил семью!» «Не желаю ничего слышать!» За последние несколько лет эти фразы Ло'ак слышал чаще, чем что-либо другое. Иногда ему казалось, что отец в принципе забыл весь остальной язык, но потом он обращался к Нетейаму – и там речь была разнообразнее. Его он тоже ругал, но зачастую из-за того, что тот не уследил за братом – в очередной раз. И Ло'ак постоянно чувствовал себя из-за этого виноватым, а ещё – раздражённым и злым, потому что он сам был в состоянии нести ответственность за свои поступки. Да, он был младшим сыном, но он был воином, в конце концов, и отец сам сказал об этом после Икнимайи. Нетейам никогда не возражал, привычно соглашался с тем, что виноват, а потом смотрел на брата и вздыхал тяжело, и Ло'ак чувствовал себя ужасно, потому что опять подставил, опять подвёл. Нетейам не винил – но Ло'ак всё равно знал, что виноват. И злился снова – на себя, на брата и на отца, который всё никак не мог понять, что младший сын тоже вырос. Он всегда хотел быть похожим на отца, потому что весь клан Оматикайя пел песни о великом Торук Макто. Он хотел быть похожим на брата, потому что тот стал самым молодым воином клана за всю историю. Но проблема заключалась в том, что он не был похож – ни на кого из них. От отца – только пять пальцев и брови, дурная кровь ходящих во снах, хотя сам Джейк Салли давно не был одним из них. От брата – только разве что умение неплохо ткать, да и то неидеально. Ло'ак чувствовал – и с каждым годом всё сильнее, – что для семьи он одно сплошное разочарование. Он знал, что его любили. Но любить сына, просто потому что он твой сын и должен его любить, и гордиться им – совершенно разные вещи. Можно любить и быть разочарованным. Можно любить и постоянно сравнивать с первенцем. Можно любить и не слышать. Можно любить – и не видеть. Ло'ак всегда просто хотел, чтобы его видели. Его видели. Не пять пальцев на руках, не младшего брата будущего вождя, не сына великого Торук Макто. Его – Ло'ака. Ло'ак уже давно понял, что ему не стать таким же великим, как отец, или таким же идеальным, как Нетейам. Он просто старался делать что-то, за что им можно было бы гордиться или хотя бы не разочаровываться. Он старался защищать свою семью – ведь Салли за своих горой – и не захотел терпеть оскорбления. Отец не наказал его за драку, но заставил извиняться. Ло'ак это сделал – а потом чуть не погиб. Пусть во многом по собственной глупости, пусть поддавшись на поддразнивания, но всё же. Ло'ак взял вину на себя, да, как и должен был, ведь нельзя ссориться с сыном вождя, но отец даже не захотел узнать, что произошло. Ло'ак не собирался оправдываться, но он чуть не умер, а потом с ним произошло что-то удивительное – а родители даже не захотели его выслушать. Насколько же он разозлил и разочаровал их, раз он – позор семьи? Почему даже Ао’нунг, которому Ло'ак хотел ещё раз врезать как следует, догнал его потом, чтобы поговорить? Не извиниться, нет, но хотя бы поговорить. Ло'ак не хотел с ним разговаривать, но и обижаться тоже уже не мог – сложно обижаться на кого-то постороннего, когда собственный отец не хочет тебя даже слушать. Объятия Нетейама хоть немного примирили с действительностью, в которой он опять подвёл семью. Нетейам не винил, даже не говорил ничего, просто шикнул, когда Ло'ак попытался вырваться, и прижал к себе. Это успокаивало. Брат всегда успокаивал, и Ло'ак всякий раз удивлялся, как он может продолжать поддерживать, если постоянно получает за него выговоры. У Нетейама было безграничное терпение, и Ло'ак почти всегда чувствовал вину за то, что становился для него испытанием снова и снова. Рассказывая о своём спасении, Ло'ак ждал, что ему не поверят – вся история выглядела слишком удивительной, чтобы произойти с ним. Но ему верили, пусть и с оглядкой – Ло'ак видел это по глазам Циреи и слышал в осторожном голосе Ао’нунга, который вообще выглядел так, будто ему было действительно стыдно за то, что произошло накануне. Ло'ак его не винил – в конце концов он познакомился с тулкуном, пережив что-то невероятное. Если бы ему предложили изменить вчерашний день, то он бы отказался – встреча с Паяканом воодушевляла, пусть даже о нём говорили какие-то глупости. Тулкун его спас, и выглядел одиноким, а не агрессивным. И когда Ло'ак узнал правду, всё встало на свои места. Возражать вождю Тоновари было нестрашно. Он всю жизнь разочаровывал своего отца, что ему до разочарования чужого? Ло'ак хотел, чтобы они узнали правду, но они тоже не захотели слушать. Может быть это была какая-то особая способность отцов – не слышать своих детей, если они в чём-то не соглашаются или делают что-то не так? Он так и сказал потом своему. Не планировал, на самом деле, но слова сами вырвались из рта, почти криком раздирая горло, хотя звучали не громче шёпота. «Почему ты слушаешь, но не слышишь? Почему ты смотришь на меня, но не видишь?» Ло'ак на тот момент чувствовал боль за Паякана, а ещё за Цирею, которую тоже назначили виноватой. И снова – из-за него. Опять кто-то должен был нести ответственность за поступки, которые Ло'ак совершил самостоятельно. Вот только Цирея не была ему братом, она была самой замечательной в мире девушкой, которая ему очень нравилась, и которая теперь никогда не захочет с ним разговаривать. Потому что обидно, когда тебя обвиняют за твой поступок. Ещё обиднее, когда обвиняют за чужой. Но Цирея не отвернулась. Наоборот, она держала его за руку и говорила те слова, которые он очень хотел услышать. Он не чужой, он не один. Она видит его. Ло'ак был ей благодарен – так сильно, что ему хотелось схватить её в охапку, прижать к себе, поцеловать. Но он лишь улыбнулся и кивнул, чуть сильнее сжав пальцами её руку. Он хотел бы рассказать ей о многом – обо всём, возможно, – и он сделает это, если она когда-нибудь спросит. Но сейчас он хотел побыть один – с обретённым духовным братом, на самом деле, но подальше от деревни, где на него всё давило: собственные слова, чужие взгляды и удушающее чувство разочарования. Солнце уже клонилось к горизонту, ночь совсем была рядом. Ло'ак шёл к илу, мельком заметив кивнувшего ему Ао’нунга. Он всё ещё не чувствовал себя дома – как последние пару лет вообще-то, – но всё ещё надеялся, что скоро обретёт его. Обретёт не как чей-то сын или чей-то брат, или чей-то воин, а как Ло'ак те Салли.