Острее железа, горячее крови

Держи свою погибель при себе,

Иглу на дне кощеева яйца.

Раздвоенный язык не может петь,

Но может душу выпить из певца.

Мельница «Держи»

Глава 4 «Змеиные гнёзда»

— Прыгнуть в омут? — спросил Раду с явным сомнением в голосе. — Не смотри на меня так, будто мне эта идея нравится. — Дару вздохнул. Он никогда не был в восторге от собственных идей, но в последнее время особенно. Пространство вокруг вроде бы не должно было вызывать явной тревоги, но в то же время ощущалось мёртвым. — А вот мне всё нравится, — лучезарно улыбнулся Влад. — Утопление — мой любимый способ самоубийства. Я же говорил, что так и умер? Меня проверяли на ведьмовство и кинули в воду связанным. То, что я не всплыл, характеризует меня только с лучших сторон! Дару затруднялся сказать, какая по счёту это была версия временной безвременной кончины Влада. Раду, судя по всему, тоже, а вот Вран посмотрел на него заинтересованно. — Но нам же не просто в воду прыгнуть надо? — уточнил Раду, с сомнением оглядывая пространство. Всё вокруг устилал ровный слой снега, так что угадать границы омута можно было только по отсутствию деревьев. — Тут есть что-то вроде… — Дару задумался, — бреши. Очень маленькой. Я не знаю, как её расширить. — Как же вам повезло, что с вами есть я, — самодовольно сказал Влад. — С совершенно уникальной способностью ломать всё на свете, — мрачно добавил Раду. Влад лишь усмехнулся и сделал несколько уверенных шагов вперёд, пока на последнем Вран не ухватил его за капюшон толстовки, останавливая. — Дальше снег совсем глубокий, провалишься, — пояснил он, когда Влад обернулся к нему. — А разве не это нам нужно? — Влад чуть склонил голову, его глаза блеснули ослепительно голубым. — Провалиться. И всё правда рухнуло. Дару показалось, что мягкий снег под его ногами обратился гладким стеклом, по которому разом разбежались сотни трещин, крупные осколки обвалились, не оставив под собой ничего, кроме черноты, раскрывшейся змеиной пастью. То ли она бросилась вдруг вверх, то ли Дару стремительно полетел вниз, во тьму, в полную неизвестность пространства за преградой разбитого зеркала.

***

Когда Ручеёк и Сколь ворвались в чужой дом, пронеслись через кухню в гостиную, там уже развернулась настоящая битва. Огромный белый волк вцепился в руку мужчины и явно пытался оторвать её от тела. Мужчина же пытался оторвать волка от себя, но Ручеёк подозревал, что сделать это выйдет только вместе с рукой. Женщина, та самая Зоя, видимо, в драке не участвовала, но, когда в комнату вбежали Ручеёк и Сколь, бросилась на волка. Попыталась обхватить вокруг туловища, совершенно не заботясь о собственной безопасности. Будь это настоящий волк, голову бы ей отгрыз. Хейт бы тоже отгрыз, если бы хотел. Но вместо этого тело его преобразилось, вытягиваясь. За мгновение волк обратился змеёй размером с анаконду. Изогнувшись, змея хлестнула женщину хвостом, отбрасывая. Ручеёк тут же бросился к ней, подхватывая. Зоя точно была обычной человеческой женщиной, и такое падение грозило ей минимум сотрясением. Впрочем, на это она не обратила внимания, вперившись взглядом в сражающихся. Мужчина же пытался ударить Хейта головой обо что-нибудь, Хейт — сделать подсечку и свалить противника с ног. — Что здесь вообще?.. — начал Ручеёк, но в этот момент Зоя дёрнулась так резко, что он, схватив её, дёрнулся следом и чуть не прикусил язык. — Змей, — ответила Сколь. Вокруг её ног заклубились тени. Магия девушки была мощной, но ей всегда требовалось немного времени на подготовку. Ручеёк хотел ответить, что змея и так видит, но осёкся, поняв: Сколь не о Хейте говорит. Пропавший мужчина (хотя уже можно было сказать — умерший), тоскующая женщина, красная вспышка в небе. Мужчина, совершенно не обращая внимания на боль в прокушенной руке, извернулся и с нечеловеческими силой и скоростью ударил Хейта в бок, а потом повалил на пол, сдавливая горло свободной рукой. В полумраке глаза его с вытянутыми зрачками вспыхнули красным. Хейт изогнулся, обхватив противника, и откинул от себя. Но руку пришлось выпустить. Прокатившись по полу, мужчина тут же вскочил. Не мужчина точнее, а огненный змей. Пола у этих тварей не было, они могли обернуться кем угодно, в точности повторяя облик того, о ком их жертва тоскует. Так и питались, забирая жизненную силу своих невольных доноров, зачарованных и верящих, что их умерший любимый человек вернулся. Этот же Змей питался не от одной Зои, иначе, судя по тому, что он едва ли не светился от силы, женщина давно была бы мертва. А она, несмотря на болезненный вид, вырывалась с неожиданной силой. Ручеёк едва удерживал. — Может, по-хорошему сдашься? — предложила Сколь. Ручеёк бросил взгляд на Хейта. Он обратился волком и припал к полу, готовясь к прыжку. Бока его тяжело вздымались, а один странно ввалился. Неужели ему сломали ребро? Два? Три? Змей принял облик заурядного мужчины средних лет: средний рост, расплывшаяся фигура, лицо, которое могло бы быть приятным, если бы его хозяин меньше пил и больше следил за собой. Но стоило Змею приосаниться, как всё поменялось. Он расправил плечи и стал выше ростом, шире в плечах и уже в талии, лицо его помолодело, а черты заострились. В голове у Ручейка навязчиво закрутились слова про лучшую версию себя. Эта самая лучшая, демоническая версия Зоиного «проходимца» снова полыхнула змеиными глазами и усмехнулась: — Нет. — Отлично, — это прорычал Хейт. Его бесплотный голос почти сливался с рычанием, вырывающимся из волчьей пасти. — А то я сдавшихся не жру. — Кто ещё кого сожрёт. — Глянув на него, Змей облизнулся раздвоенным языком. Хейт бросился. Несмотря на раны, прыжок вышел мощным. Волчья пасть метила сразу в шею. Змей выставил руки с заострившимися когтями, собираясь впиться ими в волчьи бока. Но Хейт прямо в полёте обратился орлом, и руки Змея обхватили воздух, зато вот орлиные когти полоснули по лицу. Змей отшатнулся, оглушённый болью и ударом мощных крыльев, и тут же его пронзило несколько теневых шипов, выросших прямо из пола. Зоя тихо вскрикнула и обмякла в руках Ручейка. Не умерла, просто потеряла сознание. Мог ли Змей подпитываться от неё прямо сейчас? Как ему помешать? Эту мысль Ручеёк додумать не успел. Комнату осветило красным, и пахнуло жаром. Змея и Хейта охватило столбом огня, упёршимся в потолок и поползшим вверх. Ручеёк выпустил Зою и бросился к огню, на ходу окружая руки водным заклятием. Птичье тело, охваченное огнём, упало, ударившись об пол. Сколь попыталась оттеснить огонь тенями, но не выходило, наоборот, пламя теснило их. Ручеёк, едва ли успев подумать, надёжную ли защиту возвёл, сунул руки в пламя, вытаскивая Хейта. Едва успел отдёрнуться, не дав Змею ухватить себя за волосы. Призывая всё больше воды, Ручеёк тушил огонь, сбивая его с Хейта. Магическое пламя жгло даже через колдовскую же воду. Дом горел. Вспыхнули лёгкие занавески, ковры (один на стене, другой на полу), диван. — Нужно бежать! — крикнул Ручеёк Сколь. Та, удерживая тени, заметно побледнела. — Но змей… — Мы тут от дыма задохнёмся, а ему ничего не будет. Дождётся, пока крыша провалится, и вылетит через неё! — Значит, убьём его раньше, — подал голос Хейт. — Тебя чуть не сожгли! — шикнул на него Ручеёк, сбивая остатки огня. Хейт уже обратился волком и пытался вскочить на ноги. На его прожжённую, местами до мяса, шкуру было даже смотреть больно. — Да ладно, в первый раз, что ли. Боги, да что там у Хейта была за жизнь раньше?! Хейт всё же поднялся на лапы, сбросив руки Ручейка. Он всерьёз собирался драться дальше. Может, он на самом деле монструозный волк из скандинавских легенд? — Ты в огонь полезешь? — крикнула ему Сколь с интонацией: «Ты совсем дурной?!» — Да, — ответил Хейт, а потом обратился к Ручейку, — окружи меня водой. — Ты захлебнёшься. И сгоришь. Это будет первое в истории смерть от сгорания и утопления одновременно. — Просто сделай. Хочу его сожрать. — Если ты такой голодный, мы можем просто в магазин зайти. — Я не оставлю тут свободно летать тварь, которая питается людьми, — неожиданно серьёзно сказал Хейт. — Если я его не сожру, он кого-нибудь сожрёт. И тут Хейт был прав, после такой потери энергии Змей точно полетит восстанавливаться за счёт людей, и кто знает, скольких убьёт. Ручеёк принялся творить водные чары, одновременно вспоминая всё, что знал об огненных змеях. Он встречался с таким однажды, ещё когда был живым и маленьким. В его деревне тоже появился огненный змей, только летал он не к женщине, а к мужчине, к мужчине, у которого вся семья умерла. Оборачивался его женой, велел никому не говорить. Но кто-то из соседей заподозрил и рассказал бабушке Ручейка. Её хоть и побаивались, как ведьму, но других знающих не было, потому к ней шли. А она правда знала. Ручейку же было интересно посмотреть. Но бабушка его с собой не взяла, потому что он был слишком маленьким, тогда он увязался тайно. Тот змей был слабее, огонь не призывал, но тоже сверкал огненными глазами и кидался на всех. Бабушка отогнала его рябиновой веткой, скрутила и изгнала заговором. Ручеёк всё видел. Теперь надо было только вспомнить. Едва дав Ручейку закончить водные чары, Хейт рванул вперёд сквозь тени и пламя, пропав из виду. То, что клыки и когти его достигли цели, стало ясно по болезненному рёву Змея, уже совершенно непохожему на человеческий. Но что с самим Хейтом? Водный щит же распадётся или вскипит. А Хейт — упёртое бесовское отродье! — будет драться до самой смерти. Нужно было хоть как-то помочь! «Встану, благословясь, выйду, помолясь, из дверей в ворота, из ворот в чисто поле под ясные звезды, под светлый месяц», — начинала любой заговор его бабушка, что бы что там ни думал, добрая христианка. Но эту часть Ручеёк решил опустить, надеясь, что без зачина заговор не потеряет силы. Сколь тихо охнула, пламя полыхнуло сильнее, и вместе с ним поднялись тени, пытаясь защитить потолок. У Ручейка болезненно сжалось сердце от страха за Хейта. Даже он, скрытый от огня тенями, толком не уверенный, нужно ли ему дышать вообще, начинал задыхаться от жара и дыма. «Боги, — подумал Ручеёк, — надеюсь, он правда хтоническое чудовище». — Змий огненный, дух нечистый, — начал Ручеёк, — уходить тебе в ключи-болота, где птица не летает и скот не бывает… На полу что-то вспыхнуло. Опустив глаза, Ручеёк увидел вырезанные на досках руны. Хейт успел проскрести их когтями, пока на него накладывали водный щит, ещё и кровью своей вымазал. Сложно было так сразу сказать, что это, но, казалось, нечто усиливающее магию. Нервная усмешка едва не заставила Ручейка сбиться. Часто ли славянские заговоры читали под усиливающую руническую магию? — Идти тебе по ветрам, по вихорям, чтобы снесли они злую силу в черные грязи топучие… В этот момент, разорвав завесу огня и теней, вылетело, отброшенное, волчье тело с — Ручеёк быстро отвернулся, не желая рассматривать — оторванной человеческой рукой, зажатой в окровавленной и обожжённой пасти. Хейт слабо пошевелился, и Ручеёк понадеялся, что он хотя бы не умрёт в ближайшие минуты. — И оттуда бы ее ни ветром не вынесло… И пламя, и тени опали разом, словно кто-то сдёрнул чёрно-красную занавесь. Змей, слабо похожий на человека, которым прикидывался, да и на человека вовсе, стоял, зажимая длинными кривыми пальцами уцелевшей руки плечо другой, из которого лилась чёрная кровь. Глаза его ввалились и сверкали теперь как глазницы волшебного черепа, с которым Василиса шла через лес. Змей сделал шаг к Ручейку. Захотелось попятится. — Ни вихорем бы не выдуло, — закончил Ручеёк основную часть заговора. Ноги Змея подкосились, пламя потухло, он упал на пол, шипя и извиваясь. Оставалось только запереть заговор. Ручейку даже дышать легче стало, неужели он правда помог? — Слово мое крепко. Нет моему слову переговору, замок в море, ключ… — Сзади! — закричала Сколь. — …на небесах. И Ручеёк обернулся, чтобы увидеть совсем безумное, искажённое ужасом и злостью лицо Зои. Понять, что, заканчивая заговор, упустил момент увернуться. А потом ощутить удар такой силы, что Ручейку показалось: у него раскололся череп. Но боль длилась от силы мгновение. Стало темно и тихо, и Ручеёк со странным смиренным спокойствием понял, что снова, на этот раз окончательно, умер.

***

Дару вздрогнул и вскочил, не понимая, как оказался стоящим на коленях, утонувшим в снегу. Вокруг темнота, в чернильном небе ни звёзд, ни луны, и холод такой, что лёгкие будто покрывались изнутри инеем при каждом вдохе. Ветви голых деревьев казались даже не скрюченными, а изломанными, выгнутыми под неестественными углами и заточенными так остро, чтобы точно разодрать тебе кожу при малейшем касании. — Мы оказались не там, где хотели, — сказал Дару, затравленно оглядываясь. Он чувствовал, что Влад рядом, но ощущал и другое: чужое тревожащее присутствие. Если раньше он списывал это ощущение на незримого лешего, то теперь паника подкатывала к горлу так, словно в них кто-то целился. Вот-вот готов был выстрелить. Нечто со свистом рассекло воздух. Дару не успел ничего понять, Влад раньше дёрнул его на себя, обхватывая руками, таща дальше по снегу в темноту, в которой Дару почему-то мог видеть. Стрела замерла в воздухе на мгновение, чтобы в следующее разлететься щепками. А за ней ещё одна и ещё. Раду рассекал их быстрыми ударами магии, а потом крикнул: — Бежим! Быстро! Плевать куда! Это Дару умел, потому рванулся с места тут же. Душащая паника кричала, что нужно бежать ещё быстрее, на пределе сил, тогда летящие в них стрелы точно его не догонят, но Дару тормозил себя, понимая: он должен прокладывать дорогу другим, не может бросить их, потому что с тем, кто преследовал их, они точно не справятся. — Мы на Той стороне? — спросил он у бегущего рядом Влада. Тот кивнул. — Мне кажется, или в нас стреляет?.. — Раду не успел закончить, отбиваясь от нового града стрел, которые, магическим образом обходя стволы деревьев, летели точно в них. — Пэсэрилэ-лаць-Лунджилэ. — Даже Дару не знал, как Владу удалось так легко выговорить это на бегу. — Это какое-то страшное румынское проклятие? — уточнил Вран, он казался самым спокойным из всех. — Это персонаж сказок, — ответил Дару. — Птицелов. — И как же удачно, что среди нас как раз есть птица, — едва ли не прорычал Раду, со злостью отмахиваясь от очередной стрелы, которые, как Дару понял, метили точно во Врана. Дару правда что-то смутно помнил о Пэсэрилэ из сказок. Вроде того, что он мог подстрелить любую птицу, не зная промаха. Или то, что он мог увеличиваться в размерах, обращаясь великаном, способным дотянуться до звёзд и обнять руками всю землю. Но самым пугающим был его вечный голод: ведь подстреленную добычу птицелов съедал сырой вместе с перьями. — Это мифическое существо, — поправил Влад, судя по лицу, о чём-то напряжённо думающий. Дару искренне надеялся, что в его голове вот-вот возникнет план их чудесного спасения. — В нашем случае скорее чудовище. — Раду отбил ещё одну стрелу, которые начали увеличиваться в размерах. — То есть его нельзя убить, — пояснил Вран для Дару. — И победить вряд ли выйдет. Последние Дару уже и так понял. Он чувствовал: Птицелов ещё очень далеко, но его сила уже вызывала волну тошнотворного страха, и он приближался — стремительнее, чем они убегали. Чувствовал Дару и ещё кое-что, чем обязан был поделиться: — Здесь нет ни единой бреши, вообще нигде, — сказал он, несмотря на открытое пространство, чувствуя удушающий приступ клаустрофобии, словно вот-вот мог врезаться в стену стеклянного лабиринта. — Как насчёт уникальных способностей? — уточнил Вран, таким тоном, словно интересовался, не передаст ли ему Влад соль за столом. Интересно, у двоедушников нервных систем тоже две? Потому что одна бы такое не выдержала. — Пространство кто-то держит. Кто-то, кто очень хорош в создании и закрытии брешей. — Влад тоже старался оставаться спокойным, но что-то пробивалось в его голосе: то ли нервозность, то ли злость. — Сильнее тебя? — удивился Раду. — Да. — Нет никого, сильнее тебя, когда речь о переходе Границы! — Гнев Раду полыхнул так, что разнёс не только стрелы, которые больше напоминали копья, но и пару соседних деревьев. Они разорвались, осыпая всё вокруг волной щепок. — Есть. — Хочешь сказать, что пропавший Октябрьский принц здесь? — Не хочу, но говорю. — И что же они, вместе с румынским птицеловом забыли посреди грёбаной сибирской глуши?! — Древесные стволы с грохотом и скрипом повалились друг на друга, ловя собой огромные стрелы, пробивающие их насквозь. — Может, Вран очень вкусный? — предположил Влад. — Эм, спасибо? — неуверенно спросил Вран. — Не смейте шутить в такой ситуации! — крикнул на них Раду. — Хочешь умереть с серьёзным лицом? — спросил Вран. — Я вообще умирать не хочу! — Да ладно, это не так плохо, как кажется, — ободрил его Влад. — Клоуны, — выдохнул Раду сквозь сжатые зубы. Его единственная нервная система тоже явно со всем этим не справлялась. — Мы все умрём. Ещё и под ваши грёбаные шутки. Честно говоря, Дару тоже не хотел умирать. Больше нет. Но если уж ставить вопрос так: он придпочёл бы умирать с шутками. Без них он бы уже давно задохнулся от собственного страха. — Уверен, оскорблять чужое чувство юмора — это не то последнее, что ты хочешь сделать перед смертью, — сказал Влад тоном пастора, проповедующего идеалы всепрощения. — У нас, блядь, ни шанса, — жизнерадостно подытожил Раду.

***

Роз не обернулся. Обычно из трёх типов реакций на опасность он без раздумий выбирал — бей. В крайнем случае, когда понимал, что противник ему не по зубам — беги. Но сейчас, когда шелестящий голос, нарочито растягивающий свистящие и шипящие коснулся его слуха, Роз замер. Беспомощно и оцепенело чувствуя, как в груди разгорается пожар тревоги, пока руки и ноги стремительно леденеют, а в голове будто разом становится очень много мыслей и совершенно пусто. Роз не обернулся, даже когда почувствовал, как чужая рука с длинными, заострёнными, больше похожими на когти ногтями тянется к его шее. Ощутил её змеиный холод на коже. Но вместо ледяной хватки на шее почувствовал прикосновение к ладони, показавшееся едва ли не обжигающим. Щегол быстрым и уверенным движением притянул Роза к себе. На мгновение он прижался к его груди, ощутил спокойное биение сердца. А в следующее оказался у Щегла за спиной, из-за его плеча глядя в тёмно-золотые змеиные глаза своего страха. У его страха была бледная, зеленоватая кожа с проглядывающими на ней серебристыми чешуйками змеиной кожи. Статная и высокая, обманчиво тонкая фигура. Водопад глянцево-чёрных волос, отливавших болотной зеленью. На поясе у его страха, обвитом змейками золотых цепей, висели черепа мелких птиц. Роз чувствовал: он жаждет пополнить коллекцию ещё одним. — Отважно, — при взгляде на Щегла тонкие губы Духа болот тронула едва заметная улыбка, — и глупо. Щегол вряд ли мог не понимать, кто перед ним. А если и не понимал, то явно чувствовал, как чужая сила разливается по воздуху, топит в себе всё, словно в болотной трясине. Он лишь вопросительно по-птичьи наклонил голову, словно спрашивая, что Духу болот от них нужно. — Забавно, впервые вижу, чтобы жертва защищала того, кто привёл её на убой. Сбоку то ли каркала, то ли зашлась смехом сорока и взмыла в небо, громко хлопая крыльями. Щегол не пошевелился. Не развернулся к Розу, требуя ответов, не прожёг его взглядом тёмно-синих глаз. Роз не ощутил волны его колкой, точно терновые ветви, злости. Он всё так же держал его руку в своей ладони, словно не слышал, о чём ему говорят. Или слышал, но не верил? И правда глупо. — Раз такое дело, — змеиные глаза вновь обратились к Розу, заставив его почти перестать дышать, — может, расскажешь своей птице о тонкостях нашего договора? Щегол не отреагировал даже на унизительное «своей птице». Сложно было понять, его правда не волнуют ни слова Духа болот, ни то, что всё пространство вокруг заволокло тьмой. Не видно было больше ни многоэтажек, ни фонарных столбов, ни мигающих вывесок. Только топкий берег, за которым начиналось бескрайнее, точно море, тёмное болото. Роз судорожно втянул ртом затхлый воздух, пытаясь загнать внутрь душащий ком страха, вставший в горле. Он не хотел говорить. Но его желания больше совершенно ничего не значили. Словно загипнотизированный взглядом золотых глаз, он мог лишь выполнять чужие приказы. — Это случилось семь лет назад, — проговорил он странным, словно бы не своим голосом. Слишком слабым и неуверенным. Слишком жалким. Ему было около девяти. Может, чуть больше, может, чуть меньше. Он не знал, когда родился. Знал лишь то, что нашли его в начале июня, в Духов день на берегу заболоченного озера три года назад. Весь он был в озёрной ряске, потому что, как говорили рыбаки, нашедшие его, пытался забраться на глубину, а когда его вытаскивали из воды, вырывался и кричал, что ему нужно обратно. Тогда ещё не Роз этого не помнил. Вообще ничего не помнил, раньше того момента, как незнакомые люди, то ли полиция, то ли службы опеки, пытались узнать, кто он и откуда, где его родители? Одна из воспитательниц в первом ещё детдоме как-то проговорилась, будто сначала он отвечал, что родители его в озере, а потом начал уверять, что ничего не помнит. Роз и сейчас не знал, говорил ли про озеро, говорил ли вообще что-то, первые дни его маленькой жизни расплывались в памяти, словно их вымыло проточной водой. Но к озеру его тянуло. Так сильно, что он научился сбегать с территории детдома, едва ли задумываясь над тем, как же у него получается так ловко ускользать от взглядов воспитателей. К озеру его тянуло так непреодолимо сильно, словно он правда надеялся найти нечто бесконечно важное, скрытое под тёмными водами. Нечто, что заставляло его просиживать часы на берегу, глядя на отражения облаков. К озеру его тянуло и вот однажды позвало. Не из воды, откуда-то издали, то ли из камышей, то ли из зарослей. И тот, у кого не было ещё ничего: ни памяти, ни дома, ни родных, ни умения пользоваться магией, ни даже злого колючего имени пошёл на этот зов, потому что он напомнил о матери. Тот, кого позже назовут Розом, уже успел три года прожить среди таких же, как он, брошенных и ненужных, и кое-что понял. Мучительнее всего, для него по крайней мере, было не знать ничего. Если бы он был уверен: его родители — пропащие люди, не заслуживающие и не способные заботиться о ребёнке, он бы успокоился. Принял это как факт, отрёкся от них. Но чем больше он пытался доказать себе, что его родители недостойны такого уникального ребёнка, тем больше ощущал странную тянущую пустоту в груди. Память была чиста, и всё же, как прибой выносит на берег обломки после кораблекрушения, из глубины подсознания выносило если не воспоминания, то эмоции. Он не помнил, как мама пела ему колыбельные, но помнил, как спокойная сонливость накрывала его тёплым одеялом. Не помнил, как папа рассказывал ему истории, но помнил, как сердце замирало, как становилось страшно или весело. Не помнил, как мама подшучивала над ним, но помнил, как иногда обижался на неё за это, но чаще тут же принимался смеяться вместе с ней. Не помнил, как родители защищали его и от чего, но помнил, как рядом с ними он был бесстрашным. И если они оставили его, то должна же быть причина? Или же он сам всё придумал, чтобы утешиться? И потому, когда тот голос позвал его, когда всколыхнул, если не воспоминания, то память о памяти, он, носивший тогда простое человеческое имя, пошёл следом, надеясь на… чудо? Но попал на клыки к чудовищу. — Когда я пошёл за голосом, продрался через заросли и камыши, дошёл до самого берега, не встретил там той, кто меня завала, зато там уже ждал, — внутри всколыхнулась вдруг злость, и последнее слово Роз бросил, словно обвинение, — он. Золотые глаза продолжили смотреть с едва заметным интересом. Тогда смотрели иначе. Пристальнее. Голоднее. Когда под тёмной гладью озёрной воды вспыхнули вдруг два золотых глаза, мальчик, которого лишь через пять лет назовут Розом, отшатнулся. Тогда он всё сделал правильно и попробовал бежать. Но было поздно. Стоило только опрометью кинуться назад, как он врезался в чёрное змеиное тело, рухнул, чуть не скатившись в воду, из которой уже поднималась огромная голова. Змей был столь велик, что заглотил бы мальчика, едва ли почувствовав. Он был даже не мышонком, меньше, беспомощнее. — И чего же ты ищешь здесь, маленькая мышка? — спросил змей. Голос его раздавался отовсюду, давил, заполнял собой пространство. — Я… я… — пробормотал мальчик, судорожно озираясь и понимая, что бесконечно длинное змеиное тело окружило его кольцом, что было выше его роста. И за гладкую глянцевую кожу не ухватишься, чтобы подтянуться. — Я искал… маму. Даже тогда, когда он был ещё маленьким и глупым, когда его ещё не звали Розом, когда его вообще почти никак не звали, он понял, насколько беспомощно и жалко звучит. Но змей не засмеялся, хотя мальчик был уверен: он может. И смех его будет таким же холодным, как глянцевая кожа и стоячая вода. — Я и правда знаю, где твоя мать, — ответил змей вместо этого. Тогда мальчик, носивший не своё имя, ещё почти ничего не знал о магии. Но кое-что заменяло ему эти знания — суеверия. Он слышал, как воспитательницы шептались: «Его словно русалки подбросили». И всё сложилось. Его мать была русалкой, а этот змей — хозяином здешних вод, и все русалки были его подчинёнными? служанками? собственностью? — Ты можешь вернуть её мне? — спросил мальчик, отчаянно стараясь сделать так, чтобы голос не дрожал. Или дрожал хотя бы не так сильно. Кольца змеиного тела всё сужались. — Вернуть? — Вот теперь змей усмехнулся, и усмешка его пробежала рябью по воздуху, точно по воде. — Я не возвращаю тех, кто добровольно нырнул в мои болота. — Тогда… тогда… — Паника подкатывала к горлу мальчика, сжимала его, как скоро сожмут кольца змеиного тела. — Чего ты хочешь? — Я хочу съесть тебя, маленькая мышка. — Золотые глаза, полные голода, приблизилось, и сердце замерло, готовое разорваться от страха раньше, чем его пронзит змеиный клык. — Стой! — закричал мальчик, лихорадочно соображая, как спасти свою крохотную жизнь. Этот змей был одним из тех чудовищ, которые прятались в сказках под Калиновым мостом, кому отсекали голову, чтобы на их месте тотчас выросли две. И всё же, всё же с такими чудовищами можно было заключить сделку. — Зачем тебе есть меня? Ты… ты огромный. Ты мной не наешься! — Предлагаешь подождать, когда на твои мышиные косточки нарастаёт больше мяса? — Голос змея сочился тем ядом, который отравит мальчику кровь, стоит только клыкам пронзить кожу. Змеиная хватка сжалась, тело сдавило, прижало к холодной и гладкой, точно мрамор, коже. — Нет! Я не хочу, чтобы ты ел меня, — выпалил мальчик с неподдельной искренностью, едва не задыхаясь от страха. — Но я смогу найти тебе добычу получше. Кого-то… — И вдруг его осенило, как ему показалось, гениальной мыслью: — Кого-то настолько волшебного, что он утолит твой голод. И за это ты отпустишь меня и мою маму. Змей улыбнулся. Мальчик не смог бы сказать, как он это понял, ведь на оказавшейся почти вплотную к нему змеиной морде не отражалось ничего, но он точно знал, змея его предложение позабавило. А если тебя находят забавным — это хоть слабенький, но аргумент к тому, чтобы оставить в живых. — Чтош-ш-ш, — задумчиво протянул змей. — Звучит заманчиво. Если плата покажется мне достаточной, я и правда отпущу твою мать и тебя не трону. Но если ты не найдёшь подходящей жертвы, придётся тебе самому вернуться и быть съеденным. — Х-хорошо, — выдохнул мальчик, чувствуя, как тиски разжимаются. — Нет, глупый мышонок, — змей усмехнулся, — ты должен поклясться. — Клянусь, — пробормотал он, и тут же почувствовал, как тело словно пронзило сотней игл, будто условия клятвы выписали на его костях. И тот, кого тогда ещё не звали Розом, понял: он не сможет избежать это клятвы, нарушить, не исполнить, затянуть срок. Он должен будет найти жертву или умереть, потому что змей о нём не забудет. Даже скользнув обратно в глубину заболоченного озера, он будет являться в кошмарах, будет напоминать о себе бессонными ночами тихим шипением из теней. И Роз будет искать. Идеальную жертву, наполненную магией и беззащитную. Птицу со связанными крыльями, уже попавшую в чужие силки. Птицу, которая, ничего не подозревая, пойдёт с ним в самое змеиное гнездо. Птицу, которая закроет его собой, будет держать его за руку, даже слушая жестокие слова признания, понимая: он для Роза ничего не значил. Щегол для Роза никогда ничего не значил. Ни его короткие улыбки, ни язвительные фразы, ни задумчивые взгляды, ни живительная музыка его магии, ни тепло его ладоней, ни лёгкость его шага, ни беззвучный смех, ни забота, о которой Роз не просил. Разговоры в книжном, глупые надписи на стаканчиках с кофе, постоянные выяснения, откуда взялись или куда пропали вещи, выпитый на двоих терновый джин. Всё это ничего не значило. Не для Роза. Щегол отпустил его руку. Но так и продолжил стоять к Розу спиной, прямой и напряжённый, как сказочный принц, замерший перед битвой с чудовищем. Только меча не хватает. Какое у него было лицо? Потерянное? Неверящее? Разочарованное? Злое? Роз не хотел знать. — Что, начинаешь понимать, какую змею пригрел на груди? — сочувственно спросил Дух болот, обращаясь к Щеглу. Глаза его горели ненасытным голодом, с каким топь пожирает каждую свою жертву. Щегол так и продолжил стоять, словно ждал, когда же Роз наконец всадит нож ему в спину. Или хотя бы толкнёт. И Роз положил ладонь между лопаток, между несуществующих распахнутых крыльев, а после толкнул со всей силы.