Острее железа, горячее крови

Хейд знал, что Ручеёк бы не понял его в этом, Сколь бы не поняла. Сильвана тоже, какой бы понятливой не была. Щегол точно нет. Роз? Хрен его знает, честно говоря. Даже родители не поняли бы, потому что они у Хейда адекватные были, это в нём неясно что неясно откуда и нахуя. Но есть, жжётся, рвётся наружу, радуется. Его поняла бы, пожалуй, одна Гулльвейг, но смерть ей в муках, а не откровения Хейда. Но это у него не от неё. Он помнит эту свою черту с самого детства. Ему всегда нравилась опасность. От осознания того, что его могут убить, кровь вскипала в жилах. Каждый раз так жарко и так сладко. И вот когда ему чуть не раскроили горло, а он едва заметил удар, Хейд понял: теперь они играют серьёзно. Не то чтобы ему не нравились танцы со Сколь, но тот жгучий азарт, что завладел всем его существом при виде настоящего противника, нельзя было ни с чем сравнить. А Дуан был не просто настоящим противником, он был охотником. Хейд кровожадно оскалился ему всей волчьей пастью. И бросился, едва отзвучал приказ Гулльвейг, не давая Дуану времени на контратаку. Но Дуану не нужно было время. Ему нужно было раскроить Хейду череп. Он увернулся от пасти, щёлкнувшей в паре сантиметров от его горла, и тут же ударил. Словно молотом по голове. Даже через выставленный щит Хейд почувствовал. Он вывернулся, махнул в сторону Дуана крылом. Он подумал, что это ложный выпад, но с кончиков перьев сорвались ледяные шипы. Дуан от них отмахнулся, а вот от Хейда, впившегося в его плечо скорпионьим жалом — нет. Это стоило пропущенной раны, определённо стоило. Слева Ива занесла руку для атаки, Хейд отметил это краем глаза и снова бросился на Дуана. Он почувствовал, как сгущённый до железной прочности воздух несётся к нему. И не долетает немного, огибая его тело мягким бризом. — Ты даже не сказал, что оставляешь её на меня! — возмущённо закричал Ручеёк. — Это подразумевалось. — Хейд улучил секундочку радостно ему оскалиться. — Но она принцесса фэйри! — продолжил он, отводя очередную хлёсткую атаку. — Ты тоже принцесса, не скули. — Хейд увернулся от десятка быстрых точечных выпадов, отделавшись лишь порванным ухом. — Я не!.. –Ива грубо перевала его особенно сильно хлестнув магией. — Корону не потеряй! — проорал ему Хейд и снова ринулся в атаку. В последний раз так хорошо ему было, когда он дрался с Розом. Тот был сильной, конечной, наглухо отбитой тварью, едва разменивающейся на гуманность. Дуан же, пусть под чарами понятия о гуманности не имел, прикидывался нормальным. Но Хейд всё чуял. Он кинулся на Дуана не просто волком, он кинулся ледяным холодом зимней ночи, чернотой её, простирающейся от края и до края, острыми торосами ледников, колючими звёздами, срывающимися с неба. Он кинулся на него Пожирателем солнца. И Дуан ответил ему. Лесной темнотой, что скалится на тебя хищно, сверкая зубами, воем голодных и злых гончих, плетью ударов ветра, оглушительным свистом стрел, сталью, железом, кровью. Светом мёртвого пепельного солнца. Тени терзали Хейда, вписались зубами в шкуру, разрывая барьеры. И он тоже рвал их клыками и когтями, вспышками магии, задыхаясь от боли радости. — Хватит! — голос Ручейка словно схватил его за шкирку и потянул. «Он в опасности», — мысль резанула сильнее магии Дуана, заставила замедлиться, оглядеться. Но с Ручейком было всё хорошо. Их схватка с Ивой походила на танец. Ручеёк, действительно как ручей, подхватывал её магию и нёс дальше, отводя в сторону мягкими плавными движениями рук и слов. Это было так непохоже на то, как сражался Хейт, что он понял, как сильно хотел бы просто понаблюдать за такой красотой. — Вы убьёте друг друга! — продолжил Ручеёк. «Так в том и суть», — чуть не ответил ему Хейд. Но одёрнулся, потому что Ручеёк же из этих, из нормальных. Он не поймёт. Но Хейд всё же решил вернуть себе мозги на минуту, но только на минуту, а то подумают ещё, что он из нормальных тоже. Упустите боги от этого, но и убивать никого Хейд не собирался. Не того, кто нападает против воли. Но тело продолжало двигаться, рваться к цели, жаждать крови. — Хейд! Ручеёк дёрнул его на себя и тут же завёл за спину, закрывая от Ивы и Дуана. От Гулльвейг. От любой беды. — Ты же весь изранен, — выдохнул он так, будто готов был расплакаться от его боли. — И он тоже. Хейд моргнул. Глянул на Дуана. Тот стоял ровно, но одна рука, до которой добрался скорпионий яд, повисла плетью. Бледное лицо забрызгано кровью, не понять чьей. На щеке, опасно рядом с виском, длинный порез, заливающий всю шею кровью. Ниже тоже всё ей пропиталось, потому что Хейд успел вцепиться ему в плечо. А сам Хейд, ну, стоял, припадая на одну ногу, потому что вторую ему чуть не сломали, точнее, чуть из тела не вы крутили, сухожилия то ли порвали, то ли растянули. Ступить невозможно почти, подворачивается. На ухе запеклась кровь. На шее тоже. А вот на боку нет, противно липко и мокро. — Они нападают не во всю силу, — сказал Хейд, потому что он сам всё же немного осторожничал. И если бы Дуан не осторожничал в ответ, с тела Хейда при таком подходе уже бы снимали шкуру. Значит, остатки сознания в этих двоих ещё есть? — У нас сейчас всё равно не хватит сил до них достучаться. А вот убить, пожалуй, вышло бы. У кого из них? Ну, тут как карта ляжет. Он бросил взгляд на Гулльвейг всё ещё увлечённо возящуюся с рунами на руке. Он чувствовал: скоро она снимет чары, тогда у них не останется ни шанса. Вот ведь дрянь. Почти получилось же. Может, всё-таки получится проскользнуть между ними и… Ручеёк тихо охнул и тут же плотно сжал губы. Новый удар Дуана распорол ему руку от ладони до локтя. Хейд стиснул зубы. Такие, как он, не убегают от битв. Такие, как он, не бросают сестёр в лапах коварных ведьм. Такие, как он, Хейд теперь знал, погибают ради общего блага на полях, сожжённые заживо. Поэтому Хейд возьмёт всё на себя. Бросит сестру. Сбежит от битвы. Только бы Ручейку снова не пришлось тут ради них всех умирать. Хейд схватил его поперёк талии и, легко найдя брешь в барьере лагеря, бросился прочь. Потому что он обещал забрать Ручейка на север.

***

Ионела трясло. Дару не видел этого, но чувствовал электрические разряды его эмоций всей кожей. И под ней тоже. Дело было не только в их яркости и сильной чувствительности самого Дару, но ещё и в том, что Ива не завершила свою магию. Она правда вскрыла его, а потом её выдернули точно хирурга во время операции, а Дару так и остался с распахнутой настежь грудью. Беззащитной. Кровоточащей. Он сжал руку Ионела сильнее. Голос дяди продолжил разноситься по коридорам и комнатам. Ионел стоял, точно примёрз к полу, как если бы обернулся, увидел свой горящий дом и застыл соляным столбом в ужасе. Дару тоже чувствовал что-то, непривычное, сильное, но за чужими эмоциями не получалось сформулировать. — Ну что же вы, выходите, уверен, моё предложение вас заинтересует, — говорил он, и единственное, что Дару мог делать — стараться не слушать. — Я послал сообщение в Этерно с просьбой о помощи и координатами. Надеюсь, его получит Ираида. Пока я мог бы к нему выйти, — предложил Раду, — но не знаю, станет ли он со мной разговаривать. — Ты можешь как-то защититься от внушения? — Посмотрим, — мрачно ответил Раду, — если он намного сильнее, то нет. Если я ударю его быстрее, чем он успеет заговорить, то да. Лучшая защита — нападение, значит. Какая-то часть Дару была с этим крайне согласна. И тут он наконец осознал, что чувствует по отношению к человеку, который отнял у Ионела семью. Который отнял семью у самого Дару. Заставил его участвовать в разрушении чужой. Заставлял стыдиться себя. Прятаться, бояться и унижаться. Дару был зол. Просто безумно на него зол. — Он, скорее всего, подготовился к резкому нападению. — Если что-то Дару и знал о своём дяде наверняка — он всегда продумывает на несколько шагов вперёд. — Не я один крайне жду вашего появления. — Я тоже не люблю действовать необдуманно, но иногда всё, что остаётся — ударить посильнее. — Значит, пойдём и проломим ему, блядь, череп, — едва не зарычал Ионел, резко рванув к выходу, но Дару удержал его, продолжив сжимать ладонь. Ионел дёрнулся, но Дару только схватил его другой рукой за плечо, осторожно, но крепко. — Здесь те, по кому вы явно успели соскучиться. — У него Дуан и Ива? — интонация у Раду вышла полувопросительная. — Стоит быть к этому готовыми, — кивнул Дару, — и к тому, что он закроется ими. — Трусливая тварь. — Если бы одним гневом Ионела можно было сжечь его, то Александру Дракулеску уже пылал бы, словно ненавистные им ведьмы. — Ещё какая, — согласился Дару, заглядывая Ионелу в глаза, — но послушай, чем ты нестабильнее, тем легче ему что-то тебе внушить. Я правда понимаю, как тебе больно, но сейчас ты знаешь, чего ожидать, поэтому сильнее. Нужна холодная голова, чтобы придумать, как обезвредить его. Блуждающий взгляд ярко-голубых глаз сфокусировался на нём. Ионел глубоко вдохнул, потёр переносицу, медленно выдохнул. — Ладно, — проговорил он, — ладно. Если знаешь о возможности внушения, его уже сложнее наложить. За тебя я волнуюсь больше, у тебя опять всё ментальное поле разворочено. — Можешь зачаровать меня, если поймёшь, что внушение начинает действовать, — предложил Дару. — Пойдёт. — В этот раз Ионел не стал упрямиться. — Тебя тоже могу зачаровать в случае чего, наверное. Как тебе? — Он обернулся к Раду. — Подпасть под влияние странного психа, — протянул он, — или под убеждение этого мужика… — Шутник хренов, — шикнул на него Ионел, но заметно расслабился. — Выбираю краш в тебя. — Давно пора было перестать сопротивляться и признать это. — О да, всегда мечтал о хаотичном вампире в качестве возлюбленного, как ты понял? — Пожалуй, в одной этой фразе было столько мрачности, что хватило бы на целый вампирский клан. Ионел усмехнулся, и Дару почти успокоился, убедившись, что он пришёл в себя. А потом тишину разрезал женский крик. Дару понял, что бросился к выходу, только когда оказался у двери. Потому что так болезненно, словно её резали заживо, кричала Ива.

***

Он видел, как небо раскололось. Как алое солнце распахнулось в нём вертикальным глазом и сожгло его своим взглядом. Как солнце это ширилось и ширилось, пока не заняло собой всё небо. Как оно начало смыкаться, точно огромная пасть, стремясь пожрать его. И с клыков этой пасти, клыков этого неба, лилась алая раскалённая кровь, окрашивая болью и огнём всё, что от него осталось. Ойсин подумал, что невежливо показывать такие ужасы тому, с кем только-только познакомился. Для подобного нужно быть либо совсем незнакомцами, либо очень близкими друзьями, принимающими все причуды друг друга. Ойсин предпочёл бы стать для Хёля вторым. Он любил необычных существ. Даже если Хёль пытался его убить, это вовсе не становилось помехой для возможной дружбы. Он же фомор, воспитание у него явно ужасное. Ничего, в отместку Ойсин натравит на него Бельтайна. В доброжелательной его фазе, конечно. Небо с лязгом сомкнулись, стремясь переломить его тело пополам. Но Ойсин заставил его рассыпаться чистым солнечным светом и собраться снова. А потом побежал. И был он быстрее ветра и выстрела, быстрее мысли и солнечного света. Быстрее дыхания смерти, не успевавшего коснуться его кожи вместе с раскалённым дождём, что был огнём, железом и кровью. Ойсин бежал, танцуя между каплями, выплетая на рассыпающейся земле узоры собственных шагов. Солнце вновь раскрылось, алое на алом, посмотрев на него, и Ойсин тоже посмотрел в ответ. Всем ослепительно ярким светом своего солнца разом. Оно, золотое и белое, разлило свет по его коже и дальше, дальше и дальше, пока не наполнило всё это пространство и не ослепило алый глаз в небе. Хёль отшатнулся, едва не упал, прижавшись к дереву. Зажал рукой лоб. Из-под ладони стекла алая струйка. То ли кровь, то ли слёзы. Не поймёшь этих фоморов. Приглушив сияние, Ойсин сделал шаг вперёд. Больше не было алых, кровоточащих небес, не было глядящего глазом солнца раскола меж ними. Только знакомая уже Ойсину серость мёртвой природы, но теперь копыта увязали в сером тумане. Он нагнулся, пропуская его между пальцами. — Так выглядит твой мир? — Туман щетинился, извивался, царапал кожу будто шипами. — Ты выпускаешь это оттуда? Что это? — Я не знаю, — ответил Хёль после недолгой паузы. Он, впиваясь пальцами в древесную кору, попытался встать ровно. Грудь его тяжело и прерывисто вздымалась. — Оно появилось из-под земли, когда мир начал раскалываться. Возможно, это его попытка спасти себя, выпив энергию из нас. — Ты можешь управлять этим? — Научился. Но не надейся, что расскажу как. Ойсин предполагал, что он использует частичку своей энергии как приманку и ведёт за ней туман, пока не приводит к источнику энергии покрупнее, потому спросил другое: — Вы последние, кто остался? — Он поднялся, оттолкнув от себя гадкий туман, пытавшийся впиться в него, словно пиявка. — Да. Остальные исчезли. Умерли. Сбежали. Но нас не меньше, чем вас, фэйри. — Нас не так уж много, — пожал плечом Ойсин. Хёль хрипло и тихо рассмеялся. — Кто же говорит противнику, что его армия малочисленна? — Я не сказал, что мы слабы. И это не моя армия, это мой народ. И ты мне мой противник, ты мой собеседник. — Что у тебя в голове? Солнечный свет и золотой звон? — Ещё птичьи песни и ветер, пахнущий луговыми травами, — кивнул Ойсин. — А в сердце ненависть лишь к войнам, потому я спрашиваю, зачем ты идёшь с войной в мой мир, когда я предлагаю тебе не сражаться? Хёль наконец смог выпрямиться, вернуть хрупкую стать своей идеальной осанки. — Однажды мы уже приходили мирно, мы заняли зелёные берега. Но туаты, твой народ, прогнали нас оттуда оружием и магией, потому что мы были слишком уродливы для их утончённого вкуса. Один наш вид оскорблял их. Потому они убивали нас сотнями. И если я приду к ним просить, они лишь убьют меня в назидание всему моему народу. — Тогда я попрошу за тебя! — тут же вызвался Ойсин. — Всю жизнь мне говорили, что фоморы уродливы, кровожадны и пришли на наши земли, чтобы захватить их из жадности, но если ваш мир погибает, мы должны приютить вас как беженцев. А если все фоморы похожи на тебя, это будет не так уж и сложно. — Действительно ветер и птичьи песни. — Хёль качнул головой. Его тонкий хвост плетью рассёк воздух. — Я не отпущу тебя, чтобы ты смог предупредить своих королей и королев. — Но я же вовсе не стрела, которую нужно отпустить, чтобы она полетела, — возразил Ойсин. Копыта плотно увязли в тумане, но он всё равно сделал шаг. И вспыхнул. Солнечным светом и золотым звоном, птичьими песнями и ветром над травами. Медовым летним полуднем. Зенитом солнцестояния, когда белёсый диск заливает своим сиянием небеса от края и до края, убивая тени и умещаясь в ветвях его рогов. И сам он был белым и золотым, медовым и звенящим, быстрым и лёгким. Ветром, смехом, звоном и золотом. Жаром, яркостью, яростью. И был он солнцем, и не осталось в этом крохотном мире иного солнца, кроме него. Он оказался рядом с Хёлем быстрее, чем тот успел сделать вдох. Окутал его яркостью летних красок, заставляя отгораживаться, искать тени. Хёль в ответ посмотрел на него собственным солнцем, окрашенным раскалённым железом и свежей кровью. И был острее первого и жарче второго. И когда силы двух солнц соприкасались, земля горела и плавилась. Ойсин знал, что истратил много сил, пробивая барьер, чтобы попасть сюда, знал, что туман жадно пьёт его свет и всё никак не может напиться. Знал, что близость мира фоморов должна давать Хёлю сил и забирать их у него. Но всё же… Он видел, как хрупкое-хрупкое тело Хёля не выдерживает той энергии, что льётся сквозь него. Как она прожигает и прорезает. Оставляет на нём сколы, сочащиеся алым. Он вовсе был не создан для войны, подумал Ойсин, этот сияющий принц умирающего мира. Он, как и все существа всех миров, был рождён для смеха и радости, звона птичьего щебета, мёда летнего полудня. Только вот он не отступит. Не из ненависти к фэйри, а из любви к фоморам. Ойсин убьёт его, сам того не желая, а вместе с ним и любую надежду на мир с фоморами, а может, и весь мир фоморов разом. Мир кровожадных чудовищ, которыми его пугали в детстве. Которым его так и не отдали, несмотря на все шалости. Пришлось вот самому находить самое хрупкое и преданное из всех чудовищ. Добровольно отдавать ему себя в руки. Потому что именно это Ойсин и сделал, отступив и заглянув в кровоточащий взгляд Хёля, позволяя ему погрузить себя в сон.

***

— Не нужно так зло на меня смотреть, Дору. — Александру не снимал с лица сдержанной улыбки и говорил тем самым назидательным тоном, который Дару так ненавидел. Ива лежала у его ног, лицо её ничего не выражало, она то ли была без сознания, то ли спала. Их со всех сторон обступал странный, словно бы мёртвый лес. Не покрывшиеся листьями стволы серели на фоне белёсого неба, с которого срывались сероватые капли дождя, холодный ветер кусал кожу. Лето здесь так и не наступило, но дышалось так тяжело, как в самый удушливый полдень. — Девушке ничего не угрожает, я просто приказал ей закричать, чтобы вы поторопились. — Или ты приказал ей испытать боль, потому что тебе нравится смотреть, как другие страдают, — ответил Дару, стараясь держать тон таким же ровным, как у него. — Не делай из меня чудовище. — Александру продолжал смотреть на него спокойным взглядом тёмных глаз. Дару решил, что не встречаться с ним взглядом не трусость — а лучшая из возможных стратегий. — Ты прекрасно сам с этим справился, — огрызнулся Ионел. Вообще-то, начали они не с разговора, а с двух магических залпов, выпущенных прямо в Александру, но его тут же загородили собой Ива и какая-то короткостриженая красноволосая девушка. Ионел и Раду едва успели развеять магию, чтобы не навредить им. Ответной атаки не последовало, но у Александру явно была другая стратегия. Рядом с ним оказалось несколько существ, о принадлежности которых к людям или нелюдям Дару бы не брался судить. Первой была девушка с красными волосами. Позволяя отойти, Александру назвал её Всполох. Второй упавшая к его ногам Ива. Третьим, держащимся чуть в отдалении, был юноша, чуть ниже самого Александру, светлая потёртая джинсовка усеяна нашивками, золотистые змеиные глаза словно смотрели сквозь них, не фокусируясь ни на ком. Его брови чуть хмурились, и Дару ощущал вибрацию магии вокруг него, разбегающуюся, как рябь на воде. Возможно, он удерживал какие-то сложные чары, но сложно было разобрать какие. Его самого Дару вспомнил, тот юноша, которого они видели в Сибири. Мать которого убил маг из Этерно, Томас. Ещё четыре фигуры почему-то были укрыты мороком, и взгляд Дару упорно возвращался к ним, потому что три казались ужасно знакомыми. Но Дуана среди них нет, почему-то Дару был в этом абсолютно уверен. — Давайте не будем так сразу бросаться обвинениями. — Александру примирительно развёл руки. Дару подумал, что вместо обвинения бросил бы в него камень. — Потому что у меня для вас есть прекрасное предложение. Вы отдаёте мне права на владение Домом, я же, в свою очередь, отдаю вам всех этих существ. — А если мы отказываемся? — Дару догадывался, но всё же. — Всполох, милая, — проговорил Александру, не меняя спокойного тона и одновременно снимая морок с первой фигуры. Ею оказалась иеле, одна из тех, что нападали на Дару. Она распахнула глаза, попробовала повернуть голову и бросить полный надежды взгляд на Александру, но тут Всполох вскинула руку. Дару едва заметил, как магия формируется на кончиках вытянутых указательного и среднего пальца и с молниеносной скоростью срывается с них, простреливая иеле ногу. Она сдавленно закричала, задёргалась, на что Александру лишь скривился. — Держи крепче, Русалий, не нужно лишнего шума. Иеле тут же затихла, словно что-то скрутило её тело сильнее. Так вот какую магию творил этот юноша со змеиными глазами. — Ты грёбаный псих! Ты не можешь вредить иеле, они часть магической экосистемы Румынии! — выкрикнул Ионел, Дару же возненавидел себя за то, что спросил, но он знал — именно этого Александру и хотел. Показать, что любая его попытка сопротивляться, причинит боль другим. — И ваша уловка с единоличным Хозяином Дома больше не пройдёт, — продолжил Александру, игнорируя слова Ионела. — Да я никогда не передам Дом такой твари, как ты! — Он явно чудом держался, чтобы не броситься на Александру, но никто из них не рисковал сходить с крыльца Дома и ступать на эти мёртвые земли. — Очень жаль, но я рекомендую подумать лучше. На этот раз Всполох вскинула руку ещё быстрее. Дару приготовился к новому крику, но его не было. Голова иеле лишь едва качнулась в сторону, когда магическая вспышка врезалась точно в висок. В следующее мгновение она рухнула на землю. Дару неосознанно отшатнулся, но тут же вцепился в руку Ионела, метнувшегося к Александру в безотчётном желании разорвать. Раду тоже вскинул руки. — Не советую, молодой человек, — остановил его Александру, — вдруг не выиграешь в скорости у моих магов и сам же сократишь обменный фонд. Он скинул морок со следующей фигуры. Ею оказалась девушка с толстой медово-золотистой косой. Дару сначала не понял, откуда знает её, внешность точно была незнакома. Но не столько приглядевшись, сколько причувствовавшись, он понял, что эта девушка была с Хейтом в Ирландии и помогла им в битве с Калех. Сколь. Её зовут Сколь. — Ты грёбаный ублюдок! — Ионел снова рванулся. Всполох вскинула руку. — Нет! — Дару закричал, чуть не выпустив Ионела. Всполох вздрогнула, вспышка рассекла воздух. И рассыпалась искрами в сантиметрах от головы Сколь. Раду быстро и неглубоко дышал, Дару отсюда слышал, как колотится его сердце. Он успел. — Неплохо. — Александру кивнул ему со странным удовлетворением. — Всё же Дракулешти не растеряли своих сил. — А Дракулеску своей отбитости, — выплюнул он в ответ. — Ты ведёшь себя как террорист, — выдохнул Дару. — Я торгуюсь. И чтобы торги пошли быстрее… Дару приготовился к новому выстрелу, но вместо этого с двух оставшихся фигур спал морок. Дару сразу узнал её, и доски крыльца закачались под ногами, он подумал, что упадёт, но каким-то чудом удержал себя на ногах. Лицо закрывали волосы, но Дару узнал её даже по этим крупным кудрям. Точно таким же, как у него. — Этого не может быть, — проговори он, — она мертва, я видел… — Что ты видел, Дору? — уточнил Александру. Как тело его мамы доставали из ванны, в которой она утопилась. Как её уложили в чёрный мешок. А потом в гроб. Но что из этого доказывало её смерть? Только святая вера Дару в то, что она бы никогда его… — Она просто бросила тебя и сбежала, — презрительно сказал Александру, поднимая её лицо за подбородок и позволяя Дару смотреть. Нет. Дару больше не поверит ни единому его слову. Более того, она ведь правда не бросала его, она была с ним… в каждом сне, что Дару считал лишь плодом фантазии, она говорила с ним. Просила не сдаваться. Это Александру заставил её. Дару проглотил все обвинения, что рвались из горла, потому что на каждое его слово, он мог ответить выстрелом. Впрочем, переведя взгляд на последнюю фигуру, Дару всё равно потерял дар речи. Им оказался молодой мужчина, которого Дару бы узнал, даже если бы не вспомнил свой первый визит в Дом. Потому что он был так явно похож на Ираиду и Ионела, что этого можно не заметить, разве что ослепнув. — Забавное воссоединение с мёртвыми родителями, не правда ли? — уточнил Александру, и у Дару всё внутри скрутило от едва контролируемого желания его ударить. И продолжать бить, пока вся эта оглушительная злость не уйдёт в землю вместе с его кровью. — Это твоя?.. А это же не может быть Сорин? — Раду перевёл беспомощный взгляд с Дару на Ионела. — Он же… — И осёкся, вероятно, вспомнив то же, что и Дару: у стригоев две жизни и две смерти. Ионел снова застыл, впившись нечитаемым взглядом в лицо отца. Он даже не дышал, просто смотрел и стискивал руку Дару так сильно, что становилось больно. — В него и стрелять не нужно, — сказал Александру, — достаточно просто заставить проснуться и посмотреть на тебя. Ведь стоит возвратившемуся стригою увидеть кого-то из прошлой жизни, как он умрёт мгновенно и уже окончательно. Ногти Ионела впились в кожу Дару до крови. Боль немного привела в чувства. На несколько мгновений повисла оглушающая тишина, и Дару лихорадочно думал, как ему выпутаться из сложившейся ситуации. Ответ не находился. Блеснуло красным. Дару вздрогнул. Алая вспышка разбилась около головы мамы. — Да какого демона?! — выкрикнул Раду, и Дару увидел, как у него трясутся руки. В этот раз Всполох даже не целилась, вовсе не шелохнулась. — Долго думали, — пожал плечом Александру. — Надеюсь, ты сдохнешь в муках. — Раду заставил руки перестать трястись. Дару тоже очень на это надеялся. — Ты можешь закрыть их барьером? — спросил он, глядя на Раду с надеждой. Но тот качнул головой. — Это пространство истощает магию, — вдруг заговорил Ионел совершенно неживым голосом, но пальцы, сжимающие руку Дару чуть расслабил, — любой барьер будет терять прочность за считаные мгновения, и она пробьёт его. Когда отражаешь атаки короткими вспышками, магия не успевает истощиться. — Потому может получиться очень увлекательная игра, — вступил в разговор Александру, — даже интересно, сколько в таких условиях продержиться тот, кто, как считают, может стать одним из сильнейших магов современности. — Достаточно долго, — огрызнулся Раду. — Если ты надеешься на сигнал, посланный Этерно, то зря, мы уже поменяли местоположение, сильнее углубившись в Земли за морем. Близость мира фоморов будет истощать вас, у нас же есть запасы энергии. — Александру посмотрел на Раду, словно ожидая ответа. Но стоило ему открыть рот, как очередная вспышка рассекла воздух. В этот раз отскочившая искра разрезала Сколь щёку. Ионел прикусил губу, сильно впившись в неё клыком. В точечных ударах он был несилён. Мог атаковать разом Всполох и Роза, понадеявшись, что магия Роза не способна убить разом всех заложников. А если всё же способна? — Зачем тебе Дом? — попробовал Дару. — Он мне совершенно необходим. — Воздух завибрировал, наполняясь медовой тяжестью магии убеждения, и Дару теперь уже самому пришлось впиться в кожу ногтями, чтобы привести себя в чувства. Что ж. Никаких злодейских речей. — Мы можем хотя бы обговорить это? — спросил Ионел. — Говорите, я же вам не мешаю, — милостиво разрешил Александру. Сверкнула новая вспышка. На этот раз Раду перехватил её раньше. Дару чувствовал, как он едва ли не через боль заставляет себя успокоиться и собраться, но так же ощущал затолканную в самую глубь души панику на грани истерики. Дару понял вдруг, что ощущает эмоции всех присутствующих, кроме Роза и Всполох. Точнее, они были такими же, как у заложников. Ровными. Словно бы и они погрузились то ли в транс, то ли в сон. Но что будет, если их разбудить? Ещё одна вспышка рассекла воздух. И тут Дару услышал музыку.

***

Гулльвейг потёрла запястье. День действительно рисковал стать одним из худших за последние годы. Мерзкая дворняжка, отродье её соученицы, сорвалась с цепи. Но ничего. Наставница всегда считала, что Гулльвейг менее способная, слишком завистливая, слишком слабая. А потому била её в разы больше. Вторая же, эта добросердечная идиотка, вечно лезла к ней с помощью, но Гулльвейг-то знала, что та смотрела на неё сверху вниз. Унижала своей жалостью сильного. Но в итоге Гулльвейг победила наставницу, забрала её имя и магию. И она вскрыла надменной любимице грудь. И она воспитывала её отродье так, как считала нужным. И вырастила из него кровожадную тварь, назвавшую себя ненавистью. В конце она всегда выигрывала. Даже если эта тварь вырвалась сейчас, даже если забрала имя и часть силы — не так уж Гулльвейг и были нужны метаморфозы — она всё равно победит. Вырежет имя вместе с сердцем, а из шкуры этой твари сделает накидку. Сейчас же руны, вырезанные им, уже не действовали, но всё равно въелись в кожу уродливыми шрамами и никак не желали сходить. Это злило. Особенно сильно в сочетании с тем, что Александру разозлился на неё, ведь это прыжок мерзкого существа к ней и призыв ею мальчишки и фейской принцессы проделали бреши в барьере, из-за которых сюда проник Билле Исинг. Впрочем, и это она сумела обратить в свою пользу. Она пообещала обратить свою ошибку в ловушку. Пополнить коллекцию Александру ещё одним принцем-фэйри. Он же так любит коллекционировать. Выйдя на поляну, Гулльвейг бросила лишь беглый взгляд на Хёля. Сейчас её волновал Билле Исинг, Июнь, Ясень. Она склонилась к нему. Тот полулежал, прислонившись к дереву, чуть склонив голову набок. Глаза закрыты, длинные ресницы подрагивают, будто он видит тревожный сон. Вьющиеся волосы цвета красного дерева с белёсыми подпалинами обрамляли по-фейски красивое лицо, закрывали основания ветвистых рогов. Золотые украшения тихо позвякивали на тонких цепочках, словно их касался невидимый ветер. Гулльвейг отметила, что он очень даже в её вкусе. И что только нашёл в заморашке Сильв, которую Гулльвейг предпочитала называть Нуфар, кувшинка, чтобы не упускать возможности напомнить о фальшивом утоплении и о том, как она бросила собственного сына. Да, Гулльвейг сделала то же самое, но, что важно, она не сожалела. И получила от этого огромную выгоду, которой собиралась воспользоваться. Подойдя к Хёлю, она нежно взяла его лицо в ладони. Он стоял, впившись пальцами в дерево, цепляясь за него из последних сил и согнувшись так низко, что Гулльвейг теперь могла посмотреть на него сверху. С её любимого ракурса. Хёль посмотрел на неё в ответ широко распахнутым, полностью залитым алым глазом, от которого по всему лицу разбегались трещины. Всё его тело было ими покрыто. Разломами, сочащимися алым светом, вместо крови. Словно он был лишь хрупкой фарфоровой статуэткой, её фоморский принц. — Приведи… — проговорил он слабым, таким же потрескавшимся голосом, — того человека, чтобы он убедил принца всё забыть. Нужно отправить его в земли Эриу, пока я ещё могу сдерживать его силу. Солнце восходит. Здесь толком уже было невозможно распознать время не то что года, но и суток. Но где-то там, над благословенными землёными землями Ирландии восходило солнце самого долгого летнего дня, и чем выше оно, тем сильнее июньский принц. Только вот и над и над мёртвым миром фоморов поднималась и наливалась алым их звезда. Они любили её, так любили день, когда она окрашивала бесконечную серость в красный. Они назвали именем её любимого своего принца, рождённого под её светом. Нежным-нежным именем Белле Хёль. Именно её свет сейчас сочился сквозь его хрупкое в этом мире тело. Но Гулльвейг могла это исправить. — Ох, солнце, — сказала она. «Ты слишком добрый для чудовища», — промолчала она. — Мы не отпустим его. Мы оставим его здесь, чтобы они лишились ещё одного принца и не смогли создать нового. Потому что пока принц или принцесса живы хоть в какой-то степени, титул не передать. Учитывая, что Авалон, мартовская принцесса, пропала, а Ива, апрельская принцесса, теперь у них, у Весеннего дома огромные проблемы. В Гулльвейг тоже проснулся дух коллекционирования, потому что ей так захотелось заполучить себе ещё и майского принца. Говорят, Бельтайн так красив, что может одной своей красотой свести с ума. — Но я не смогу запечатать его во сне, — проговорил Хёль, — мне не хватит сил, моё тело… — Я обещала тебе способ, с помощью которого ты сможешь ходить по миру смертных, не чувствуя боли, и я привела его к тебе. Гулльвейг отступила на шаг, с наслаждением наблюдая, как без опоры её рук, Хёль пошатнулся и чуть не упал. Ей же стоило лишь повести рукой, как Дуан появился, вышагнув из теней. Как предусмотрительно было забрать часть его сердца в Ирландии, отдав омеловый клинок, который в итоге оказался в руках у апрельской принцессы. Даже то, что, спасая Дуана, Ива смешала их энергии, в итоге сыграло Гулльвейг на руку. Вместо одного она получила обоих. Пока омеловый клинок, заключавший в себе половинки их сердец, у неё, они будут подчинены её воле. — Можешь занять его тело, либо черпать из него энергию, конкретно сейчас я бы рекомендовала первое, — сказала она, указывая на мальчишку. Впрочем, по человеческим меркам он уже вырос в статного и красивого юношу. Было в кого. — Но человеческое тело не выдержит… — Хёль перевёл непонимающий взгляд с неё на Дуана и обратно. — В этом мальчике очень мало человеческого, — заверила его Гулльвейг, — в нём кровь ванов, потому что он мой сын. А ещё в нём кровь фоморов, потому что он и твой сын тоже. — Мой… — выдохнул он совсем потерянно, — наш… И ты предлагаешь мне занять его тело? — Или быть уничтоженным гневом Билле Исинга, который вот-вот проснётся. И стоило ей произнести это, как принц фоморов, чудовище и потомок чудовищ, посмотрел на неё с ужасом.

***

Щегол проснулся в одиночестве, и это ему не понравилось. В последнее время он спал всё больше и просыпался с трудом, подолгу уговаривая тело подняться с кровати. Роз же обычно ставил будильник за десять-пятнадцать минут до начала учёбы, поднимался рывком, сбрасывал сонливость вместе с одеялом, спешно одевался и вылетал из комнаты. Говорил, что лучше потратит время на сон, чем на неспешные сборы. Но в те нечастые дни, когда у него не было ни занятий, ни заданий, он позволял Щеглу подолгу обнимать себя, пока Роз полностью не пропитывался его запахом глинвейно-пряных осенних туманов, чуть горчащих дымом костров. Сейчас же вторая половина кровати ещё едва уловимо пахла болотной водой. Щегол потянулся, с трудом поднимаясь. Голова слегка кружилась. На грудь и виски давило. Что-то явно изменилось, и не в лучшую сторону. Щегол бы назвал это атмосферным давлением, но вряд ли в этот термин люди вкладывали то, что атмосфера вокруг всерьёз становится давящей. Оглядевшись, Щегол заметил, что с привычного места на спинке стула пропала любимая джинсовка Роза. Он упорно ходил чуть ли не только в ней, поэтому Щегол немного обновил ткань, оставив приятную потёртость, и прикрепил к ней множество нашивок вроде знаков химической и радиоактивной опасности, надписи «don’t touch» (то предписание, которое Щегол сам регулярно нарушал), особенно Розу понравилась не до конца понятная Щеглу надпись «министр не твоих собачьих дел». Над надписью «под напряжением» Щегол с некоторой долей злорадства заставил появиться раскрашенное в цвета радуги сердце. Если джинсовки не было, значит, и Роз куда-то ушёл. Потянувшись к смартфону, Щегол обнаружил на нём записку: «Вчера нашёл, где стоят артефакты, задающие приюту пространственные координаты, пойму, как они устроены, и вернусь. Не теряй». Щегол тут же вскочил с места, чуть не упал пошатнувшись, удержался, схватившись за стул. Он очень надеялся, что Роз знает, что делает, потому что ну, это же Роз, но нечто — возможно, атмосферное давление — подсказывало: что-то пошло не так. Он оказался на улице почти одновременно с тем, услышал треск и скрежет. Барьер ломался, пропуская в себя что-то огромное. Или же затягивая? Щегол не успел подумать об этом достаточно хорошо, потому что Александру потянул за их связь особенно сильно. Словно просунул руку прямо Щеглу в грудь и сдавил сердце, выжимая из него кровь. Было так оглушительно больно, что на какое-то время, показавшееся пылающей вечностью, Щегол погрузился в абсолютную темноту, в которой не было ничего, кроме голоса Александру, отдававшего приказ за приказом, оплетающего чужие мысли ядовитыми лозами их магии. Сложно было сказать, сколько прошло времени, когда Щегол, собрав остатки сил, всё же смог открыть глаза и подняться. Он надеялся, что не очередные пятнадцать лет. Капал странный сероватый дождь. Но он почти не оседал на коже и одежде, распадаясь дымкой. И всё равно Щеглу хотелось отмыться. Впрочем, и что-то иное ощущалось в воздухе. Словно солнце сверкнуло, и теперь свет его таял, как тонет в тишине звук отпущенной струны. Одного этого проблеска Щеглу хватило, чтобы почувствовать себя немного лучше. Он чувствовал, как отчаянно сильно натянулась связь между ним и Александру, надеялся, что ему тоже больно. И пошёл по ней, точно босыми ногами по остро отточенному железному лезвию. Щегол и так слишком долго позволял себе быть жертвой. Из-за него, из-за его ошибки, Александру напал на Дом в первый раз. Из-за него Авалон пропала. Из-за него её сын остался без родителей. Из-за него Сильвиана пожертвовала своей семьёй и своим счастьем. Всему виной была его доверчивость. То, что он не проговорил точно, на какой срок отдаёт магию. И в каком объёме. Связь натянулась сильнее. Боль разлилась по всему телу. Роз умел черпать из неё силу: из боли, злости, обиды. Щегол, хоть и родился где-то на границе между Благим и Неблагим дворами, всегда брал силы из радости, последнего тепла, яркости красок, расцветающих перед увяданием. Из любви. Но поводов для радости не предвиделось. Поэтому он позволил тёмным эмоциям затопить себя. Он всё ускорялся с каждым шагом, чувствуя, как режет в груди, и позволял этой боли делать его сильнее. Он позволил гневу разгореться на палой листве. Потому что он был в ярости. Он позволил ненависти исходить ядом. Потому что он ненавидел Александру так же сильно, как любил, даже, пожалуй, больше. Он позволил страху биться в сердце птицей. Потому что он так боялся за Роза, за Сильвиану и её семью, за сына Авалон, за всех, кого Александру хотел сломать. И он позволил любви остаться. Потому что без любви к Розу, Сильвиане и миру всё это не имело бы смысла. Он почувствовал, что бежит, и его злая-злая песня летит впереди него, растёт из-за спины крыльями. Когда Щегол ворвался на поляну, Александру попробовал на него не смотреть. Но не смог. Ему пришлось оторвать взгляд от застывших на пороге Хозяев Дома, от своих заложников и посмотреть на Щегла. Он же позволил себе остановиться взглядом на Розе, заглянуть в его пустые глаза, почувствовать, как плотно и удушающе сплелась вокруг него магия убеждения. Вряд ли он сейчас мог осознавать даже себя, не то что происходящее. Это тоже резануло виной. Щегол позволил ей пролиться в его сердце осенним дождём, питающим почву. И собрав все эти силы, посмотрел на Александру в ответ. Заглянул в его тёмные-тёмные глаза. А потом потянул магию на себя так яростно, как думал, что не может. Потому что он никогда не говорил, что отдаст ему большую часть. Всё пространство наполнилось таким оглушительным треском, что всё бывшие в создании и даже Роз с Сильвианой, скривились или вовсе согнулись, закрывая уши руками. Александру попробовал вернуть себе утекающую силу, но сделал лишь хуже, связи чар начали рваться одна за другой. Пусть только поверхностные, пусть это сейчас не избавит их власти Александру полностью, но выведет из оцепенения. Щегол уже видел, как приходит в себя, начиная озираться, Сильвиана, как Сколь вздрогнула и отшатнулась от Александру. Тогда он перевёл взгляд с Щегла за его спину. Прямо на Роза. Щегол почувствовал, как связь его натянулась, сдавила Розу горло, точно ошейник. Он попробовал разорвать её, но не успел. Александру выдохнул короткое: — Убей его. Кто-то метнул в Александру магию. Кто-то вскрикнул. Щегол же ощутил спиной летящее, точно стрела заклинание. Слишком высокая скорость, слишком короткое расстояние. Не увернуться, не парировать. «Всё же решился», — даже эту мысль Щегол не успел додумать, поняв, что уже падает. Приказ был исполнен.