Острее железа, горячее крови

Хейт не рассчитывал оторвать ведьме голову сразу же, более того, даже не мечтал об этом. В своих мечтах, сладких-сладких грёзах, он медленно потрошил её. Он вскрывал ей грудину и выламывал рёбра одно за другим. Не на глазах Ручейка, конечно, потому что глаза его, полные любви и печали, не должны были этого видеть. Но Хейт не самонадеянный идиот, он прекрасно понимал: Гулльвейг слишком сильна, чтобы убивать её медленно. Так что идеально было бы оторвать ей голову с первого же удара. С чувством неудовлетворённости и разочарования он бы как-нибудь справился. С чувствами вообще куда легче справится, чем с дырой в груди. А именно её Гулльвейг и попыталась ему проделать, когда Хейт прыгнул на неё из-за спины. Почувствовала. Конечно, она почувствовала его приближение. Хейт только чудом сумел развернуться в воздухе, обратиться птицей и рвануть вверх. Вспышка магии опалила край пера, но всё ещё лучше, чем сквозная рана между рёбер, куда лучше. Он хлестнул ей по глазам перьями, по лицу — когтями. Не задел. Она отмахнулась от него мощным потоком ветра, бросила о землю. Хейт ударился панцирем, даже толком не поняв, во что превратился, и тут же вскочил на ноги человеком, готовя чары для атаки. — Ты не можешь нападать на меня! — выкрикнула Гулльвейг. Хейт хотел послать её. Не словами, а сразу злым северным проклятием, чтобы у неё все кости скрутило, чтобы кровь прогнила в венах. И не смог. Его согнуло такой болью, что пришлось сжать зубы едва ли не до скрипа, чтобы не закричать. — Грязное отродье! — прошипела она. Недовольно оправила юбку, похожую на сложенные лебединые крылья, звякнула монетами, вплетёнными в белоснежные волосы. — Ты решил, что можешь пересилить магию клятвы? С чего бы вдруг, жалкая шавка? — Она впилась в его подбородок пальцами с острыми белыми ногтями, прорывая кожу до крови. Серый полумёртвый лес вокруг тревожно закачался. Белёсое небо, казалось, вот-вот рухнет на их головы. То ли дождём. То ли стеклянным крошевом. — Потому что я вспомнил своё имя, — прохрипел он, с трудом выталкивая из себя слова, — то, которое ты украла. Хейд. Он давно запретил себе верить в чудеса на самом деле. Раньше, чем потерял имя. Раньше, чем потерял форму. Раньше, чем его заковали в цепи и оставили одного в темноте пещеры. Ровно в тот момент, когда тела его родителей заметал снег, а дом догорал за спиной. И всё же ему казалось, что вот сейчас магия сработает так, как нужно. То, что он ничего толком не ощутил, вспомнив имя, было неважно. Когда он назовёт его, когда прорычит Гулльвейг в лицо: «Ты жалкая воровка!» — тогда всё получится, тогда он станет свободным. — Не вышло, — оскалилась она. — Даже жаль. Всё же мозгов у тебя ещё меньше, чем я думала. Ну ничего. Хотя бы их остатки я тебе вправлю. «Почему?» — думал Хейт, когда Гулльвейг оттолкнула его. Приложила головой о землю. Размахнулась для удара магией. Он знал этот удар, пожалуй, лучше собственного имени, поэтому новая боль прибавилась к ещё не утихшей даже до того, как чары сформировались. Хейт знал, что его обожжёт, точно горящей плетью, а потом это чувство проберётся под кожу сквозь мясо до самых костей. Эта магия будет острее железа и разрежет его надвое, не нанеся ни единой физической раны. Поэтому он лишиться возможности умереть, но прочувствует каждую минуту этой пытки. «Где я просчитался?» Гулльвейг махнула рукой. И за мгновение до того, как обрушилась боль, Хейт понял, вспомнил формулировки точно. «Я клянусь, что разомкну цепь, если ты отдашь мне своё настоящее имя». «Верну, если потом сможешь самостоятельно сломать такую же цепь». Он и правда идиот. Просто вернуть имя недостаточно. Никогда не было. Поэтому он готов был принять боль, как наказание за глупость, ведь глупость должна наказываться. Но не почувствовал ничего. Гулльвейг так и стояла с поднятой рукой, почему-то не шевелясь. Нет. Она не могла пошевелиться. Остекленевший взгляд её, полный злости и шока смотрел куда-то за спину Хейта. Он смог приподняться и с трудом обернуться. И увидел Ручейка. Только переместившись, Хейт оттолкнул его за дерево, типа пусть прячется. Гулльвейг — его дело. Ручеёк и не вмешивался, до тех пор пока всё явно пошло не по плану. Теперь же план Гулльвейг явно поехал, и захотелось зло рассмеяться ей в лицо: «Почувствовала себя на моём месте, да?» Но сил даже на злорадство не было. Хейт не понимал толком, как Ручеёк это делает. Он стоял, такой же прямой и непоколебимый, как перед Воплощением Засухи, глаза закрыты, губы безостановочно что-то шепчут. Заговаривают. И Хейт чувствовал, как на его слова, на само его присутствие отзывается лес вокруг. Словно бы оживает немного, но не беря на это силы у Ручейка, а высвобождая некие скрытые ресурсы, выжимая последние силы, лишь бы помочь ему. Потому что в его магии даже сейчас не было ни капли злости или угрозы. Как и тогда на поле, он звал магию к себе, точно любимую собаку, точно корову-кормилицу с пастбища. И так хотелось подойти к нему, прижаться к ногам. Замереть в его безбрежном спокойствии. Хейт обязательно сделает так. Однажды. Но пока цепь не давала ему пошевелиться. Он осознал это лишь сейчас, что никогда не был от неё свободен. Разомкнув одни оковы в пещере, Гулльвейг тут же надела на него новые. Он не чувствовал их веса только по воле ведьмы. А теперь цепь душила его железной змеёй, выжимала из него воздух и силы, шипела на ухо: «Вырывайся, меняйся, расшибайся в кровь. Тебе ничего не поможет». Хейт прикладывал всю свою магию. Всю злость. Всю ненависть. Именно в них он всегда брал силу, потому что… Потому что так его учили, осознал он. Нет. Учила. Родители никогда не говорили подобного. Никогда не строили магию вокруг агрессии. «Запомни свою злость», — говорила она, наставляла она. «Запомни ненависть. Запомни боль. Расти их. Разжигай, как пламя. Этот костёр никогда не даст тебе замёрзнуть». «Это сделает тебя сильнее». Гулльвейг дёрнулась. Несильно пока, но заметно. Будь у Ручейка его прежняя сила, пожалуй, одного его бы хватило, чтобы заставить Гулльвейг вернуть и свободу, и имя. В слезах умолять о прощении. Но у Ручейка осталась даже не половина от половины, а треть от трети. И всё равно много, так много, когда он принял себя. Достаточно, чтобы сковать одну из сильнейших ведьм, напившуюся чужой энергии, точно комариха крови. И в силе его не было даже капли зла. Хейт не умел так. Но он и ходить когда-то не умел, а теперь бегает, летает даже. Он мысленно извинился перед Ручейком — и это уже было что-то новое, непривычное — за то, что бросит его один на один с Гулльвейг. Ненадолго, как он надеялся, но всё же бросит. И, закрыв глаза, попытался отрешиться от всего. От боли, от злости, от вибрации чужого колдовства в воздухе, от железистого вкуса на языке, от шелеста трав и листвы, нежно-нежно шептавших настоящее имя Ручейка. Ничего не стало, кроме него самого и его цепи, такой знакомой, такой родной, прошедшей с ним столько, сколько никто не прошёл, помнящий тепло его тела, росшей и упрочнявшейся по мере того, как рос и упрочнялся он сам. Словно почувствовав движения его души, цепь сдавила сильнее. И Хейт, вместо того, чтобы вырываться, пытаться вывернуться из неё, даже если придётся сбросить кожу, прижался к ней в ответ. Тогда удушающая смертельная хватка обратилась объятием. Он помнил, из чего была создана цепь Глейпнир: из шума кошачьих шагов, из корней гор, из медвежьих жил, из дыхания рыб. Его цепь была создана из снега, окроплённого кровью родителей, из обгоревшей древесины дома, из костей тех викингов, что сожгли его, из обещания свободы. Из его ненависти. И он обнял не цепь, он прижал к себе свою боль и позволил ей быть. Он обнял того ребёнка, утопающего по пояс в снегу, который уже никогда не вернётся домой. Никогда мама не поведёт его на охоту и не покажет больше, как вышивать защитные руны на ткани. Никогда папа не позовёт его к ужину, не будет растирать замёрзшие на улице щёки тёплыми руками. Они никогда больше не поцелуют его. Не назовут имени. Не пустят спать рядом. Не защитят. Он даже не вспомнит их лиц и голосов. И это так оглушающе больно, что любая другая боль в сравнении — мелочь. Эта рана никогда не закроется полностью, всегда будет кровоточить, отзываясь на прикосновение. Но в этой боли будет место любви, которой полнился каждый его день, проведённый с семьёй, каждый миг его прошлой жизни. Но никакая месть не сможет её вернуть, никакая жестокость его не утешит. Если он вскроет Гулльвейг грудь, он не найдёт под её рёбрами способа вернуться в прошлое, не прочтёт тайного знания по внутренностям. Внутри неё он может отыскать лишь ядовитую злобу. Поэтому он остановит её. Но не из ненависти, а из любви ко всем тем, кому она ещё может навредить. И он почувствовал, как наконец всё встаёт на свои места. Как имя Хейд наконец приходится впору, как, проведя столько лет в погоне за солнцем, он замедляется и догоняет. Потому оно больше не убегает. Оно рядом, его солнце, золотое, мягкое, тёплое, нежное, понимающее. И Хейд не вцепляется зубами в его край, а ныряет в него, как в озеро, и пьёт этот свет всей кожей. Его цепь не выдержала этого, сложенная из ледяной ненависти, она не смогла вынести столько тепла и треснула. Растаяла. Расплавилась на этом солнце злосчастная его цепь. — Я убью тебя, болотное отродье! — выкрикнула Гулльвейг, махнув рукой и послав в Ручейка ударную волну магии. Но Хейд остановил её: и магию, и руку, и Гулльвейг, крепко сжав и вывернув запястье, взрезав кожу ногтями, чертя на нём знак. — Не получится, — ответил Хейт, смотря на неё и осознавая, что ненависть, резавшая, точно острая ледяная кромка, сменилась тупой неприязнью, отвращением даже. — Ты, — прошипела она разгневанной гусыней. — Не смеешь. — Проверим? — Он усмехнулся, больше весело, чем зло. И вырезал на её руке новую руну. И следующую за ней. Тогда Гулльвейг закричала. Не от боли, а от злости, потому что Хейд запечатал её магию внутри, воспользовавшись тем временем, что выиграл для него Ручеёк. Этих запирающих рун не хватит надолго, но теперь, когда Гулльвейг временно стала обычным человеком, достаточно было бы одного удара, чтобы лишить её чувств. Но Хейд не успел его нанести. Он отскочил от Гулльвейг за мгновение до того, как тени окутали его. Нырнув вниз земёй, он выскользнул из жухлой травы через пару метров, выпрямился, глядя на Сколь снова человеческими глазами. — Со сменой имиджа? — усмехнулся он. Пока их не было, сестрёнка зря времени не теряла. Она сбросила с себя нарочито человеческое обличие, которое никогда ей не шло. Нынешний облик, пусть и был непривычен, вязался со Сколь куда больше, не столько визуально, сколько самим ощущением крича о её нечеловеческой природе. Впрочем, роскошная пшенично-медовая коса явно её раздражала. — Взаимно. — Сколь отзеркалила его ухмылку, и Хейда вдруг неприятно кольнуло осознанием того, что они больше не выглядят как близнецы, даже как сиблинги. Внешность, конечно, не имела никакого значения, но… но всё-таки, блядь, имела, кому он врёт? Он думал об этом, уворачиваясь от теней легко и привычно, потому что он знал техники Сколь так же хорошо, как собственные. Знал ритм её движений, последовательность действий, так же как она знала его. И промахивалась. Раз за разом оказывалась на пару мгновений медленнее, чем нужно, чтобы хотя бы ранить, не то что убить. — Уничтожь его! — визгливо крикнула Гулльвейг. Сколь поморщилась от её слов, и чуть ускорилась. Сделала движения намеренно резкими, рваными, слишком поспешными и размашистыми для месткости. Потому что связанного клятвой можно было заставить делать что-то, но нельзя — быть в этом намерении серьёзным, действовать с полной отдачей. Для этого необходим куда более глубокий контроль сознания. Поэтому их схватка со Сколь была танцем, разминкой, игрой в поддавки, чем угодно, но не поединком. Он совершенно виртуозно друг другу проигрывали. Гулльвейг же остервенело тёрла руны на руке, царапала, но не могла нарушить магии. Этот гальдрастав был ей незнаком, потому что ему учила Хейда ещё мама, её собственное изобретение. Гулльвейг умна и опытна, так что она подберёт пароль, нужное антиколдовство, но не сразу. Хейт хотел бы обезвредить её, пока она этого не сделала, но Сколь была слишком хороша в защите, даже когда не старалась. Укутав Гулльвейг тенями, она создала купол, который даже Хейду было не так легко пробить. Стоило ожидать, что Гулльвейг позовёт кого-то из приюта. Странно, что в целом никто не прибежал на шум, но тут Хейд понял, что шума нет. Каждое их действие начиналось в тишине и в ней же тонуло. Хейд бросил быстрый взгляд на Ручейка. Ему определённо нужна была минутка на подышать, даже если немёртвое тело делало это исключительно по привычке. Он был каким-то бело-зелёным, тяжело привалившись к стволу большого дерева, но всё же Хейд понял, что это его рук дело. Нет, не рук, не совсем магии даже. Он готов был поклясться, что Ручеёк просто попросил и природа замкнула их здесь, отгородила от остального пространства приюта, ведь мягким просьбам Ручейка не хотелось противиться. И тут в голову стукнулась мысль, настолько дурацкая, что Хейд решил во что бы то ни стало воплотить её раньше, чем успеет передумать. Улыбка сама собой полезла на губы, и Хейд прикусил её. Сильно так. До крови. Он взмыл в воздух, отталкиваясь крыльями, от тени, лишь слегка коснувшейся маховых перьев. И тут же рухнул камнем на Ручейка. Перевоплотился в падении, Хейд схватил его за руку, резко утянув за ствол. Услышал, как со скрипом взрезало кору лезвие тени, и прижал Ручейка к дереву, вжимаясь в его губы своими, улыбающимися, окровавленными. Вталкивая энергию вместе с каплями крови и дыханием. Всего несколько секунд, но как же они оказались хороши. Жаль, что Сколь прервала их, очередной тенью. Пришлось отпрянуть, прокатиться по траве, почти насмешливо толкнуть Сколь в плечо, уклониться от новой атаки. — И не стыдно тебе? — укорила его она. — Это сугубо в медицинских целях, не выдумывай, — отмахнулся Хейт. — Простите, доктор! — Сколь нервно рассмеялась. Вот именно. Нечего тут моралистку из себя строить и подвергать его экспертность сомнению. Ручеёк же закашлялся, схватился за грудь, не от боли, просто от неожиданности. Энергия Хейда слишком холодная, даже когда он отдаёт её добровольно. Но ничего. Продышится. — Ручеёк, ты в порядке? — мило осведомилась Сколь, пока её тени гоняли Хейда по поляне, не подпуская к Гулльвейг ближе, чем на метр. — Я гм… да, — отозвался из-за дерева хрипловатый голос. — Я осторожно. Они оба не уточнили осторожно что. Потому что Ручеёк осторожно всё. Идёт по этой жизни так бережно, что не ломает трав, на которые ступает. Но вряд ли прошло больше минуты, прежде чем они поняли, о чём он. Тень, которой атаковала Сколь, вдруг смазалась, распалась дымкой. Сама она покачнулась. Сначала Хейд подумал, что Ручеёк её проклял, а потом одёрнул себя: это же Ручеёк. Присмотрелся к поплвышему взгляду Сколь, к её отяжелевшими векам и понял — она засыпает. Хейд позволил себе лишь немного прислушаться, причувствоваться к этой магии. Она действительно была осторожной, успокаивающей, как треск дров в камине, уютной, как тёплая тяжесть шерстяного одеяла, накрывающего тебя зимней ночью. Хейд резко тряхнул головой, его самого чуть не утащило в сон. Сколь же держалась явно лишь на силе приказа, но тени её, в том числе те, что защищали Гулльвейг, ослабли. И это был шанс. Гулльвейг тоже поняла, что больше не в безопасности. Она молниеносно выхватила из пустоты небольшой кинжал. Если она собралась обороняться им, что ж, Хейд бы пожелал ей удачи, правда, не поможет же. Но полоснула она не по нему, а по воздуху. Хейд не успел вцепиться ей в руку, остановить это движение. На пару мгновений опоздал. И тут же судорожно отпрянул. Вспыхнувшее сразу на всей коже чувство опасности оттащило его, чуть раньше, чем он лишился головы. Но Хейд почувствовал, как смерть приблизилась к нему, обожгла ледяным поцелуем в шею. Кровь потекла по коже, ещё бы чуть-чуть и рана раскроила горло. Перед Гулльвейг появилось двое, девушка и юноша. Хейд вспомнил их. Парочка из грёбаной Ирландии. От девчоки пахло весенним днём, от парня — зимней ночью. И от обоих — опасностью. Глаза их словно бы не отражали свет, и Хейд понял — вот теперь у него проблемы. Сознания этой парочки под контролем Гулльвейг, и они охотно выполнят любой её приказ, а приказ её был: — Защищайте меня даже ценой жизни и убейте его.

***

Ойсину не понравилось место, в котором он оказался. Всей душой, всем телом от кончиков рогов до кончиков копыт не понравилось. Оно было каменно тяжёлым, неповоротливым, ноги словно бы вязли, нет, не в иссушенной земле даже, а в загустевшем, закисшем воздухе. Мёртвое место. Гиблое место. Кого бы он ни искал здесь, нужно было скорее найти и увести как можно и нельзя дальше. Он огляделся, но кроме серого неба и голых стволов деревьев взгляду не за что было зацепиться. Лето здесь не то что не уступило в свои права осени, оно вовсе не касалось этих земель, как и весна, похоже. Плохо для Ойсина, общего их ребёнка, очень плохо. Сделав несколько быстрых скачков, он всё же увидел вдалеке строения и сморщился. Один дом был сложен из рябины, так ещё и усилен магией фоморских отродий. Другие чёрные, вытянутые, напоминали дома для мёртвых больше, чем для живых, словно гробы, сколоченные для великанов. Ойсин попытался настроиться, почувствовать, что же так звало его сюда, кроме желания выяснить, кто посмел навредить его драгоценному подопечному. Ойсин, конечно, был не так хорош в поиске, как… Он споткнулся об эту мысль. Как кто? Рана в груди снова заныла. Он не помнил. Не помнил, о чём забыл. И забыл о том, что не помнил. Но магия, пропитывающая всё вокруг была знакомой. Эта же знакомая магия исходила от его подопечного. Дару. Милое такое, хорошее, с любовью данное имя. Кто же попытался наложить чары на столь милого ребёнка, кто хотел украсть его? Ойсин задумался, застыл, пытаясь разобраться в ощущениях. Магия принадлежала человеку и в то же время фэйри. Полукровка? Нет. Работают в паре? Тоже нет. Он не чувствовал гармонии, наоборот, улавливал то и дело пробивающиеся диссонансы. Украденные силы? Человек украл магию у фэйри? Разве такое бывает? Он походил из стороны в сторону. Не бывает, конечно. И всё же, кто он такой, чтобы не верить в невероятное. — Кто ты такой? — осведомился холодный, но не то чтобы угрожающий голос сзади. — Что ты забыл здесь? Ойсин вскинулся и обернулся, повёл оленьими ушами. Сейчас его форма была несколько менее антропоморфна, чем он привык за последние годы. Человеческими ушами куда хуже слышишь магию. — Какая хорошая формулировка! — воскликнул он, оглядывая собеседника с головы до ног. — Я действительно что-то забыл здесь, но понятия не имею, что именно. Думаю, мне нужно найти, тогда я вспомню. — Как ты можешь найти то, о чём забыл? — Я тоже ищу ответ на этот вопрос. Точнее, способ. Ты меня немного отвлекаешь, но в целом, кажется, я уже близок к разгадке. — Он сделал шаг и мгновенно оказался у собеседника за правым плечом, переместившись на несколько метров от начальной точки. — Фэйри, — выдохнул незнакомец так тяжело, будто все представители рода Ойсина веками досаждали ему. Впрочем, пожалуй, так оно и было. — Фомор. — Ойсин бы отозвался ему в тон, но он не умел говорить так устало-безжизненно. Взял бы пару уроков для общения с Бельтайном, когда тот уж сильно достаёт. — Не надейся заболтать меня, — отрезал он. И Ойсин качнул головой, звякнув украшениями на рогах, потому что нет-нет, он не надеялся, ведь ещё не начинал болтать всерьёз. — Ты не назвался. Ойсин сделал шаг, оказываясь за правым плечом. Фомор рефлекторно повернул голову, хотя глаза его закрыты повязкой. Были ли у него вообще глаза? — Я назову тебе одно своё имя, если ты назовёшь своё. Или у фоморов оно только одно? — Конечно же, у фоморов не меньше имён, чем у фэйри, — в безжизненном тоне прорезалось возмущение. Ойсин всё же задел фоморью гордость, чего и добивался. Он довольно цокнул копытами и оказывался у собеседника за спиной. — Тогда два имени? — Хоть три, если ты прекратишь скакать, — уже явно раздражённо отозвался фомор и потёр лоб, Ойсин увидел это, потому что оказался перед ним. — Два так два, — согласился он с собственным же предложением, потому что с такими формулировками можно и способности к быстрому перемещению лишиться. Впрочем, над фомором он всё же сжалился, всё равно ведь успел рассмотреть эту диковинку со всех сторон. Сам Ойсин слишком молод, чтобы застать войну с фоморами. О них он слышал лишь от Лета, о, она любила рассказать об их кровожадности, всласть посмаковать их уродство: «Неповоротливые дурно пахнущие и грязно ругающиеся великаны. Однорукие, одноногие, одноглазые. Но рты их, из которых разит гнилой кровью, полны острых зубов. Попадёшь на такой, разом лишишься головы. Или же они утащат тебя к себе в лагерь и будут медленно срезать с тебя плоть и есть на твоих же глазах. Потом и глазами закусят. Так что, если не будешь слушаться…» Впрочем, несмотря на все шалости, Ойсина фоморам так и не отдали. Пришлось вот самому находить, чтоб удовлетворить любопытство. Но этот фомор оказался вовсе не таким. Не выше самого Ойсина, чуть уже его в плечах, ещё и потому, что одно плечо его не перетекает в руку. Пустой рукав прятался за красиво драпирующейся, закреплённой шевроном тканью, но Ойсин всё равно понял. Одна нога, кажется, тоже фальшивая. Стоял он нетвёрдо, неуверенно. Спину, по которой водопадом стекали белые волосы, держал неестественно прямо. Не рисковал слишком резко поворачивать рогатую голову. Слишком сильно бить по воздуху тонким хвостом. «Красивый», — решил Ойсин. Даже повязка на глазах не портит. — И вообще, тебе не могут мешать мои перемещения, ты ведь на меня не смотришь, — качнул головой Ойсин. Немного обиженно, потому что он тут этого фомора разглядывает, а ему, выходит, неинтересно на принца фэйри посмотреть. — Я смотрю, — возразил фомор. Снова потёр лоб, и вот тогда, приглядевшись, Ойсин понял, что тёр он вертикально расположенные веки. — Не открывая глаза? — Теперь в любопытстве не осталось ни капли обиды, Ойсин ещё разок прыгнул вперёд-назад, попробовать рассмотреть и отойти. — Я могу видеть и так, просто через веки легче. Слишком ярко. — О, — протянул Ойсин, звук и руку к рогам. Они всегда светились в преддверии солнцестояния, он ничего не мог с этим поделать. — Ну ладно тогда. — Если фомор его тоже разглядывал, то нестрашно. Хорошо, что Ойсин ещё не успел на него обидеться. — Меня зовут Ясенем или Биле Исинг. — Бели Брендис, — отозвался фомор, — ещё Хёль. — Красивые имена, — ответил Ойсин. Ему правда понравились, нежные, солнечные, будто печальные немного. И созвучные с его собственным. Лето и Весна в один голос говорили, что от фоморов несёт смертью и разложением, но от Хёля тянуло скорее увяданием, угасанием холодного пепельно-белого солнца. — Что ты делаешь здесь, фоморский принц? — Я… — Он оборвал сам себя, нахмурился, — это мой вопрос. — Нет-нет. — Ойсин важно поднял палец и покачал головой, рассыпая золотой звон украшений. — Ты не можешь спросить: «Что здесь делает фоморовский принц?», потому что я, очевидно, не он. То есть не ты. Твой вопрос: «Что ты здесь забыл?» И я на него ответил. Но тебе почему-то всё равно хочется, чтобы я ушёл. Мне тоже, честно говоря, хочется, чтобы я ушёл. Но видишь ли, здесь есть что-то важное мне, поэтому я не отступлюсь так просто. Если уж ты так сильно хочешь выпроводить меня, ты мог бы помочь мне это найти. Точно! Это ведь твоё место, тогда ты точно знаешь, что здесь есть. Всё значительно упроститься. Теперь Хёль потёр переносицу. — Фейская болтовня. «Ох, бедняга, — мысленно пожалел его Ойсин, — если это для него тяжело, от Бельтайна того и гляди голова взорвётся». Потому что более болтливых фэйри сам Ойсин не встречал. Да и не хотел бы встретить. — Я не буду помогать врагу, — спокойно ответил Хёль, и Ойсин поджал губы. Придётся самому искать! — Мы не враги. Я не был на войне. Ты тоже, — в этом Ойсин был уверен. Хёль точно был старше него, может, как Боярышник, августовский принц, обгонял Ойсина на несколько столетий, но не настолько, чтобы видеть войну на заре времён. Тогда ощущался бы иначе. — Такая вражда распространяется на детей и внуков. Наша вражда естественна. «Вот же упёртый!» — раздражённо подумал Ойсин, прищёлкивая копытами. Чуть снова не переместился из-за этого. Но у него было что на это ответить. — Мой род идёт от Луга, а Луг сны Киана и Этайн, которая приходится дочерью Балору. То есть, выходит, во мне тоже немного фоморской энергии. В таком случае ты мог бы очень естественно помочь моей фоморской части, а потом моя туатская часть не менее естественно уберётся отсюда. — Балор отец моему отцу, а Луг убил Балора на войне, — ответил Хёль. — О! — Ойсин ударил кулаком о ладонь. — Вот откуда у тебя такой глаз. Но это же значит, что мы приходимся друг другу роднёй, поэтому ты точно должен мне помочь. — Ты пропустил мимо ушей часть про убийство? — это было не упрёком, а усталым, обречённым даже уточнением. — Иногда я не слушаю то, что мне не нравится, — почти всегда на самом деле. — Откуда начинать поиски? — Летний дом. — Хёль помассировал виски под повязкой. — Меня предупреждали, что это тяжело, но чтобы настолько… — Ойсин помолчал, переминаясь с ноги на ногу, давая ему время смириться. — У тебя есть хоть какое-то понимание о том, что ты потерял? Ойсин активно закивал. Хёль прикрыл глаз ладонью. От воодушевления рога засветились ещё больше. Наверное, не все форморы были такими милыми и любезными, как Хёль, но как же Ойсину повезло встретить именно такого. — Сейчас, мне нужно сконцентрироваться. Хёль на это махнул рукой, мол, располагайся, делай, что хочешь. Он определённо нравился Ойсину. Очень быстро проходил стадии принятия. Надо бы предложить ему дружить. Может, удастся положить конец этой многовековой вражде, вдруг таких же милых фоморов много развелось. Но пока думать стоило не об этом, а о том, что он забыл. Или для начала почему он это забыл. Он начал раскладывать свои ощущения, отделять одно от другого, словно спутавшиеся волосы, расплетать колтуны. Магия, что пропитывала здесь всё, пускала корни в Дару и в самого Ойсина, оплетала их мысли ядовитыми лозами. Туманила разум, точно как когда дымом от осеннего костра надышишься, напьёшься пряного вина и проснёшься с головой неподъёмно тяжёлой. Костры и пряное вино. Туманы. Палая листва. Дурманящие песни. Ойсин неверяще уставился себе под ноги. Что-то у него внутри щёлкнуло, точно замок. И начало открываться со скрипом. Он вспомнил тепло чужих рук и звучание голоса. Вспомнил звон смеха и соль слёз. Он понял, кого она всё время искала и почему не могла рассказать. Понял, кого она нашла. Но кто она? Щегол бы никогда не поступил с Ойсином так, не заставил бы забыть. Но если кто-то украл силу Щегла и его самого. Ойсин поднял взгляд на Хёля. — Ты не хозяин этого места, лишь защитник, — проговорил Ойсин севшим голосом, — а мне нужен он. Мне нужен этот человек, который посмел украсть у меня память и брата. Хёль стиснул пальцы. Вздохнул. — Мне жаль, — ответил он своим печальным, выжженным до пепла голосом, — но я пообещал защищать его. «Плохое это обещание», — только и успел подумать Ойсин. Сказать не успел ничего, потому что Хёль всё же посмотрел на него, распахнув единственный глаз. И был он огненным и алым, как горящие, кровоточащие небеса, раскалывающиеся прямо над миром и роняющие лаву дождём на землю. Ойсин полностью утонул в этом взгляде, что жёг сильнее железа, что вскрыл его от рёбер до позвоночника, обратив всё тело его горящей, кровоточащей раной.

***

Сильвиана проснулась уже на ногах. Поднялась она так резко, что инерция едва не опрокинула её на пол. Что-то заставило тело подскочить раньше, чем разум до конца осмыслил, что именно. Она кое-как удержалась на ногах и огляделась. Ей снилось, что всё пространство вокруг сильно тряхнуло. Может, не снилось. За окном, впрочем, было привычно серо и собирался очередной дождь. Глянув на кровать, Сколь она там не увидела. Девушка так тихо ушла, что волчий слух не отреагировал, или же Сильвиана спала так крепко? Хотя Сколь умела перемещаться между тенями. Растарев лицо, Сильвиана, пусть и ощущала себя отвратительно вялой, решила найти Сколь, чтобы убедиться, что девушка чувствует себя нормально. Наверняка Гулльвейг дёрнула её. Что ж. Настроение у Сильвианы было отвратительное, как раз самое оно для ругани с ведьмой! Честно говоря, чем чаще Сильвиана с ней сталкивалась, тем яснее понимала, почему Хейт таким злющим вырос. У неё присутствие Гулльвейг тоже вызывало слабо контролируемое желание отгрызть ей лицо. Но стоило только оказаться на улице, как Сильвиана потеряла часть своего запала. Она не слишком заблуждалась насчёт родственных чувств Александру и не думала, что он держит её рядом из большой любви. Ему нужен был её нюх, её навыки, умение выследить кого угодно, имея лишь малейшую зацепку. Он мечтал вырастить из её сына ещё лучшего поисковика, более послушного и быстроногого, так бы и случилось, если бы она не обменяла покорность на относительную свободу для него. И кроме всего прочего, Сильвиана умела чувствовать опасность. А пространство приюта сейчас было ей пропитано. Так ты едва ощущаешь запах гари в своей квартире, но, выглянув в коридор, понимаешь, что пожар бушует на несколько этажей ниже, отрезая тебя от спасения. Сильвиана огляделась, пытаясь определить источник «огня». Но наткнулась лишь на Солара, который так спешил в общежитие, что не заметил её. Ударившись о её плечо, Солар чуть не упал, но Сильвиана подхватила его и поставила ровно. — У нас проблемы? — спросила она, мысленно отмечая, что проблемы для приюта необязательно значат проблемы для неё. — Кто-то украл один из артефактов, удерживающих нас в балансе между реальностями, — протараторил Солар, когда он нервничал, начал говорить так быстро, что Сильвиана едва успевала улавливать смысл. — Мне нужен новый, но его ещё придётся калибровать. — Мы, эм, падаем? Тонем? — Мы окончательно воплотимся где-то. — Солар попытался выкрутиться из её рук, но Сильвиана удержала его. — Подожди. Но это же неплохо. Если мы окажемся в реальности, мы… — Я не знаю, в какой реальности мы окажемся. — Солар с неожиданной силой сбросил её руки. — Может, в человеческом мире, может, на Границе или Той стороне. А может, в мире фоморов. Хочешь узнать, умрём мы от этого мгновенно или с небольшой задержкой? О боги. Она не хотела, определённо не хотела знать, что подобное перемещение сделает с Щеглом. Сильвиана собиралась спросить, может ли чем-то помочь, но новое ощущение толкнуло её в грудь, заставило снова начать озираться. Ей показалось, что наступило лето, что унылый и серый мир этот окрасился вдруг светом и зеленью, солнечным золотом. Сделал первый с момента своего создания вдох, наполненный жизнью. Больше всего Сильвиана боялась обмануться, потому что он не мог прийти за ней. Ойсин забыл её. Всё, что с ней связано. И всё же она узнала бы звон украшений в его рогах из тысячи других, как и звук его шагов, ритм его дыхания, тепло его лета. Слепо и инстинктивно она потянулась туда, откуда почувствовала его присутствие. Только потому что всё её сознание было поглощено этим моментом, Сильвиана ощутила опасность слишком поздно. Опасность легла ей на спину тяжестью чужой руки. Опасность сказал ей: «Спи». И Сильвиана уснула.

***

Роз допускал, что некое странное притяжение между ним и красивыми интересными или просто дорогими вещами существует. Он называл это хорошим вкусом. В конец концов, только существо с истинно утончённым вкусом могло выбрать принца фэйри в качестве своего… Роз не смог произнести это даже мысленно, зато сумел красочно проклясть себя за это. Нечто внутри него будто стопорилось, как в моменты, когда у тебя немеет язык и выговорить хоть слово становится невозможно. С этим нужно было что-то сделать, потому что Роз обязан был сказать Щеглу, что он его очень сильно… Он с досады пнул камень, а потом ускорил шаг, не желая попасть под начинающийся дождь. Сильнее сжал в кармане украденный артефакт. Так вот. Возвращаясь к напряжению между ним и интересными вещами. Кристалл, стабилизирующий их в пространстве, так же, как и накопитель, украденный из-под носа у Всполох, был интересной вещью. Роз не собирался его красть. Он убил некоторое количество времени, чтобы чтобы вычислить их расположение по магическим вибрациям, надеялся, что сможет если не сразу разгадать уязвимость формулы, то хотя бы зарисовать её. Но она оказалась слишком сложной. Многоуровневой. И все грани кристаллов так заманчиво переливались магией… В общем, Роз не удержался. Но он не думал, что, вытащив один, что-то нарушит. А потом не понял, как правильно вставить обратно, и решил убраться поскорее. Зато теперь у него будет больше времени, чтобы изучить ту магию, что отрезала приют от остального мира. К несчастью, это не единственная проблема. Над ними он собирался подумать, забравшись обратно в кровать к тёплому сонному Щеглу. Тот даже не проснулся, когда он уходил. И пусть его руки Роз снимал с себя с осторожностью сапёра, сон у него обычно чуткий. Теперь же всё чаще глубокий и долгий. И это заставляло думать над проблемами активнее. Даже если открыть проход в барьере приюта, оставалась цепь. Роз подумал: если заставить её привязаться к кристаллу с пространственной координатой, как к части приюта? Могло сработать, если бы цепь всегда подчинялась Розу, а не решала сама время от времени, к чему ей стоит прицепиться. Но даже если выбраться наружу, Председатель говорил: стоит показаться там, как тот, кто забрал большую часть магии Щегла и его голос, тут же явится за ним. И он силён. Даже Председатель сказал, что не справится с ним. Как ему противостоять? Безопаснее остаться в приюте. Нет. Роз продолжал брести, разглядывая белёсую траву. Всё вокруг будто умирало, и Щеглу оставаться здесь — всё равно что растягивать агонию. Просить защиты у фэйри? Они тут же убьют Щегла, когда поймут, что он лишился сил. Отправиться в Сибирь? Местные духи укроют их, но справятся ли с неким охотником? А если Этерно будет искать Роза? Нужно остаться. Нет. Роз раздражённо потёр виски. Сибирь казалась хорошим вариантом. Возможно, потому что он очень хотел домой. Нельзя поддаваться таким детским чувствам, нужно остат… Роз сконцентрировался на мыслях о Сибири. Туда Щегла отпустили. Да и, если подумать, Ирландия не была так уж опасна, на нём же заклинание, которое не даст фэйри его узнать. И тому, кто за ним охотится, выходит, тоже? Роз остановился на этой мысли. Буквально замер, сбившись с шага, потому что идти и думать одновременно вдруг стало невероятно тяжело. Заклинание, не дающее никому его узнать, наложил Председатель, чтобы обезопасить Щегла от охотника и собственной семьи, к которой он так рвался. Прямо в объятья смерти, не веря, что они могут избавиться от него, чтобы создать себе нового Октябрьского принца. Так наивно. Столь легковерны существам, как Щегол, стоит сидеть взаперти в безопасности. Но Щегол не был навиным. Один раз он, пожалуй, правда доверился не тому, но даже с Розом… Щегол будто видел его лучшие стороны яснее, чем он сам. «Я ничего не смогу ему противопоставить», — говорил Председатель. Тогда как получилось наложить такие чары, что защищали от него? Очевидно, это просто другой тип магии. Нет. Боль сдавила виски, мысли сделались тяжёлым, как камни. Но так не работало. Ты либо можешь победить кого-то, либо нет. Хоть боевой магией, хоть зачарованием. Зачарование. Это магия, украденная у Щегла. Она же разъедает Розу голову. Потому что охотник уже когда-то настиг его, заколдовал, но не убил ни его, ни Щегла. Просто повезло. Нет. Это уж совсем глупость. Мысли будто выстилали его череп изнутри раскалёнными железными пластинами. Захотелось лечь и прижаться к земле головой, потому что казалось, что шея вот-вот сломается под её весом. Как Председатель мог зачаровать того, кто украл магию зачарования? Мог обыграть его в его же игре, но не победить и пленить или убить? С чего вдруг? «Его магию забрал тот, кому Щегол доверял и делал это напрасно», — сказал Председатель. Во рту явно ощущался железный привкус. Расплавленный металл мыслей потёк по горлу. Розу казалось, что голова вот-вот треснет. «Мы были друзьями», — говорил он. Человек, с которым Роз никогда не спорил, что для него странно. Щегол не зря отметил это. Намекал, как мог. Человек, на которого Щегол смотрел с кипящей злостью. Человек, который говорил Розу, чтобы он не переходил в своих отношениях с Щеглом границ, не поддавался греху, и Роз соглашался, хотя все его желания буквально кричали об обратном. Что-то оглушительно громко хрустнуло. Роз подумал, что это был его череп, потому что боль на несколько мгновений заставила его ослепнуть. Когда же зрение вернулось, он понял, что лежит на траве, наконец-то прижимая к чему-то свою неподъёмную голову. И утыкается взглядом в ботинки. Очень знакомые. Отполированный настолько, что он видел в них своё весьма жалкое отражение. Подняв взгляд, Роз встретился с тёмными глазами Председателя. С холодным взором охотника. И тут же осознал, что выкручиваться бесполезно, Председатель понял, что Роз разгадал его ложь. Сбросил с себя её оковы, но не всю его власть. Потому он заговорил, украденным, наполненным магией голосом: — Отдаю должное, не думал, что у тебя получится. Из тебя бы правда вышел очень достойный союзник. И выйдет. Поднимайся, Русалий, у меня есть для тебя работа. Роз хотел посоветовать ему пойти и сдохнуть где-нибудь, желательно, в муках. Но не смог произнести ни слова. Магия, наполненная пряным ароматом осенней ночи, такая похожая и непохожая на ту, что использовал Щегол, надвинулась на него штормовой волной. И разбила о скалы.

***

Ионел знал, что он хочет сделать. Как только Ива и Дуан исчезли, он хотел ринуться за ними. Вот так без плана, без подготовки, потому что на них не было времени. Его хватило лишь на то, чтобы осмыслить: это не призыв, не насильственная телепортация, потому что нельзя забрать кого-то из Дома без дозволения Хозяев. Кто-то подчинил их разумы, заставив переместиться по собственной воле. По внушённой им собственной воле. Кто бы это ни сделал, он очень опасен. След от перемещения стремительно таял, проход сужался, как если бы Иву и Дуана спрятали в шкатулку, а теперь захлопывали крышку. Ионел даже не был уверен, что им не прищемит пальцы, если они попробуют сунуться. Но он должен был. Потому что они с Ивой на минуточку друзья. Даже на десяток. Лет. Но он был не только другом Ивы, он ещё другом Раду и парнем Дару. Хозяином Дома. И понимал, какие последствия влекут за собой необдуманные поступки. Магия Раду подхватила края едва ощутимой прорехи в пространстве, оставленной перемещением, не позволил им сжиматься. — Долго я так не подержу, — ответил Раду на ещё незаданный вопрос. — Там какое-то странное пространство, оно отторгает магию. И защита очень серьёзная. — Мы должны пойти за ними и вернуть. — Дару ринулся в эту прореху так быстро, что Ионел едва успел его перехватить. И куда делся его робкий оленёнок, а? — А если это опасно? Ты себе подумал? — спросил Ионел, заглядывая Дару в глаза, распахнутые не от испуга, а от удивления, но в то же время решительные. — Я туда и обратно, — пообещал он, — схвачу их и прыгну назад. — Если тебя самого не схватят. — Ионел не верил, что это ему приходится выступать голосом разума. — Как в Ирландии. Там он тоже просто безрассудно переместились в логово злодейки, понадеявшись на свои силы, и портал привёл их прямиком в клетку, из которой невозможно было выбраться. Именно его опрометчивое решение могло стоить им всем жизни. — Но мы же не можем просто бросить их. — Дару нахмурился, и если бы это было в силах Ионела, он бы стёр это выражение с его лица. Исправил бы всё одним движением руки. Но он мог лишь сжать его руку сильнее. — Я не могу так рискнуть. Не тобой. Дару поджал губы. Ионел знал, что он-то собой рисковать умеет и любит, но что ж, придётся поставить себя на его место. Сам Дару его одного точно бы никуда не отпустил. Ионел бы себя тоже одного не отпускал и не оставлял, их с Дару теперь только железным ножом разрезать, иначе уже и не отделить друг от друга. — Мы попросим помощи у Этерно и Благого двора. У обоих договоров сразу. Раду, ты можешь понять, куда их переместило? — Не совсем, — ответил он, опустив привычное ворчание в духе «знал бы, сказал уже». — Думаю, могу воссоздать траекторию, но, скорее всего, пройдя по ней, уткнёмся в барьер. Но это уже что-то. «Любой след — всё равно след», — решил Ионел, даже если там нечто перемещающееся вроде их Дома, его можно будет отследить с такой талантливой ищейкой, как Дару. — Тогда я отпускаю. — Не дожидаясь хоть какой-то реакции от них, Раду сбросил магию, точно воду с рук стряхнул, отшатнулся зло шипя себе что-то под нос и тряся ладонями, как если бы обжёгся. По рукам его и правда начали расползаться алые пятна. — Раду, ты как? — Дару тут же переключил своё встревоженное внимание на него. — Тебе больно? Помощь нужа? — Нет, — отмахнулся он, продолжая трясти ладонями. — Мелочь. Но я запомню. В злопамятности Раду Ионел никогда не сомневался. Верил в неё почти так же сильно, как в собственную. — Скажи мне, что это тоже твоя магия, — попросил его Ионел, прекрасно понимая, что нет. Ведь стоило ему отвлечься всего на секунду, как расщелина начала шириться без всякого их участия и из неё повалил удушливый серый дым. Ионел потоком ветра попытался затолкать это, чем бы оно ни было, назад, но ничего не выходило. — Скажи мне, — в тон ему, так же на грани паники, отозвался Раду, не менее безуспешно пробуя сделать хоть что-то, — что в Дом нельзя проникнуть таким образом, потому что это определённо лезет сюда. — Нельзя. Скорее всего. Не знаю. Надеюсь, что нет, — судорожно выпалил Ионел, пытаясь избавиться от дыма. Но он разрастался, занимал всё больше пространства, приобретал очертания. Уродливая когтистая рука потянулась к нему, но раньше, чем Ионел успел отпрянуть, что-то сверкнуло. Точно яркий луч солнца попал в глаза. И рука отдёрнулась, втянула когти и втянулась в расщелину. — Тебя не задело? — Дару с тревогой посмотрел на него, Ионел качнул головой в ответ. Успела ли Ива разблокировать ему какие-то новые способности? И всё же их не хватило, чтобы загнать весь дым обратно. Он же уверенно начинал набирать тревожный грязно-фиолетовый цвет, пахнуть гарью и копотью. Уплотняться, становясь когтистыми руками и клыкастыми пастями. Раду тоже рассёк темноту вспышкой света, быстро сообразив, что работает. Ионел попробовал воздействовать огнём, пытаясь не спалить собственный дом. Дым отступал, отползал к расщелине, а потом, набирая силу, продолжал сочиться обратно, словно кровь из открытой раны. — Я попробую переместить Дом, может, тогда оно исчезнет. — Ионел не был в этом уверен, но всё же расщелина — это инородная часть, а то, что не принадлежит Дому, должно быть привязано не к нему, а к той точке в пространстве, где они находятся. Они оставят за собой непонятную дрянь, но это уже будет проблема Этерно, а не только их. Он перекинул Дом на несколько километров севернее. Точнее, он попробовал это сделать. Всё пространство вокруг тряхнуло, мебель закачалась, как при землетрясении, стены и пол захрустели, словно пытались проломиться. Голова закружилась, и Ионел бы упал, если бы Дару не схватил его, осторожно оседая вместе с ним. Они оба попытались выровнять Дом, но их общих усилий не хватило. Расщелина вдруг расползлась во все стороны, раскрылась огромной волчьей пастью и проглотила их. На несколько мгновений воцарилась абсолютная темнота, потом через окна всё же пробился слабый свет. В стёкла забарабанил дождь, оставляя серые разводы. Ионел неуверенно поднялся, потянув Дару за собой. Он понятия не имел, где они оказались, но это место точно ему не нравилось. Дом больше не трясло, расщелина закрылась, и дым оставил лишь горький привкус во рту и першение в горле. И всё же дышалось тут тяжело. На Ионела нахлынуло гадкое клаустрофобное чувство, словно его маленький игрушечный домик кто-то сдавил в огромных руках. — Многоуважаемые Хозяева Дома, — этот голос разнёсся по коридорам, заполняя их собой. Он точно шёл снаружи, но всё внутри Ионела заледенело так, словно он уже успел пробраться ему под кожу. — Простите за столь грубое приглашение, но мне было необходимо привести вас в мою скромную обитель. У меня для вас есть крайне выгодное деловое предложение. И я не отпущу вас, пока вы меня не выслушаете, — сказал голос. Голос, который Ионел не забыл бы, даже если бы захотел. Голос, который иногда снился ему в кошмарах. Голос человека, разрушившего его семью.