Фиолетовый флёр

Щуплое тело бледнело в зеркале. Он скрёб ногтями высохшее лицо и тёр впалые глаза. С каждым днём отражение всё сильнее ужасало Комаэду. Сборы прошли тяжело. На сердце суетились сомнения, незримые когти впивались в шею. Кокичи, должно быть, издевается над ним. Использует как мишень для насмешек. Как локальный повод посмеяться в тесной компании. Не может быть такого, что Ому всерьёз интересует кто-то, кто выглядит так. От этих мыслей на душе совсем не легче. — Лови! — точно в лоб прилетела смолистая еловая шишка. — Кокичи... — юноша сморщил нос от резкого хвойного запаха и многозначительно потёр переносицу. — «Лови» обычно говорят до броска, а не после. — Да, — кивнул он, — обычно так говорят. Но в чём тогда неожиданность? — Ку-ку. — Ловко подметила кукушка, наблюдавшая за развернувшимся представлением сверху. — Когда ты последний раз был в лесу? — Прости? — Так слуховой аппарат всё же актуален? Когда, говорю, в лесу был, рогатый? — Разве я-... Ох. Давненько это было...— Вдумчивая пауза. — Кажется, моя матушка ещё была жива. — Ясно. — Высокой эмпатией Ома не хвастался. И к чему только был вопрос, если ответ не вызвал никакой реакции? — Не думал, что здесь так пусто... — Вырастет капуста. Нагито непонимающе замолчал — лишними вопросами он боялся показаться глупее, чем есть. Парень вернулся к предыдущей теме: — Помню, у нас в те времена имелся богатый участок. И красивый сад... Там был маленький колодец с резной ручкой, а ещё там росли яблоки и груши... — Яблуши. — Кокичи быстро догадался, что его искромётный юмор не поняли, так что, закатив глаза, продолжил: — Яблуши у вас не росли? «Яблуша здесь только один...» — деликатно смолчал Комаэда. Эта колкость совершенно не в его духе... Похоже, от компании, в которой проводишь время, зависит гораздо большее, чем Нагито предполагал. Жуть, честно говоря. Скоро на диалекте идиотов говорить начнёт. Может быть, он уже... — Говоришь, узнал обо мне от своей девушки? — Ибуки моя подруга! — спешно поправил Комаэда. — Подруга? — переспрашивает Ома. — А в прошлый раз ты назвал её иначе... — Нет, — тихо, но уверенно возразил Нагито. — Опять ты меня обманываешь. По правде сказать, в такие моменты Комаэда терпеть не мог Кокичи. Что ему ни говори — везде-то ты себя переврёшь! Это его маленькое развлечение. Возможно, более раздражающее, чем следовало бы. В обмане вообще мало приятного. В любом. Тем более если это попытка выставить обманщиком тебя самого. — Если честно, твои игры немного- — М-да уж... Разговор у нас с тобой не клеится, — Ома отвернулся и заглох. Вероятно, огорчился. Разочаровался. У Нагито просто талант настраивать людей против себя. Он даже позволяет себе короткую усмешку. Как предсказуемо. Комаэда с каким-то первобытным удовольствием вглядывался во вздымающиеся к небесам мшистые мачты сосен. Грубые и суровые, одетые в деревянную кольчугу, они напоминали целое войско замурованных в коре солдат. Вдалеке, совсем вдалеке рычала стремнина, круто спускаясь вдоль оврага. Над головой светилось яркое жёлтое небо. Лес был древний, густой. В таком легко заблудиться. — Кокичи, — вкрадчивым полушёпотом начинает он, будто на ночёвку отпрашивается, — ты же взял с собой компас? — Компас? — усмехается парень, увлечённо пиная явно приглянувшийся ему камушек. — Кто в наши дни пользуется компасом? — А кто до сих пор читает стишки наших бабушек? — тут-то Комаэда вспомнил недавний — есть шанс, что правдивый — рассказ о детстве Кокичи, в том числе и о его весьма немолодых опекунах, что взяли на себя воспитание мелкого настырного лягушонка. — Точно. Извини. Опять провал. Тишина. По писку комара можно определить траекторию его полёта. — Человеческий фактор, — начал, наконец, Ома, отмахнувшись от назойливой мошки. — Кругом объедки и металлолом — нынче в лес ходят, как на помойку. Оказывается, встречаются люди похуже насекомых. Нагито, по правде говоря, не ожидал, что Кокичи так заинтересован в сохранности лесов. По Оме, надо признать, вообще много чего не скажешь. И ведь правда, то и дело под кустами, а то и прямо на вытоптанной тропке, валялись алюминиевые банки, рыбьим блеском блестели осколки; реже встречались пакеты и зажигалки. — Увы, не все homo на самом деле sapiens. Кокичи лучезарно рассмеялся: — От души. Хвалю, — и, встав на носочки, потрепал Нагито по выцветшим волосам. Комаэда зажмурился, как это делают собаки в жаркий день, и шумно выдохнул через нос. — Этот лес – находка. Тут нет квадратных кустов и плоских деревьев. Зато, — Ома намеренно замолчал секунд на десять, дав Нагито шанс услышать то, на что он прежде не обратил внимания. — Слышишь? — Слышу! Надо же, как они стрекочут... — сверчки с гордостью затрепетали в траве. — Стало быть, здесь хорошая экология. — Бинго. Боюсь, правда, что люди с толстыми кошельками — и ещё более толстыми подбородками — быстро разрешат и этот вопрос, — Кокичи дождался, пока Комаэда понимающе хохотнёт, и продолжил: — Видишь, какие высокие здесь деревья? И никто их не охраняет. Руби – не хочу. — Бедные животные... — Нагито замер на мгновение, подбирая слова. — Подозреваю, ты много времени проводишь в этом лесу? — Угадал. — Прячешься от софитов? — саркастически улыбнулся Комаэда. Кокичи, однако, его насмешливости не разделил: — Ты гораздо ближе к истине, чем тебе кажется, Нагито. Они остановились. Комаэда, с минуту посомневавшись, положил руку ему на плечо. — ...Это нелегко, я понимаю. — Сдурел? — При всём уважении, — упрямился он. — Сейчас не время для полемики. Попробуй хоть иногда не спорить, когда тебя пытаются поддержать. — Фью-ю... Я смотрю, голова тебе дана, чтобы есть. — Ты умрёшь, если до конца дослушаешь? — порхающие между ними искры только взбеленили Нагито сильнее. Его руку почти брезгливо стряхнули с плеча. — Столько раз тебе повторяю, — парировал Ома, — а ты ни в зуб ногой. — Ты прав, — через силу согласился Комаэда, — может, я и правда плохо тебя знаю. И поэтому стремлюсь узнать, а ты меня обрываешь. — Не ври. — В голосе Кокичи слышится звон металла. Удар молотка по наковальне. — Твой мотив гораздо проще. — А ты, как обычно, всезнайка... — его слова остаются неуслышанными. В который раз. Ома плюёт ему в лицо с высокой колокольни. Выбивает опору из-под ног. Сжигает мост. Забивает гвоздями единственный ввыход. И всё это он делает руками Комаэды. — Просвети же меня, прошу. — О, это очень просто, — тянет Кокичи почти нараспев. — Может, откроешь правду сам? — Нет уж, — невозмутимо мотает головой Нагито, будто от его ответа что-то зависит. — Ты пудришь мне мозги. Молчание. Перед Комаэдой захлопнулась дверь, вот только он не понял, куда она вела. Ома, должно быть, смеётся. Смеётся же. С каждой секундой заговорить становится всё труднее. Неловко. Поперёк горла встало что-то мелкое и колючее — прямо как сам Кокичи. — Сам Кокичи Ома, — начинает, наконец, Нагито, выдерживая зрительный контакт, — и обвиняет именно Нагито Комаэду, что он пудрит ему мозги. — Ты себя недооцениваешь. — Так ты видишь во мне манипулятора? Печально. Заискивать перед тобой не входило в мои планы. — А зачем тогда ты устраиваешь этот цирк? — глаза Кокичи пугающе пустые. Сколько в них ни смотри – так ничего и не разглядишь. Хоть глаз выколи... Наплевать, зачеркнули. Не самое уместное выражение в этой ситуации. — Ну? С чего это вдруг ты заделался моим личным психологом? Дорогой Нагито, перестань копаться в чужом белье. «Дорогой Нагито». Эти слова пляшут в тени здравого смысла и эхом вбиваются в сознание. Если кто-то и мог вместить в два ласковых слова весь объём сарказма и пассивной агрессии — так это Ома. — Не пойми превратно, — натужно сглатывает. Комаэда бродит по кругу. Есть в Кокичи что-то от рано поседевших воспитательниц, мажущих губы безвкусного цвета помадой. Глядя им в глаза, ощущаешь себя виноватым шкодником, и не важно, восемь тебе лет, восемнадцать, а то и восемьдесят. Притворяясь, чувствуешь, как позорно краснеют уши и кончик носа, выдавая тебя с головой. Нигде не скроешься от проницательных неморгающих глаз. — Я всего-навсего хочу быть полезным. — Что́ из этого ты считаешь пользой? — удар кнута. Замах ножа. Именно так ощущались эти слова. От ответа зависит всё. Нагито висит на краю обрыва. Ома стал импульсом. Обратился натянутой тетивой, готовой в любой момент распрямиться. Страха нет. Есть что-то вязкое и липкое на дне души. То, к чему не хочется прикасаться. Тем более ворошить. Может, это увидел в нём Кокичи? Что, интересно, представляет из себя сам Ома? Он был не из нашего мира. Он точно был послом из космоса, и, кажется, смеха ради пешком ходил по земле. Он пинал поганки и собирал с земли птичьи перья. Кокичи был бессмертием юности. Только его юность проявлялась не в нежности и сантиментах, а в силе, в дерзости, в быстроте... И в жестокости. В своей раздражительности Ома напоминал ревущий двигатель мотоцикла, диссонирующий с городской тишиной. А Нагито... Нагито был просто смертью. Выглядел подобающе. — Хочу разобраться, — Комаэда пытливо смотрит ему в глаза, как когда-то смотрел и сам Кокичи. Во взгляде Омы то ли что-то потухло, то ли, наоборот, родилось. Может, всё сразу. — Перефразирую: ты хочешь залезть мне в голову. Нагито, я просто диву даюсь! — Думаешь, я не могу? Кокичи помолчал. Пару секунд выжидающе посмотрел на Комаэду, но тот держался до злобы хорошо. Вытянулся по струнке и без строгости или нежности высматривал в Оме ответ. — Именно так я и думаю, — выплюнул Кокичи, сделав шаг. Нагито собрался уже пойти следом, но замер. Что, если это был немой отказ? Имеет ли он право идти дальше, или сейчас самое время, чтобы развернуться? А чего... Чего хочет сам Нагито? Когда рядом был Ома, думать о себе не приходилось. Почему так происходит? Неужели жалкая судьба Комаэды — служить шёлковым псом каждому, кто даст бесплотную надежду? Такую волнующую и едва ощутимую, быстро ускользающую. Это невыносимо. Такой правды он не ждал. Не хотел. — Чего встал? — обернулся Кокичи, пасмурно глядя на Нагито. — А не должен? Ома всплеснул руками, мол «Не беси!», и состроил оскомину. Комаэда отметил это как очко в свою пользу. — Иду, иду, — мягко кивнул Нагито, почти торопливо засеменив за Кокичи. — С головой ты всё-таки не в ладах, — прорычал Ома, ускоряя шаг. Комаэда натянуто улыбнулся и выгнул брови, будто не нашёл более подходящей реакции. Он правда рассердился или прикидывается? Кокичи, как опытный химик, отмерял допустимое количество эмоций, которое мог показать. Ома был лабиринтом — символом жизни и смерти одновременно. Был двуликой лесной ягодой, которая так соблазнительно краснеет на ветке, но может с лёгкостью уколоть тебя в желудок, и одному чёрту известно, сколько такая пытка будет продолжаться. Молодой убийца с лицом ангела — вот, кем видел его Нагито. А может, ангел с лицом молодого убийцы... Этот человек гораздо хуже, чем можно себе представить. Идти за ним не хочется, но Кокичи словно сжимает в пальцах незримую цепь — и натягивает её звенья, пока ты не потянешься за ним, как за кислородом. Делает он это специально или нет — ему превосходно удаётся. — Стой! — рявкнул Ома. Дёрнул цепь. Намотал на кулак. Комаэда застыл, ощутив, как что-то на этот раз материальное схватило его за локоть. Нагито непонимающе посмотрел сначала на спутника, затем — туда, куда был направлен его взор. Под ногами виднелся припорошённый листьями капкан. Эта опасность не ощущалась живой. В сложившихся обстоятельствах её и опасностью-то назвать язык не поворачивался. Всё равно, что нечаянно вступить в лужу. Ресницы, однако, дрогнули. Зрачки сузились. — В цаплю поиграть захотелось? — неприлично беззаботно хихикнул Ома, нарыв в опавшей листве толстую палку и сунув её в громко захлопнувшийся капкан. — Тю! Охотнички... Комаэда снова впал в затруднение: какую эмоцию подобрать? Он по-дурацки вздёрнул брови, оставив глаза спокойными, и стал похож на пьяницу, чем вызвал знакомый хохоток. — Не затрудняйся, — осклабился Кокичи. — Всё равно у тебя не получается. Забавно, но эта реплика подошла бы к любой попытке Нагито сделать что-то правильно. И правда, в начале их общения Комаэда постоянно напоминал себе, какой он гадостный мусор, к которому даже мухи брезгуют близко подлетать, а сейчас, кажется, начал забываться, что у Омы есть полное право относиться к Нагито подстать его реальной оболочке. Относиться, как к грязи. — Спасибо. — Мог бы и не говорить, — что такое? Опять Комаэда просчитался? Выбрал не ту интонацию? Слишком медленно поблагодарил? Слишком неискренне? — Мог бы, — лицо Нагито потеряло и без того тусклые краски. — Извини. В тишине Комаэда смог вернуться к изучению местности. Выяснилось, что шеренга деревьев заметно поредела, и они, кажется, шли теперь под углом. Кокичи так и не признался, куда его ведёт. Солнце спустилось достаточно низко, стухшие лучи едва просачивались сквозь кроны осин. Земля вздымалась кверху. Как высоко им придётся забраться? Нагито и не знал, что местность здесь такая холмистая. Облака стали ближе и гуще. Возникло необъяснимо глупое желание дотянуться до них рукой. Расщелина между Омой и Нагито сузилась до зазора, но даже его Комаэда не мог перешагнуть. До этого шагал всегда Кокичи — Нагито преимущественно стоял на месте, изредка отстраняясь. Так расстояние, разделяющее их, сократилось до нынешних размеров, но Ома стоял смирно и даже не планировал двигаться вперёд. Теперь он требовал инициативы от Комаэды. Спугнуть Кокичи гораздо проще, чем кажется. Ома, как уже известно, — бессмертие юности, а юность хрупка и ранима. Одно движение не в ту сторону, и мост, сотканный из бесчисленных встреч, развалится прямо под ногами. Юности ведь знакомы только два чувства: любовь и ненависть. Вот второго-то он и опасался. — Ещё долго? — вдруг спрашивает Нагито, будто стараясь вырваться из сжирающего потока мыслей. — Почти пришли. — Час назад ты сказал то же самое. — А не надо верить всему, что я говорю, — Кокичи улыбнулся, довольный, как кот, объевшийся сметаны. — Напрасно ты так гордишься этой своей чертой, — Комаэда отвечает ему такой же улыбкой и впервые за сутки чувствует себя расслабленным.

***

Покатый холм поддался им спустя двадцать минут. Ома сел у подошвы дородного дерева, Нагито — подле своего друга. Под ногами простирался немыслимый пейзаж. Нет, конечно, это не было ещё одним Чудом Света, но Комаэду очень обрадовал тот факт, что Кокичи когда-то обнаружил такую красоту. И, тем более, решил ею с кем-то поделиться. Да не просто с кем-то, а с Нагито! Вот уж несказанное благородие. — Ну вот, говорю же, зря ты разнылся. — Теперь я вижу... — Комаэда всё время разевал на что-то рот – сам не соображал, на что. Вечерние нити тумана стелились поверх травяной изумрудной насыпи. Красное зарево сияло на небосклоне. Пахло холодом и росой. Клевер щекотал оголённые щиколотки. Здесь было намного труднее дышать, чем там, внизу. Положение усугублял сидящий рядом Ома. Последний шаг... Как не промахнуться? Как не полететь кубарем с холма, прямо в объятия шипастых кустарников да молодых ёлок? Вдвоём они вскарабкались, кажется, не выше облаков, но точно выше самих себя. Кокичи теперь — не далёкая звезда, обжигающая сквозь километры, а скорее импозантный негодник, но всё такой же неприкасаемый. Рано. Не тот момент. Не тот уровень. Нагито не забыл свою обиду. Совсем наоборот — постоянно себе о ней напоминал, но смотреть на Ому с гневом не выходило. Комаэда ненавидел себя. За то, что слишком слаб, чтобы довериться ему. За то, что жалеет себя даже сейчас, когда одиночество не терзает сердце и не окунает в ледяной омут с головой. За то, что ему хочется так и остаться недвижно стоять над тесной пропастью между ними, лишь бы шаткая идиллия сохранилась ещё ненадолго. Лишь бы только всё разрушилось по итогу само, без его вины. Румяное тепло настигает его совсем близко. Слышится шорох. Вдох. Выдох. Слишком поздно. Они соприкоснулись носом к носу и дружно рассмеялись. — Кокичи! — даже темнота не скрыла, как порозовело его лицо. — Что-о? Разве я сделал что-то незаконное? В трусы к тебе залез? «Нет, глубже». — Не порть момент... — вслух отмахнулся Нагито, застенчиво потирая покрытую гусиной кожей шею. — Я его не порчу, — хмыкнул Ома, — а украшаю. — Бесспорно. Они снова засмеялись и вдруг синхронно привалились к дереву спиной, переплетая мизинцы. — Что это? — Это я у тебя должен спросить. Очевидно, слова давно стали лишним звуком. Навязанной привычкой. Тратой времени, наконец. Кокичи замолкал очень редко, пожалуй, настолько редко, что оставался вопрос — как он только просидел девять месяцев молча? И при этом Ома умудрялся не повторяться. Комаэда осмелился склониться и положить свою голову поверх головы Кокичи. Затёкшая шея ещё припомнит Нагито этот выпад, но сейчас так наплевать. Вдруг это и есть тот самый шаг? Комаэда слышит тихое дыхание, и точно знает, кому оно принадлежит. От этой мысли в кое-то веке тепло. Присутствие рядом людей не так уж плохо... Есть в этом своя правда. С ними можно поговорить. Понаблюдать за ними. Их, как оказалось, можно коснуться. Нагито считал Ому особенным. Кокичи был где угодно. Его было слишком, слишком много, и одновременно так не хватало, будто не было совсем. Казалось, останься ты здесь, на холме, проведи с Омой всю жизнь, и всё равно будет мало. Сплетённые пальцы согревали. Трепет кузнечиков успокаивал Нагито, а Кокичи — раздражал. На сиреневом небе начали выступать первые созвездия. Поднимать глаза было очень тяжело, но оторваться Комаэда не мог. Ни от всклокоченного затылка Кокичи, ни от изучения небосвода. Флёр спал, осталась только чистая гармония, сравнимая с великолепием Млечного Пути. И пускай это мгновение продлится вечность. Пускай Нагито будет окружён звёздами, одна из которых дышит. Ведь в космосе не бывает лишних звёзд, а в жизни — лишних людей.