No regrets \\\ Никаких сожалений

      — Тренируйся усерднее!       Хлесткий, оглушительный удар трости о человеческое тело оборвал фразу на взлете. Натаниэль лишь крепче стиснул зубы, до хруста в челюсти, и метнул в тренера взгляд, полный ледяной ярости. Тэцудзи в ответ сверлил племянника своими жуткими черными глазами, выжидая хотя бы случайный стон, но провинившийся юноша хранил мертвое молчание.       Матч против Троянцев обернулся изматывающей мясорубкой. На поле шла война не на жизнь, а на смерть. Но если выходцы из Калифорнии играли чисто, то Вороны привычно вбивали соперников в плексиглас, не брезгуя самыми грязными приемами. Впрочем, даже звериная жестокость едва спасла положение — жалкий разрыв в три очка, 11:8, ощущался не как победа, а как личное оскорбление для Хозяина. Расплата настигла всю команду, но этим четверым досталось вдвойне.       Натаниэль и Жан, уже получившие свою порцию «дисциплины», неподвижно застыли на коленях рядом с Кевином и Рико. Те, вжав головы в плечи, безропотно принимали кару. Тяжелое дерево взлетало и обрушивалось с глухим, костоломным звуком, раз за разом впиваясь в их спины. Парни боялись даже выдохнуть, стараясь не шевелиться, чтобы не спровоцировать новый виток гнева Тэцудзи. Казалось, время в спортзале застыло, превратившись в бесконечный цикл боли, пока старик наконец не опустил руку.       — Позорище, — выплюнул Тэцудзи, направляясь к выходу.       Ритмичный стук его лакированных ботинок чеканил тишину, словно обратный отсчет. Звук постепенно удалялся, пока окончательно не растворился в тени коридора.       Четверка разом выдохнула, словно у них был один объем легких на всех.       — Пиздец… — прохрипел Кевин, так и не найдя в себе сил подняться. Он тупо уставился на бок, где прямо на глазах наливался иссиня-черный, пульсирующий кровоподтек.       Рико лишь безмолвно кивнул, до белизны впиваясь зубами в нижнюю губу. Натаниэль тут же отвесил ему небрежный подзатыльник — короткий жест, возвращающий в реальность. Сам Веснински, выдрессированный в кровавой школе отцовского дома, нашел в себе силы подняться. Его воля была стальным стержнем, который не давал рассыпаться даже сейчас. Жан же остался на полу, баюкая покалеченную лодыжку и хмуро наблюдая за товарищами, лишнее движение сейчас казалось непозволительной роскошью.       Каждый вдох давался Натаниэлю с хрипом, прошивая грудную клетку раскаленными иглами. Он осторожно, почти невесомо прощупал ребра. Целы. «Тэцудзи знает меру, — промелькнуло в голове. — Старик не зайдёт так далеко.». На бледной коже уже распускались жуткие «цветы» гематом: багровые, иссиня-черные, маслянисто-фиолетовые. Нетронутыми оставались только лица — неприкосновенный фасад для папарацци, который запрещено портить под страхом смерти.       Кевин, подавив стон, оттолкнулся от холодной черной стены. Ссутулившись, он протянул руку Рико, и тот, вопреки своей обычной гордости, покорно принял помощь. В это время Натаниэль перехватил Жана, принимая основной вес его тела на себя, стараясь не тревожить травмированный сустав.       Изможденные, похожие на тени самих себя, они потащились в комнату Кевина и Рико — она была ближе всего, дойти бы хоть туда. Натаниэль предельно бережно опустил Жана на кровать Дэя и, не теряя ни секунды, выудил из тумбочки Рико знакомую аптечку.       На мгновение он замер, поймав на себе колючий, настороженный взгляд Мориямы. Воздух между ними натянулся струной. Веснински едва заметно качнул головой — беззвучное «всё в порядке, я возьму только мазь». Рико на секунду прикрыл глаза, сдаваясь, и перевел взгляд на Кевина, который замертво рухнул на соседнюю постель. Натаниэль ответил коротким кивком благодарности, заметив, как на бледных скулах Мориямы проступил едва уловимый лихорадочный румянец.       Он решил промолчать. Слова сейчас были лишними — они все были выжжены дотла, и тишина была единственным лекарством, которое они могли себе позволить.       Натаниэль скрылся в ванной, где стерильный свет ламп немилосердно резал глаза. Он методично выудил из аптечки бинты, заживляющие мази и ударную дозу обезболивающего, намеренно игнорируя ряды шприцев и подозрительных ампул — сегодня химия была лишней. Сгреб со стеклянной полки ватные диски и рулон бежевого тейпа. Вернувшись в комнату, он беззвучно поставил полупустой аптечку на тумбочку.       Первым делом он занялся лодыжкой Жана. Короткий осмотр принес облегчение: кость цела, лишь сильное растяжение. Натаниэль нанес слой охлаждающей мази, от которой по комнате поплыл резкий запах ментола, и плотно зафиксировал сустав эластичной лентой. Жан прерывисто зашипел, стискивая зубы, но тут же рассыпался в едва слышных, вымученных благодарностях.       Закончив, Натаниэль обессиленно сполз на холодный пол. Он прислонился ноющей спиной к черному каркасу кровати и откинул голову на матрас, прикрыв веки. В висках стучал тяжелый молот, боль эхом отдавалась в черепе, а горло саднило от невыносимой жажды, мучившей его еще с первых ударов трости.       — Тебе синяки обработать? — глухо спросил Рико. Он как раз заканчивал возиться со своей последней ссадиной, аккуратно разглаживая края пластыря.       Натаниэль приоткрыл один глаз и, после секундного колебания, коротко качнул головой. Морияма недовольно цокнул языком:       — Ты же сейчас здесь и отключишься, идиот.       Не дождавшись ответа, Рико переключился на Кевина. Тот тщетно пытался дотянуться до расцветающей гематомы на лопатке. Капитан выдавил мазь на пальцы и удивительно мягким, почти нежным жестом начал втирать ее в кожу Дэя.       — Я в душ, — бросил Натаниэль, пропуская мимо ушей ворчание Рико.       Кевин лишь вяло кивнул. Рико на мгновение замер, бросив на Веснински странный, потерянный взгляд, который тут же сменился привычной маской упрека. Натаниэль лишь безразлично пожал плечами. Краем глаза он заметил, что Жан уже провалился в тяжелый, болезненный сон.       Он заходит в ванную и тихо закрывает дверь. Натаниэль подошел к зеркалу и всмотрелся в свое отражение: мертвенно-бледная кожа и глубокие, иссиня-черные тени под глазами. Он чертовски, смертельно устал. Шло четвертое декабря. Всего три месяца с тех пор, как он официально стал Вороном, хотя казалось, что стены Эвермора впитывали его жизнь годами. Он был здесь с рождения, как и остальные, но официальный контракт сделал эту клетку окончательной.       «Преувеличение», — мысленно осек себя Натаниэль.       Память услужливо подкинула сухие факты: он в Гнезде с десяти — с тех пор, как миру открылась его правда, и отец скрепил кровавую сделку рукопожатием. Кевин здесь с восьми — сирота, чье будущее определила смерть матери. Жана родители продали в двенадцать, словно ненужную вещь. А Рико… Рико был здесь всегда. Второй сын, тень великого клана, живой отброс, которому милостиво позволили дышать и выплескивать ярость в экси.       Так было. До поры до времени.       Внезапная вспышка злости обожгла изнутри. Кулак Натаниэля рванулся к зеркалу, стремясь разбить это бледное, измученное лицо, но замер в сантиметре от стекла. Холодная поверхность обдала кожу сквозняком. Он вовремя вспомнил: это не его ванная. Здесь нельзя ничего крушить.       До их с Жаном комнаты было всего четыре шага, но это были шаги по стерильному аду. Все помещения в Эверморе были братьями-близнецами: те же давящие стены, та же безликая мебель, тот же выверенный до миллиметра порядок. Индивидуальность здесь выжигали каленым железом. «Коллективный разум. Единый механизм», — вбивал Тэцудзи под кожу вместе с ударами трости.       Натаниэль заставил себя выдохнуть, вытесняя липкие мысли. Сейчас — только выжить. Обработать раны и не провалиться в забытье прямо на кафеле. Спустя полчаса пришло горькое осознание: отказ от помощи Рико был глупостью. Мышцы протестовали против каждого движения, а попытка дотянуться до ушибов на лопатках превратилась в изощренную пытку. Даже просто плеснуть в лицо ледяной водой стоило колоссальных усилий, но он справился, смывая липкий пот и остатки страха.       Вернувшись в комнату, Натаниэль замер. Картина была почти сюрреалистичной для этого места: Жан и Кевин спали, тесно прижавшись друг к другу, ища во сне то тепло, которого были лишены наяву. Рико сидел на соседней кровати, неподвижный, как изваяние, уставившись в пустоту перед собой.       — Мне кажется, или он что-то подозревает? — Натаниэль опустился рядом с Мориямой, его шепот едва разрезал тишину.       — Я сам велел ему лечь с Жаном, — так же тихо отозвался Рико, даже не повернув головы. — Время за полночь.       Натаниэль мазнул взглядом по настенным часам и вскинул брови. Тэцудзи упивался их унижением целых два часа, превращая нравоучения в бесконечный сеанс по получению психотравм.       — Тренировка в шесть, — простонал Натаниэль, чувствуя, как шея перестает держать вес головы. Он бессильно уронил ее на плечо Рико. — Это ужасно.       Рико ответил невнятным, согласным мычанием и едва заметно склонил голову, соприкасаясь виском с его волосами.       — Спать? — Рико отодвинулся к самой стене, освобождая узкую полоску матраса.       — Спать, — выдохнул Натаниэль, устраиваясь на краю.

***

      Белые стены, плиточный пол, потолок и кушетка — абсолютно всё в помещении было белым и стерильным, словно операционная. В этом безжизненном пространстве особенно ярко выделялись каштановые волосы матери и его собственные рыжие, они будто кричали о живом, человеческом на фоне холодной безупречности.       Врач с лысой головой, который до этого тщательно осматривал Натаниэля и изучал анализы, теперь уставился в экран компьютера, сопоставляя полученную информацию. Его пальцы ритмично стучали по клавиатуре, создавая едва уловимый фоновый ритм.       Сидя на кушетке, Натаниэль задрал голову, чтобы посмотреть на лицо матери. Та с минуту сверлила испепеляющим взглядом стену напротив, словно пыталась прожечь в ней дыру. Затем её взгляд переместился на сына. Губы скривились, брови сошлись на переносице — редкая эмоция волнения промелькнула на лице женщины, но тут же скрылась за привычной маской безразличия.       Натаниэль протянул руку к ней. Ему было страшно. Перед приездом в частную клинику родители долго и громко ругались. Напоследок отец угрожающе бросил:       — Если вернёшься с омегой, я лично разделаюсь сначала с тобой, а потом с ним. И необязательно смерть будет считаться «разделыванием».       В свои девять лет Натаниэль не до конца понимал, какой вторичный пол «хороший», а какой «плохой». Но после слов отца он точно знал: вернуться домой с результатом «омега» — всё равно что подписать себе смертный приговор.       После короткого колебания женщина протянула руку. Натаниэль ухватился за мягкую, но ледяную ладонь, в которой не было ни капли тепла, только напряжение. Врач поправил очки, и уголки его губ невольно опустились, выдавая неодобрение.       В оглушительной тишине раздалось несколько щелчков мыши, затем заработал принтер. Он с тихим жужжанием втянул белый лист и выплюнул его обратно — теперь бумагу испещряли чёрные строчки, складывающиеся в слова и предложения, которые могли изменить всё.       Натаниэль покрепче сжал мамину руку, ссутулился и уставился в пол. Предчувствие ледяной змеёй скользило вдоль позвоночника, а чутье ещё ни разу его не подводило. Врач взял листок, встал с кресла и подошёл к женщине.       —Через пять месяцев ему исполнится десять, — начал он ровным тоном. — Однако его тело уже активно формируется. Уровень эстрогена и прогестерона в крови повышен. А если учитывать…       — Не тяни, — грубо перебила она.       — Вторичный пол Натаниэля — «омега».       Дрожь пробежала по телу мальчика, словно электрический разряд. Воздух будто сгустился, стал тяжёлым и колючим.       — Отцу ребёнка сами скажете или мне доложить? — спросил доктор, бросая строгий взгляд на побледневшую женщину.       — Сама, — коротко ответила Мэри.       — Не делайте глупостей, госпожа Мэри, — предостерег врач.       Она проигнорировала его слова и резко стянула ребёнка с кушетки, почти волоча его к выходу. Натаниэль только сейчас осознал, насколько сильно его душили эти белые стены и стерильный запах, смешанный с резкой вонью хлорки. Он почти бежал за мамой, которая широкими шагами направлялась к выходу.       У дверей их уже ждал чёрный LEXUS. Машина замерла у тротуара, словно хищник в засаде. Натаниэль моргнул — и вот он уже дома, в гостиной, перед отцом. Тот вальяжно сидел за столом и вёл разговор по телефону. Заметив их, он хищно улыбнулся, явно догадавшись о результате теста по осунувшемуся лицу Мэри. Разговор заканчивать не спешил       Натаниэль уставился в пол, стараясь дышать как можно тише, почти не дышать.       Через мгновение в комнате появились Лола с Ромеро. Женщина весело хохотала, расспрашивая ребёнка о вторичном поле, но получала лишь молчание в ответ. Лола попыталась схватить его рукой с длинными заострёнными ногтями, но Мэри резко шикнула на неё и отступила с сыном подальше. Взгляд серых глаз Мэри горел такой ненавистью, что, казалось, мог испепелить женщину на месте. Она еле сдерживалась, чтобы не броситься в драку, а Лола лишь наслаждалась этой игрой, готовая в любую секунду нанести удар.       — Вторичный пол.       Недовольный голос Натана резко переключает внимание женщин на него. Натаниэль вздрагивает, инстинктивно крепче сжимая ладонь матери. Напряжение в комнате сгущается, становится почти осязаемым — будто воздух наэлектризовался перед грозой.       — Омега, — выплёвывает Мэри, и в её голосе слышится горечь, смешанная с отчаянием. Натан усмехается — коротко, жёстко, — но тут же его губы кривятся в гримасе отвращения. Он явно раздосадован. Разозлён. Желваки ходят под кожей, выдавая бурю эмоций, которую он пытается сдержать.       — Что за бесполезное отродье ты родила? — цедит он сквозь зубы, сжимая и разжимая кулаки.       Но не успевает он добавить что‑то ещё более язвительное, как раздаётся резкий спасительный телефонный звонок, хоть и временный, перерыв в этой пытке. Натан хмурится, бросает взгляд на экран и, увидев имя звонящего, мгновенно меняется в лице. Вся его агрессия словно испаряется, уступая место почтению. Он поднимает трубку:       — Слушаю, мой Господин.       Шок отражается на лице Натаниэля — он чувствует, как кровь отхлынула от щёк. Услышать такое почтительное обращение из уст отца, который только что унижал их, кажется нереальным. Мальчик шумно сглатывает, пытаясь осмыслить происходящее.       На другом конце провода кто‑то говорит, и взгляд Натана невольно падает на сына.       — Омега, — коротко отвечает он собеседнику. Пауза. Затем его брови сдвигаются, но уже через мгновение на лице появляется хищная ухмылка. — Хорошо, мой Господин, я приведу его с собой на следующую встречу.       Разговор завершается. Натан кладёт телефон на стол и медленно поднимается со стула. В воздухе повисает тяжёлое напряжение и комната наполняется горьковатым феромоном морского бриза. Мэри больше не сдерживает свой запах: её гнев вырывается наружу, словно невидимая волна. Это лишь сильнее раззадоривает Натана, он делает шаг вперёд, наслаждаясь её беспомощностью.       — Зачем ему мой ребёнок? — настороженно спрашивает Мэри, в её голосе проскальзывает капля гнева. Вопрос тонет в звонком хохоте Лолы.       — Попробуем обеспечить Натаниэлю хорошую семейную жизнь, — отвечает Натан, неспешно приближаясь к жене. Его тон обманчиво мягок, но в глазах читается угроза. Мэри не шевелится, лишь взгляд её становится ещё более ледяным.       — Абрам, иди в комнату, — твёрдо приказывает Мэри, не отрывая взгляда от мужа.       Натаниэль смотрит на мать. Секунду он колеблется, пальцы судорожно сжимают её ладонь. Он не хочет оставлять её одну с этими людьми. Он знает, что когда мама отдаёт приказ, его нужно выполнять, но сейчас ему отчаянно хочется остаться. Поджав губы, он с болью в сердце отпускает её руку и быстро выходит из гостиной.       Перепрыгивая через две ступеньки, он взбегает по лестнице, врывается в свою комнату и бросается к кровати. Забравшись под одеяло, он закрывает уши ладонями, стараясь заглушить звуки, которые вот‑вот раздадутся внизу. В груди сжимается предчувствие и он точно знает: сейчас начнётся скандал.       Пронзающий звон будильника разорвал тишину комнаты, заставив Натаниэля резко подскочить на кровати. Очередной кошмар. Он выдохнул, провёл рукой по взмокшим волосам и лицу. Утро явно не задалось. Живот скрутило судорогой, ноги периодически немели. Отвратительное состояние: тело то знобило, то жар разливался по венам, будто вместо крови в жилах плескалась раскалённая лава.       Будильник поднял только троих из четверых, и с просони Рико сразу заметил, что Натаниэль не в лучшем состоянии. Морияма бросил взгляд на кривящегося от боли друга и протянул стакан воды с синей таблеткой. Натаниэль без раздумий принял лекарство, запив его большим глотком.       В этот момент из душа, слегка прихрамывая вышел Жан и тут же кивнул в сторону Кевина.       — Разбуди его, — просит его Рико, а сам направился в ванную.       — А почему не ты? — ехидно бросил Натаниэль, поймав на себе злой взгляд капитана. У него невольно вырвался смешок.       Жан проигнорировал перепалку и решительно толкнул кровать:       — Эй, Кев, вставай, поле ждёт тебя.       Натаниэль не сдержал усмешки. Но Дэй никак не отреагировал, продолжая спокойно спать отвернувшись к стене. Жан нахмурился, подошёл ближе и на этот раз тряхнул его за плечо:       — Давай подъем, или Хозяин повторно отхерачит тебя тростью.       Стоило Кевину услышать слова «Хозяин» и «трость» в одном предложении, как он подскочил, словно ошпаренный, и сел, растерянно оглядывая друзей.       — Что вы забыли в нашей комнате? — первым делом спросил он, стараясь не обращать внимания на их смешки.       — А где же «спасибо», Жан? — возмутился Моро, прищурившись и глядя на Дэя.       Кевин закатил глаза, но с явным сарказмом произнёс:       — Спасибо, Жан!       Жан удовлетворённо хмыкнул, а губы Кевина дрогнули в слабой улыбке.       — Тренировка действительно скоро, можем опоздать на завтрак, — заметил Натаниэль, бросив взгляд на циферблат настольных часов.       Услышав это, остальные обречённо застонали. В привычном для них бешеном темпе парни быстро собрались и направились в столовую.       Там уже сидели остальные члены команды. Они тихо перешёптывались, поглощая скудный завтрак. Сначала Натаниэль не мог понять, что за серо‑коричневая масса лежит в тарелках, так явно напоминающая корм для собак. Но когда они подошли к раздаточному окну, он разглядел: ржаные отруби с молоком. Желудок сжался и несмотря на голод, его чуть не вырвало. Возможно, если голод станет совсем невыносимым, он попробует выпросить что‑то более съедобное. Если они совсем оголодают.       Рико надел свою привычную непроницаемую маску, но она едва заметно дрогнула при виде еды. Он не произнёс ни слова недовольства: для Воронов он должен оставаться авторитетом, каким бы уставшим и измотанным ни был. Натаниэль этого не понимал — да и не стремился. Свою маску гордости и силы он потерял в первый же день здесь. А Жан и Кевин всегда служили примером для подражания благодаря отточенной игре. Более того, не каждый мог войти в состав Свиты Короля.       Отведённый лично им столик, как всегда, был свободен. Парни сели за него и приступили к «аппетитному» завтраку. Если остальные ели через силу, сохраняя бесстрастные лица, то Натаниэль открыто возмущался столь потрясающе отвратительной еды. С трудом он заставил себя проглотить порцию отрубей, затем на мгновение зажал рот рукой в страхе, что всё выйдет обратно. Будь его воля, он бы вообще не притронулся к этой пище. Но работать на пустой желудок невозможно, а плохая работа — это новые удары тростью. Парни синхронно встали, отнесли подносы с грязной посудой и вышли из столовой Воронов. Время неумолимо бежало вперёд и до тренировки оставалось двадцать минут на переодевание. С каждой минутой Натаниэлю становилось хуже. Таблетка помогла, но не до конца: щекочущее ощущение в животе нарастало, а вместе с ним по телу разливалась липкая волна страха. Он сглотнул, проведя кончиком языка по пересохшим губам, и только тогда заметил взгляд Рико. Тот уже несколько минут смотрел на него своими чёрными глазами. Поймав взгляд Натаниэля, Морияма бросил ему чёрную косметичку.       — Раны обработай, — громко говорит, приказывает Рико. Натаниэль благодарно кивает за помощь, за понимание, за спасение и направляется в туалет. Там он открывает сумку, набитую множеством таблеток.       В Гнезде такое строго запрещено, особенно для Натаниэля. Иногда Хозяин закрывает на это глаза, иногда заставляет терпеть побои. Но хуже всего — подниматься в Восточную башню для «разговора», который на деле всегда оборачивается промыванием мозгов. Поэтому они передают такие вещи скрытно, тайком, словно воры.       На дне косметички он находит нужные подавляющие таблетки. Норма — одна таблетка, которую он уже принял утром. В этот раз он глотает сразу две. Плевать на последствия. Если не подавить течку на ранней стадии, потом будет поздно. Он не может позволить беспамятству и безумию взять верх — иначе его немедленно изолируют в покоях Восточной башни.       Играться в экси ещё хочется.       Он запивает таблетки водой из‑под крана, вытирает капли с подбородка, убирает упаковку на дно косметички, закрывает её и выходит из уборной. Команда, за исключением одного человека, уже организованно покинула раздевалку. В пустом помещении остался только Жан — он терпеливо дожидался своего партнёра. Натаниэль измученно улыбнулся ему и подошёл к шкафчику с номером один. Открыв железную дверцу, он спрятал косметичку внутрь.       — Течка? — шёпотом спрашивает Жан.       — Начало, — так же тихо отвечает Натаниэль и получает ободряющее похлопывание по плечу.       — От тебя вовсе не пахнет, — замечает Жан, подавая Натаниэлю экипировку. Тот наспех надевает её.       — Блокаторы сильные, — бросает он напоследок, прежде чем они с Жаном выходят на поле.       Хозяин наблюдает за ними. Его недовольный взгляд задерживается на Веснински, но он молчит. Парни присоединяются к команде и начинают тренировку с выполнения лёгких — для Воронов — упражнений. Натаниэлю в его состоянии кажется, что даже эти движения настоящий ад. Проблема не в сложности, а в темпе: Вороны работают ритмично, чётко, без единой ошибки. Он старается не отставать, но резкая боль в животе то и дело мешает проявить силу и скорость в полной мере.       К середине тренировки он совсем запыхался. Тело стало невероятно тяжёлым и он уже не был уверен, что доживёт до конца. Казалось, ещё мгновение и ноги окончательно откажут, а он грузно рухнет на пол. Злость на себя и на проклятую течку давит так сильно, что голова начинает пульсировать. Он пропускает много мячей, но благодаря вратарю, который отбивает почти всё, разрыв в счёте остаётся небольшим. Жан надрывается, беря на себя основную нагрузку Натаниэля, но этого всё равно недостаточно.       — Веснински, Моро — ко мне! — холодный голос Хозяина сочится гневом.       Натаниэль знал: Хозяин недоволен его игрой. Он чувствовал на себе этот тяжёлый взгляд весь матч. И всё же приказ подойти стал последней каплей. В порыве ярости он с силой швыряет клюшку на поле, та ударяется о пол и трескается у основания рукояти. Жан вздрагивает от резкого звука. Подхватив сломанную клюшку, он следует за Натаниэлем.       Как только они оказываются рядом с Хозяином, по бедру Веснински незамедлительно прилетает удар тростью. От силы удара и накопившейся усталости парень валится на колени.       — Что психуешь? — интересуется Хозяин, хотя вопрос явно не требует ответа. — Играй нормально, и будет получаться, — приговаривает он, нанося второй удар — теперь по руке. — Мне плевать, какой у тебя вторичный пол. Ты обязан поспевать за остальными. Не можешь — я отправлю тебя выполнять «природный долг». Все только и ждут этого момента.       Боль в теле меркнет на фоне режущей боли в груди.       Напоминание о том, для чего именно он живёт, оседает в лёгких, словно ядовитый дым. Натаниэлю до ужаса противно, когда Тэцудзи говорит об этом, а тот прекрасно знает и потому делает это редко. Но когда случается, удар попадает точно в цель. Натаниэль поджимает губы, чувствуя, как острый взгляд Хозяина сверлит его опущенную голову. Он понимает: если даст хоть малейший повод убрать его с поля, если покажет слабость, если подтвердит стереотип о ничтожности омег в экси — Хозяин мигом выгонит его из команды.       — Я понял, — сквозь стиснутые зубы отвечает парень.       Его глаза, глубокие, как океан, наполнены решимостью, которая плещется в синеве радужек, бьётся неукротимой волной. Натаниэлю жизненно необходимо продержаться как можно дольше, хотя бы до тех пор, пока в голове не сложится окончательно разработанный план. Хозяин, уловив эту яростную уверенность, удовлетворённо кивает и отпускает его обратно на поле, но не без напоминания: два резких удара трости обрушиваются на Жане. Гребаная парная система.       Как только Натаниэль и Жан заняли свои позиции, игра возобновилась. После «ободряющей» речи Хозяина пыл к победе вспыхнул с новой силой, разгораясь, словно угли, в которые подул ветер. Кевин стремительно преодолевает расстояние, приближаясь к воротам команды Натаниэля, но лимит шагов исчерпан. На десятый шаг Дэй пасует через всё поле, отправляя мяч в дальнее от себя оргстекло. Мяч с глухим отскоком прилетает в сетку клюшки бегущего Рико. Тот делает три шага, резко останавливается и отклоняется вбок — обманное движение, отточенное годами тренировок, — и запускает мяч прямиком в угол ворот. Натаниэль на мгновение замирает, поражённый такой ловкостью, но тело само подаёт импульс, мышцы напрягаются, сердце ускоряет ритм, и он бросается вперёд.       Его главное преимущество на корте — скорость. Он быстрее любого игрока, и именно это сейчас позволяет ему поймать мяч в последний момент, когда тот уже почти миновал зону досягаемости. Натаниэль не тратит ни секунды на раздумья. Взгляд метнулся к другому концу поля — там, среди хаоса и движения, он видит Жасмин. Мгновенный пас и мяч летит к ней. Девушка ловит его с отточенной лёгкостью, обходит защитников с изяществом хищницы и устремляется к воротам противника. Заключительный шаг, она вкладывает в замах всю силу, накопленную за игру. Мяч, словно выпущенная стрела, летит в ворота…       Но они не загораются красным. Вратарь, словно тень, успевает отбить мяч, который отскакивает прямиком в сетку Джонсона. Тот, не делая и пяти шагов, заносит клюшку и с размахом перекидывает мяч как можно дальше от своих ворот. Мяч попадает в клюшку Кевина, и уже он наносит удар, и снаряд успешно минует вратаря. Натаниэль сглатывает. По спине стекают дорожки пота, во рту пересохло, тело будто налилось свинцом. Тяжело. Но глаза блестят азартом игры.       Мартин вводит мяч в игру, целясь в сетку клюшки Зага, но Джонсон, охраняющий того, выпрыгивает, перехватывает мяч и двигается к их воротам. Натаниэль бросается наперерез, преграждая путь, занося клюшку в отчаянной попытке выбить мяч из сетки. Джонсон чертыхается и отдаёт пас себе за спину. Рико ловко вылавливает его, минуя Жана, и устремляется вперёд. Натаниэль тут же забывает о защитнике, а ноги несут его вперёд, он быстро догоняет и обгоняет Рико.       Тот останавливается на девятом шаге, на мгновение застывает, анализируя ситуацию на поле. Рико не просто быстро обрабатывает информацию — он видит игру на несколько ходов вперёд, мгновенно понимает, кто где находится, и так же быстро предпринимает необходимые действия. Капитан заносит клюшку, выводит ею круг для лучшего размаха и отправляет мяч по высокой траектории в боковое оргстекло.       Натаниэль мгновенно понимает замысел капитана. Он поворачивается лицом к щитам, пятится назад, набирает скорость и отталкивается ногами в прыжке, его мышцы напряжены до предела, время замедляется, и в последний момент он еле вылавливает мяч, который чётко попадает в сетку. Приземление выходит жёстким, но он не позволяет себе тратить время на шаги: позади уже слышен топот разгневанного Джонсона. Натаниэль замахивается и отправляет мяч открытой Дженкинс. Та подхватывает его с молниеносной реакцией и за доли секунды забивает гол удивлённому вратарю. Лампочки загораются красным — яркая вспышка победы. Натаниэль позволяет себе усталый, но довольный выдох.       — Малявка, — шипит позади Джонсон, презрительно смотря на него, сверкая чистой яростью.       Натаниэль поворачивается к нему всем корпусом и с откровенным наслаждением показывает средний палец. Чужие глаза вспыхивают, тело наклоняется вперёд, готовое броситься в атаку. Но Джонсон не успевает и шага сделать — трость Хозяина резко стучит по щиту, обрывая напряжение. Не упуская момента, Натаниэль снимает шлем и высовывает язык, желая разозлить парня ещё сильнее. Тот сжимает и разжимает челюсть, выглядя как взбешённое животное, готовое разорвать противника на части. — К Хозяину, — холодно приказывает Рико. — Живо! — рявкает он, когда парни продолжают сверлить друг друга убийственными взглядами.       Джонсон молча разворачивается и вместе с напарником нагоняет остальных, которые уже движутся к тренеру. После обсуждения тренировочной игры и порции едких замечаний о «неуклюжих и жалких движениях» Хозяин отпускает команду в раздевалки. Натаниэль сразу же опустошённо падает на скамью и за один присест выпивает всю бутылку воды. Хозяин с самого начала лишил их тайм‑аутов и перерывов — пришлось играть без остановок, без передышек, а потом ещё разбирать и исправлять ошибки. Он чертовски устал, но доволен. Чего не скажешь об остальной команде.       Пока он отдыхает на скамейке, некоторые успевают не только принять душ, но и переодеться. Натаниэль скользит взглядом по команде и останавливает его на Рико. Тот сидит на соседней скамейке, жадно глотает воду. Но стоит ему отстраниться от горлышка бутылки, как он закусывает нижнюю губу и смущённо отводит взгляд куда‑то вбок.       Натаниэль хмурится. Он не припоминает такой реакции ни на одного человека из команды. Хотя… нет, есть один. Он ищет глазами нужного человека и находит его чуть в стороне от Рико.       Кевин, задрав майку, вытирает капли пота с лица. Рельефный пресс открывается взгляду, а особенно цепкому глазу можно заметить чуть приоткрывшийся пах. Теперь понятно, отчего так неистово покраснели кончики ушей Рико, а сам он выглядит до чёртиков мило. Но эти преображения заметны лишь давно наметанному глазу Натаниэля. Он знает, что искать. Для остальных Рико сейчас просто уставший капитан, слегка запыхавшийся, который резво встаёт и отправляется в душ.       Это к лучшему.

***

      Душ освежает и бодрит. Холодные струи воды стекают по плечам, смывая пот и напряжение игры. Рико запрокидывает голову, подставляя лицо под поток, но так некстати в сознании всплывают образы одного человека. Мысли о нём, словно назойливый шёпот, не дают покоя. Морияма сжимает зубы, с силой ударяет кулаком по кафельной плитке, звук глухо отдаётся в тесной кабинке. Нельзя позволять этой глупости затмевать разум. Это чересчур опасно, слишком рискованно — чувства могут стоить ему всего.       Проведя ладонями по лицу, он выкручивает вентиль, прекращая подачу воды. Тишина. В раздевалке, скорее всего, никого — разве что Кевин. Чёрт бы его побрал… У Рико с собой только чёрное полотенце, никакой одежды. Он чертыхается, чувствуя, как по щекам вновь расползается предательский румянец. Обматывая полотенце вокруг бёдер, он наконец решается выйти в раздевалку. Облегчение накатывает огромной волной. Кевина поблизости нет. Никого нет.       Несмотря на изматывающую усталость, Рико спешно надевает шорты до колена и объёмную кофту. Скоро обед, а если он замешкается, рискует остаться голодным. Проверяя, всё ли убрали за собой Вороны и везде ли выключен свет, он покидает раздевалку, с лёгким щелчком закрывая дверь ключом. Внезапное движение неподалёку заставляет его вздрогнуть, а стоящий неподалёку человек пугает, заставляет слегка подпрыгнуть на месте и передёрнуть плечами.       — Что‑то случилось? — Рико поворачивается лицом к Хозяину, ощущая, как в горле встаёт ком страха.       Он не боится своего дяди, по крайней мере, не всегда. Лишь иногда, когда чувствует вину за что‑либо. А вину он чувствует постоянно: снова не смог оправдать ожиданий Тэцудзи. В его глазах он всегда недостаточно хорош.       — Нужно поговорить, — коротко отвечает тот, и в голосе нет ни намёка на теплоту.       Они идут по лабиринтам чёрных коридоров, освещённых тусклыми лампами. Тени пляшут на стенах, вытягиваются и искажаются, словно живые существа. Они преодолевают множество дверей, и каждую комнату за ними Рико знает наизусть. В детстве ему было невыносимо одиноко, и исследование этого места хоть немного развеивало непроглядную скуку. Незаметно для него они доходят до кабинета дяди. Рико хмурится, но проходит внутрь, стоило двери перед ним распахнуться.       Тэцудзи молчит некоторое время. Пауза тянется мучительно долго, нервируя Рико всё сильнее. Воздух будто сгущается, становится тяжелее с каждой секундой. Наконец дядя открывает рот и произносит слова, которые Рико меньше всего хотел услышать:       — Немедленно разберись со своими чувствами, — приказывает он голосом, полным стали, холодным и безжалостным. Резкие слова бьют, словно хлыст, и Рико невольно подавляется воздухом.       — Я не… — пытается возразить парень, но его тут же обрывают.       — Не нужно говорить, что ты не понимаешь. Это очевидно не только для меня, но и для твоего отца с братом. Настоятельно рекомендую позабыть о нём. В противном случае до конца года ему не дожить.       Слова звучат, словно выстрел в голову. Рико застывает, раскрывая и закрывая рот, не в силах вымолвить ни слова. Паника тугим узлом оседает в животе, тело начинает потряхивать мелкой дрожью. Вся серьёзность угрозы доходит до него постепенно — комками, медленно складываясь в единое целое. Из‑за него могут убить дорогого для него человека. В горле пересыхает, он переводит взгляд с тёмного ламината на дядю. Тот стоит с пустым выражением лица, всматриваясь в глаза племянника, словно изучает насекомое под микроскопом.       Через секунду Хозяин машет рукой в сторону двери, и Рико без слов понимает приказ. На шатающихся ногах он покидает комнату. Мир вокруг размывается, шаги теряют чёткость и он словно плывёт сквозь туман, добираясь до собственной комнаты. В голове гудит одна мысль: «Из‑за меня… из‑за меня…»

***

      Скатившись по плиточной стене на холодный пол, Натаниэль в блаженном изнеможении прикрывает глаза. Тело всё ещё отзывается лёгкой дрожью, но самое страшное, кажется, позади. Живот скручивает при резких движениях, однако он отчётливо чувствует: течку удалось миновать.       Нет той давящей тяжести внизу живота, нет всепоглощающего желания сесть своей задницей на чей‑нибудь член, чтобы наконец унять этот невыносимый зуд внутри. Нет и постоянной борьбы с телом — естественная смазка больше не выделяется, не струится из него, словно вода из прорвавшего шланга. Вместо этого лёгкая слабость, подрагивание рук и сухость в горле, будто он не пил несколько дней.       Плитка приятно холодит разгорячённую кожу, а сквозняк, скользящий вдоль пола, мягко освежает. Натаниэль делает глубокий вдох, задерживает дыхание и медленно выдыхает. В ванной тихо, только отдалённый гул вентиляции и редкие капли, падающие из неплотно закрытого крана.       До обеда осталось от силы сорок минут, но выходить из этой спасительной тишины совершенно не хочется. Как и садиться за стол, чтобы ковыряться в очередной порции непонятной субстанции под гордым названием «еда». Аппетита нет — только усталость и странное опустошение, оседающее где‑то под рёбрами.       Телефон пищит, оповещая об уведомлении. Натаниэль приоткрывает один глаз и замечает гаджет на краю раковины. Лень подниматься, но любопытство берёт верх. Он с трудом протягивает руку, едва ли не ползёт по полу, чтобы дотянуться до экрана.       Уведомление о пополнении баланса. От кого, можно и не проверять. Его любят баловать, щедро подкидывая деньги на карту, словно пытаясь задобрить. И вроде бы это хорошо: можно купить что угодно, позволить себе хоть немного комфорта в этой клетке. Но на сердце всё равно скребут кошки — неприятно, досадливо, будто кто‑то провёл когтями по нервам.       Он отбрасывает телефон в сторону, снова откидывается на стену и закрывает глаза. В голове пустота. Только холод плитки под спиной и мерный стук сердца, постепенно замедляющего свой бег.       Морияма ждёт момента, когда сможет забрать его — с холодной расчётливостью хищника, выслеживающего добычу. Натаниэль же ждёт совсем другого: момента, когда Ичиро умрёт. Или хотя бы когда ему сообщат о бесплодии.       К сожалению, показатели его репродуктивного здоровья на высоте. Они идеальные, безупречные. Врачи следят за ним неусыпно, фиксируют каждый параметр, и шансов, что здоровье вдруг даст сбой, практически нет. Ичиро, судя по всему, умирать в ближайшее время не собирается. А после сегодняшней тренировки стало ясно: если он продолжит разочаровывать Тэцудзи, то очень скоро будет ходить с большим животом, как живой инструмент для продолжения рода Мориям.       Думать об этом не хочется, но мысли сами лезут в голову, липкие и навязчивые, как паутина. Он пытается отогнать их, но они возвращаются снова и снова, царапают изнутри, не дают покоя. Натаниэль делает глубокий вдох, задерживает дыхание на несколько секунд, затем медленно выдыхает. Это помогает чуть-чуть, хотя бы на мгновение вернуть контроль над собой.       Он поднимается с пола, чувствуя лёгкую слабость в ногах, и засовывает телефон в карман спортивных штанов. Останавливается у раковины, вглядываясь в собственное отражение в зеркале. Лицо бледное, под глазами тёмные круги, волосы растрёпаны. Взгляд пустой, будто из него выкачали все эмоции.       В голове эхом раздаются голоса — те самые, что преследовали его годами, въелись в сознание, как кислота в металл:       «Никчёмный»       «Из него вырастет только шлюха»       «Будь покладистым!»       «В нашей команде омега? Ну и стыдоба»       «Он мне не нужен»       «Для выполнения своей главной функции он подходит»       — Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь! — рычит Натаниэль, с силой ударяя кулаками по керамической раковине. Та остаётся на месте — прочная, невозмутимая, будто держится на слове божьем. Он на полную мощность включает ледяную воду и несколько раз ополаскивает лицо. Холод пробирает до костей, на мгновение отрезвляя, но не изгоняя тех призраков, что засели глубоко внутри.       Он чертовски устал от давящих воспоминаний, от груза прошлого, который тянет ко дну. Будущее, столь неясное, угрожающее, полное неизбежных испытаний, пугает до безумия. А настоящее будто проходит мимо него, скользит по краю сознания, не позволяя зацепиться, ощутить себя здесь и сейчас. Натаниэль живёт где‑то между прошлым и будущим, запертый в этой пучине тревоги и невротизма. Ему хочется хоть изредка чувствовать себя счастливым и спокойным — просто дышать, не переживая, не паникуя каждую секунду. Но это кажется непосильной задачей. Просыпаться с мыслями о своём жалком будущем, засыпать в ненависти к себе за прошлое — и так по кругу, день за днём. Порочный круг.       Стук в дверь отрезвляет лучше ледяной воды. В комнате до его ухода в ванную был только Жан и видимо, Натаниэль засиделся, раз напарник начал переживать. Схватив с вешалки полотенце, он вытирает мокрое лицо и руки, глубоко вдыхает, пытаясь взять себя в руки. Затем отворяет чёрную матовую дверь.       Жан стоит перед ним, встревоженно вглядываясь в его лицо. Беспокойство читается в каждом движении, в прищуре глаз, в слегка нахмуренных бровях — оно видно невооружённым глазом. От этого по телу разливается тепло, а сердце на мгновение трепещет. Хотя бы кому‑то он нужен как человек, как личность, а не как тело, инструмент, объект чьих‑то расчётов.       — Обед, — тихо говорит Жан.       Натаниэль кивает, сглатывая ком в горле.       В столовой малолюдно, что удивительно для выходного дня. Они садятся за тот же стол. Еда в тарелке снова не выглядит аппетитной: бледная каша, кусок мяса с непонятным соусом, овощи, потерявшие всякий цвет. От одного взгляда на эту дрянь хочется крушить и метать, выплеснуть накопившуюся ярость на что угодно. Натаниэль ковыряется в тарелке вилкой, так и не решаясь отправить хоть кусочек в рот. Жан, поморщившись, всё же начинает методично есть, без удовольствия, но с какой‑то упрямой решимостью.       Вскоре в столовую входят Рико и Кевин. Дэй собран, подтянут, на лице привычная маска спокойствия, в глазах читается энергия, будто он и не устал вовсе. Рико же, на первый взгляд, холоден и высокомерен: прямая спина, взгляд чуть выше голов окружающих, сжатые губы. Но если присмотреться внимательнее, можно заметить детали, складывающиеся в другую картину. Под глазами тёмные круги, плечи чуть опущены, в движениях явная усталость, глубокая и всепоглощающая.       Они берут еду и присаживаются напротив. Никто не решается начать разговор и в воздухе повисает тяжёлая тишина. Слышно лишь звяканье приборов, редкие вздохи, далёкие голоса. Каждый погружён в свои мысли, каждый несёт свой невидимый, но ощутимый, как давление перед грозой, груз.       — Не смеши меня, — отдалённый голос звучит тихо, но Натаниэль всё равно улавливает чужой разговор. — Ему не попасть в сборную, — уверенно уверяет собеседника говорящий. На деле Веснински даже не знает, кто это говорит. — Он же омега, — понижая голос до шёпота, презрительно бросает парень.       Натаниэль поджимает губы. Обида смешивается с яростью и горячей волной поднимается внутри. Как назло, он начинает ощущать на себе множество взглядов: они буквально испепеляют его, прожигают дыры в коже. В чужих глазах, ясных, как солнечные лучи, читается неприкрытое осуждение. Фантомно, будто сквозь толщу воды, можно услышать, как люди кричат в один голос: «Омегам не место в экси!». От этого становится физически неприятно — где‑то под рёбрами сжимается тугой комок, а в горле встаёт горький ком.       Глаза пустеют, а перед ними одна чёрная пелена. В ушах вместо тишины или привычного звона столовых приборов звучат слова о его никчёмности, повторяющиеся, как заевшая пластинка. Все Вороны словно взъерошились против него, ненавидя просто за то, что он существует. Повезло же ему оказаться в этом гнезде единственной омегой — единственной известной для остальных омегой.       Всё началось с десяти лет. Тогда отец заключил деловой договор сначала с Кенго, а затем и с Тэцудзи. В итоге Натаниэль оказался на поле, и его представили как «высокопоставленную омегу», к которой ни один человек не должен прикасаться. Всем сокомандникам сразу стало известно, кем является Натаниэль Веснински, — и их реакция оказалась предсказуемо агрессивной.       В истории Воронов никогда не было омег. И вот появляется он — «важный и деловой», а на деле, по мнению остальных, слабый и никчёмный. В лицо ему это боялись говорить открыто: все знали, к кому он принадлежит и какие последствия могут быть. Трогать его тоже опасались. Но поднять свою репутацию Натаниэлю помогла быстрая и ловкая игра, он был одним из самых быстрых на поле. Отношение к нему почти не изменилось, разве что слегка добавилось уважения.       Кевин, Жан и Рико всегда были на его стороне. В трудные минуты они помогали, как могли, а он защищал их в ответ: от трости Хозяина, от заносчивых выскочек, иногда даже от противной еды в столовой. Реже он устраивал им вылазки из гнезда, но для этого нужно было изрядно постараться, поэтому получалось редко.       Первые годы, лет до четырнадцати, Натаниэль никак не мог найти общий язык с Рико. Тот ставил себя выше остальных, вёл себя высокомерно и гордо именовал себя Королём. Это бесило до зубного скрежета, и драки между ними стали обычным делом. Натаниэль, выросший в доме отца среди множества альф, прекрасно знал, как с ними драться. Рико был бетой — слабее альф, хоть и отчаянно пытался под них косить. Натаниэль уже встречал таких, но Морияма оказался упрямее всех вместе взятых.       Однажды их драка разгорелась прямо посреди тренировки на поле. Настолько сильная, что их пришлось разнимать при помощи других ребят. Обоих тут же отвели к Хозяину. Натаниэль до сих пор помнит: глаза того горели огнём, аура ярости сочилась из каждой поры. Хозяин прочёл им долгую лекцию, унижал словами, а потом избивал тростью до тех пор, пока они не лежали бездыханной кучей у его ног. Для пущего эффекта обучения он на два дня лишил их еды, бросив:       — Раз у вас хватает сил для драк, значит, вас много кормят.       Именно в тот день они, опираясь друг на друга, шатаясь, добрели до ближайшей комнаты и взаимно помогли обработать раны. Сидя на кровати и кряхтя от боли, Рико вдруг поведал свою нелицеприятную тайну. В ответ Натаниэль попытался привести капитана в чувство:       — Настоящей семьёй для тебя станет твоя же свита, если ты не отвернёшься от неё и позволишь себя полюбить. Они не заслуживают тебя. Для нас ты всегда будешь номером один.       В ту минуту тёмные глаза Рико вспыхнули удивлением вперемешку с болью, а Натаниэль позволил себе погрузиться в сон, чувствуя, как усталость накрывает его с головой.       — Ешь, или я вылью тебе это на голову, — резко возвращает его в реальность голос Рико.       Четырнадцатилетний Натаниэль ни за что не поверил бы, что Морияма способен на нежность и заботу. Даже забавно. Он отставляет тарелку, показывая своё нежелание обедать, и ловит на себе три недовольных взгляда.       Гнездо — место страшное. Тут могут сломать за один день, искалечить за час. Все до единого Вороны — сломанные лично Тэцудзи люди, которые играют не на жизнь, а насмерть. Именно в этой среде Натаниэлю и его маленькой семье — единственному лучику света во тьме гнезда — приходится выживать.       И он готов хоть душу дьяволу продать за их безопасность.