O tempora, o mores!

      Получив от Альсина Димитреску письменное приглашение в своё родовое гнездо (а также постскриптум с заковыристым предложением принять непутёвого гонца как подарок), Каролина ожидала чего угодно: нормальная разборка, требовавшая выхода уже десять лет, кровавая баня или граничащий на грани сюра раут. Мистер Громадный Хер от безделья временами выкидывал такие финты, что она то и дело ловила себя на мысли, что весь их страхолюдный квартет до сих пор держится только благодаря ей. Их не менее страхолюдный дирижёр съехал с глузду давно и с удовольствием и интересовался своей так называемой детворой постольку-поскольку, просто чтобы они не забывали, кто здесь настоящий лорд и демиург. На одном только раболепном почитании самозванного папочки они бы далеко не уехали — уму непостижимо, как эти фрики вообще протянули столько лет без неё, — и в тот момент, когда Отец Мариус снова предоставлял их самим себе, владык брала в оборот она — Каролина Гейзенберг, единственное адекватное существо в этой богом забытой деревне. Не нужно быть гением, чтобы прийти к этому простому выводу, потому что выбирать здесь практически не из кого: дремучие крестьяне, полная темнота в лице заражённых, недалеко ушедшая от них в развитии кикимора и объективно больной кукольник. И разожравшийся до размер Карпат упырь… который всё-таки умудрился её одновременно удивить и разочаровать.       Встретившие её на пороге прислужники после моментально прерванных ею приветственных любезностей проводили её до малой гостиной — так этот огроменный зал обозвал старший лакей забитого вида, — и оставили со своим хозяином, который, вопреки всем чаяниям Каролины, отставил бокал со своим пойлом и поднялся с кресла вовсе не для того, чтобы наконец перестать сиськи мять и выпустить когти. Знакомство со свалившийся из ниоткуда тройней пацанов — более унылого развития событий она и вообразить не могла. Она бы сразу развернулась и ушла восвояси, предварительно раздолбав парочку напольных ваз за своё потраченное попусту время, если бы Альсин в своём монологе не ляпнул нечто, резанувшее её слух.       — Как ещё раз? — вскинула белёсую бровь Каролина, решив, что ей послышалось.       Альсин взглянул на неё лениво и преувеличенно устало, как на неразумного ребёнка, докучающего однотипными вопросами-почемучками — как обычно, в общем-то, — пососал длинную чёрную трубку и выпустил куда-то под потолок призрачно сизый дым. Каролина в нетерпеливом раздражении выпятила вперёд подбородок и напрягла рот, как вдруг Его Кровососущее Сиятельство наконец соизволил ответить:       — Так и быть, повторю ещё раз. Бельмонт, Кассий и Даниэль.       Названные юноши, уместившиеся на декоративных подушках на персидском тяжёлом ковре подле полыхающего камина, подняли глаза от раритетных детских книжек с картинками — и испуганно разлетелись плотоядными мухами к затемнённым углам потолка, когда Каролина зычно рявкнула:       — Сынки?! Мне не послышалось?       Альсин недовольно поджал губы, перевёл взгляд на беспокойно мнущийся в тени потолка рой — и черты его лица как по волшебству смягчились, и само выражение стало более приятным и привлекательным. От этой неожиданной и мгновенной трансформации в мозгу Каролины произошло короткое замыкание. Для неё лорд Димитреску всегда был зажат во фрейм напыщенного показушника с эго более здоровенным, чем он сам, его замок и её фабрика вместе взятые, и подобную не совсем отталкивающую гримасу на его лощёной роже она видела впервые.       — Милые мои, спускайтесь, — он повёл ладонью, которой показательно небрежно держал трубку, в направлении брошенных книг и пёстрых подушек на ковре. — Пусть крики лорда Гейзенберг вас не смущают.       Глухо жужжащие мухи в явной нерешительности подвисли в тёмном углу — Каролина слишком живо чувствовала на себе десятки подозрительных фасеточных моргалок из этой чёрной пелены, — но всё-таки спустились и обернулись тремя юношами с неестественно тупыми глазами полуторагодовалых младенцев. Каролина в смешанных чувствах наблюдала за тем, как они послушно сели у пустующего кресла Альсина и погрузились в чтение местных сказок. Сам лорд Димитреску, занимающий в этой широкой затемнённой зале места столько же, сколько трёхметровая статуя — в деревенской халупе, принял до одури довольный вид и снова затянулся.       — Папаша, значит, — осклабилась Каролина, окончательно убедившись, что эта орясина не пошутила. Сынки. Всё, мужик от ничегонеделания совсем ебанулся и превратился в Мариуса 2.0. — А я подумала, ты решил строить из себя Дракулу по полной и завёл себе женишков.       — Твоё превратное понимание меня ничуть не удивляет, — тут же вернулся к напыщенным интонациям Альсин, смерив её неестественно лучащимся взглядом.       — А чем тебе ещё заниматься в этой дыре? — вскинула руки Каролина, не справляясь с полноценным осознанием происходящей ахинеи и искренне веселясь от этого.       Обозвать три эксперимента родной плотью и кровью на серьёзных щах — надо же было до такого додуматься. Ладно, Мариус — у него шарики за ролики закатились даже круче, чем у Донна, но этот?..       — Я бы только похвалила — и за смекалку, и за честность.       — Честность? — манерно вскинул брови Альсин, словно делал ей величайшее одолжение тем, что поддерживал разговор.       — Голубую такую, прям как кровь твоя.       Каролина ковырнула клыком зажатую в уголке губ сигарету, чувствуя себя до жути неуютно в этом замке, насквозь пропитанном кровавыми миазмами и отчаянно пытающимися их заглушить пахучими маслами. На родной фабрике, где вдоль и поперёк змеились узкие коридоры с капризным освещением, пылились трубы, кипело машинное масло и гремела, шкворчала и визжала держащаяся на честном слове техника, ей дышалось куда легче и свободнее. А здесь даже обитое дорогущим бархатом кресло непомерных размеров, как бы между прочим предложенное ей, казалось медвежьим капканом в засохшей крови. Лучше уж на своих двоих на ковре, который явно пытался затянуть её в свою шерстяную бездну вместе с беретом и лоферами на железном каблуке. К тому же её страшно умиляло то, что Альсин, чопорный до мозга костей, продолжал стоять вместе с ней.       — Дочки-матери, тоже мне… Только начала о тебе думать в хорошем ключе.       — В наших краях, без сомнений, контингент достойных мужского внимания дам оставляет желать лучшего, — Альсин вдруг расплылся в приторной до зубного скрежета улыбке и наклонил голову — будто осадная башня накренилась, — но я не припоминаю, чтобы давал каких-либо поводов заподозрить меня в садомии.       — Какой ты простой, — рассеянно фыркнула Каролина.       Сама будучи крепко сложенной женщиной роста выше среднего, она всегда терялась, когда встречала по-настоящему рослых гренадёров, а конкретно этот экземпляр заставлял её просто трястись от растерянности и бешенства. Он ни на шаг не приблизился к ней во время разговора, держал прописанную своим сраным этикетом дистанцию и просто наклонил к ней голову, но и этого оказалось достаточно, чтобы буквально вдавить её в пол. Ей даже показалось, что шерстяная бездна всё-таки поглотила её обувь на пару дюймов выше.       — У тебя не дом, а битком набитая заднеприводными выгребная яма.       — Ах, так тебя смущают критерии отбора прислуги, — с претензией на облегчение произнёс Альсин. Он перевёл глаза на вполголоса бормочущих мальчишек и снова посветлел лицом. Каролина на миг зажмурилась, не в силах принять тот факт, что это не сон. У неё в голове не умещался такой не совсем уж отвратный лорд Димитреску. — Мои мальчики ещё совсем дети. Я не могу допустить, чтобы к ним приближались деревенские хабалки и торговки.       — Тогда лучше сразу посади их на цепь и кастрируй. Чуда не будет, местные бабы не изменяться, а эти вырастут быстро и захотят сиську пососать не только чтобы пожрать, — деловито посоветовала Каролина, с неприкрытым удовлетворением наблюдая за тем, как черты его лица снова сковывает напряжение — такой Альсин был ей привычен и понятен. — И едва ли их будет заботить, что тело пахнет навозом и коровой, а не розой.       — Я не намерен ограничивать потребности своих детей, — Альсин перевёл на Гейзенберг снисходительный взгляд, выражавший явное сомнение в её компетенции в этом вопросе, обхватил губами мундштук трубки и сочувственно покачал головой. — Но мне бесконечно жаль, что их представление о женственности останется таким примитивным. В деревне нет ни одного заслуживающего уважения примера.       — Не ты ли их всех на вино пустил? — с деланным сожалением уточнила Каролина, пряча в кустистых клубах дыма скабрёзную ухмылку.       — Кого — их? — тень раздражения отразилась на лице Альсина мельком, словно бы круг волн пробежал по ровной глади воды и тут же растворился на дне. — Девок, у которых только одно преходящее достоинство? Вздор.       Каролина бессвязно проворчала и обвела цепким взглядом из-под съехавших на крылья носа очков упырей — измазанные в кровавых разводах рты не оставляли сомнений, что из сиськи они высосут только кровь. Самые что ни на есть несмышлёныши с юношескими обезличено красивыми лицами и рассеянными глазами только-только вылезшей из утробы малышни. Один, белобрысый, глупо разевал рот в попытке произнести какое-то слово из книжки, чернявый рассматривал картинку бравого рыцаря, насаживающего своего врага на кол, а третий игрался с кандалами, одиноко валяющимися у камина.       — Тупые, как пробка, — Каролина снова надавила клыком на сигарету, неопределённо оскалившись от едкой и острой, как игла, мысли. — Не говори, что только вчера вытащил их из какой-то особенной доярки.       Эти упыри произошли явно не от старомодного метода сунул-вынул, но в её голове всё равно возникла картина того, как у Альсина и какой-то невезучей хуторянки происходило соитие. Не самый приятный и, что удивительно, не самый отталкивающий образ. Скорее интригующий, закономерно наводящий на вопрос о габаритах этой горы и вероятности выжить опосля. Это определённо последняя мысль, которую рассчитывала сегодня заиметь Каролина, но она не спешила гнать её взашей, потому что альтернатива, в которой лорд Ахеревшая Дрисня повторял за Мариусом каждый чих и попросту похищал этих хлопчиков, коробила и отвращала её куда сильнее.       — Они — мои сыновья. Детали тебе знать незачем, — надменно отозвался Альсин, снова присосавшись к трубке.       Каролина мазнула по нему прищуренным взглядом. Внутри неё всё тряслось от выгрызающих душу подозрений и пышущей выхлопными газами ярости, слишком уж точными оказывались бессознательно проводимые параллели. У неё не было сомнений в том, что объективно понимать суть Отца Мариуса — мразотную, мудозвонскую, ахуевшую — повезло только ей одной из всех владык, не было сомнений, что Альсин Димитреску, хотя и не раболепствовал и не пресмыкался перед ним, как Сальватрис, глубоко уважал его. И всё же ей по-своему нравилась мысль, что этот обожравшийся вурдалак может думать своей головой, что она не одна на этом поприще сходящих с ума от скуки и осознания своей никчёмности уродов. Но если её план содрать корону с башки Мариуса, а потом и его скальп пойдёт коту под хвост из-за этого сноба…       — На кой чёрт ты меня пригласил, раз так боишься, что у них встанет на кого-то кроме тебя? — едва-едва держа себя в руках, проскрежетала Каролина. Как бы ни было сильно искушение прямо сейчас раздолбать бошки этим тупорылым упырятам и попортить грим их самозванному папаше, мысль, что она находится не на своей территории, удерживала крепче цепей.       Альсин вскинул бровь, резко выделяющуюся на ненормально бледном лице — Каролина была готова поставить прототипы своих солдат, что этот денди подкрашивал их вместе со своими щегольскими усиками, — и принял такой стушёванный вид, что внутри неё что-то упало и тут же завозилось в страшной ярости.       — А в тебе осталось что-то исконно женское, Гейзенберг? — с охуеть каким искренним изумлением спросил он.       Каролина дёрнула уголком губ, обнажая клык и всё-таки прокусывая сигарету. Мягкие стенки рта обожгло отвратным вкусом смешанного с железной стружкой табака, горло свело напряжением от желания одновременно чихнуть и зайтись кашлем, а воздух, тяжёлый и душный, будто они были в пыточной, стал на удивление остро ощущаться в лёгких. Вокруг неё всё низко загудело от напряжения, стрелки на настенных замороченных часах с кукушкой беспокойно задрожали, упырята недоумённо завращали звериными глазами, а Альсин, благополучно игнорирующий всё это, прижал ладонь туда, где теоретически у него могло бы быть сердце, и наклонил к ней корпус. Каролина приложила все силы, чтобы не дёрнуться и остаться на месте, в тени этой каким-то боком до сих пор удерживающей равновесие ратуши.       — Какое досадное недоразумение. Ты так уверенно ведёшь со мной и Отцом Мариусом беседы, не предназначенные для женских ушей, что я счёл тебя…       — Ещё слово, и думать тебе больше не придётся, — срывающимися на металлический скрежет голосом поклялась Каролина, сплюнув табак прямо на пол, критически близко к его лоснящимся оксфордам. Ковёр моментально затянул в себя этот влажный комок, словно кровавая трясина. — Заодно съедешь уже со своего воздушного замка и вернёшься в реальный к нормальным бабам.       Альсин вперил в неё волчий, совершенно не раскаивающийся взгляд и ощерил ненормально крупные зубы в самодовольной улыбке. Знал, что ничего страшнее брани и устрашения в его адрес она не может себе позволить, потому что сам ничего по-настоящему ужасного сделать с ней не мог. Между владыками не было ни дружбы, ни симпатии, и от старой доброй резни или дружного игнорирования друг друга их удерживала только царственно вскинутая длань Отца Мариуса, нависшего над ними и всей деревней алчущим стервятником. Быть может, когда-нибудь ему тоже надоест этот цирк уродов, и он спустит своих шавок друг на друга. До тех славных пор им только и оставалось, что в глухом бессилии орать друг на друга.       — У меня нет ни малейшего желания продолжать эту бессмысленную полемику, девочка, — размеренно и снисходительно произнёс Альсин, всего одним словом вскипятив кровь Каролины ещё на пару сотен градусов. От злости, хладной и убийственно точной, как у робота, её глаза лишились блеска и остекленели; у него же, наоборот, они лучились лунным жёлтым светом. — Тем более, что тебе нечего мне предложить.       — Много ли надо гомику, хлебающему кровь из фамильных чашечек? — махнула рукой Каролина, не собираясь идти на попятную из-за неловко мельтешащих на периферии сознания мыслей, что этот спор в самом деле не стоит времени. — Кались, кто тебя в юности обидел: мамка, бабка или дочурка садовника?       Альсин залился грудным заливистым смехом, даже глаза зажмурил и весь затрясся от удовольствия — стены и паркет, казалось, затряслись ему в такт, — и только рука с трубкой, манерно отведённая назад, хоть сейчас делай снимок на обложку журнала, осталась без движения, не просыпав ни крохи пепла на пол. Каролина со смутным смятением наблюдала за этим приступом, немного растерявшись не столько от его реакции — это был далеко не самый странный манёвр от этого танкера, — сколько от вновь разгладившихся черт его лица. Вот нормальный ведь мужик, в сравнении со всеми прочими на деревне — очередное обосраться какое божество, и так портит себя этими жеманными ужимками, строптиво поджатыми губками и норовом дикого мерина. Хоть прямо сейчас привязывай к столу и заряжай парой десятков вольт, чтобы прекратил мнить из себя невесть что.       Каролину так увлекла мысль о том, как бы выглядел Альсин в неглиже, прибитый по рукам и ногам к операционному столу, с бесперебойно вращающимися глазами с лопнувшими капиллярами и беспомощно приоткрытым обслюнявленным ртом, что его влюблённое щебетание и перемигивание с сынульками едва не прошло мимо неё. Она проморгалась, развеивая наваждение, обвела взглядом упырей, подобострастно взирающих на скалящего в улыбке рот Альсина — небось выложил им какой-нибудь эвфемизм со смысловой нагрузкой по типу «смотрите, сынки, какие все бабы дуры», — и совершенно неожиданно для себя успокоилась. Какая бы ни крылась здесь подноготная, этот кровопийца, похоже, не лукавил и всерьёз собирался создать некое подобие семьи — уж больно искренне он хорошел рядом с этими тремя. Это всё ещё походило на какой-то ебанутый сюр и извращение, но пока что казалось не самым стрёмным, что мог сделать мужик в его положении, к тому же это совершенно точно её не касалось. Не ей, в свободное время клепающей роботов из трупов и планирующей устроить геноцид в этой дыре, указывать этому королю ублюдков, как надо развлекаться.       — И что это было? — напомнила о себе Каролина, засунув руки в объёмные карманы мужского плаща. Альсин перевёл на неё взгляд и — неожиданно и приятно — побыл приятным на вид ещё секунды полторы.       — Меня бесконечно трогает твоя забота, но, право, не стоит, — он втянул в себя табачный дым, расправил плечи, визуально становясь ещё больше — и выдохнул в её направлении, заставив перевернуться в гробу сразу с десяток своих родственников от такого вопиющего нарушения этикета. Каролина потемнела лицом, глядя на него из-под белёсых насупленных бровей, нарочито громко втянула носом редеющий дым и сняла очки. — Пусть твои подозрения останутся всего лишь подозрениями.       — Пояснил, — потребовала она снизившимся голосом, не отводя противно щиплющих глаз от его зловещей улыбки и параллельно протирая стёкла о рукав верхней одежды. — Пояснил, живо!       — Между тобой и мужчиной нет никакой разницы, — Альсин выпрямил спину, демонстрируя выправку настоящего атланта, и скривил губы в дежурной улыбке, от которой у Каролины прошибло тупой болью зубы. — Я предпочту не рисковать.       Её искажённое глухой яростью лицо сначала побледнело, превращая её в мертвеца, а потом побагровело, как металлическая пластина в плавильне. Пространство в помещении едва уловимо потяжелело и дрогнуло, когда в её руку прыгнул тяжёлый увесистый молот. Смекнувшие что к чему упыри снова разлетелись снопом мух и юркнули за дверь, всполошив прислугу в коридоре.       — Ты даже потребовала, чтобы к тебе обращались как к лорду, а не леди, — продолжил Альсин, наблюдая за её искажающейся мимикой с научным интересом. — Ты точно Каролина, а не Карл? Мало ли, как могло повлиять на твой разум вживление каду…       — Ты где услышал предложение, ублюдок? — Каролина перекидывала молот из одной руки в другую, и воздух вокруг неё зрительно колебался, как жидкий металл. — Думаешь, о твоей бледной заднице никто ничего не знает?       — Рот закрой, — предупредительно блеснул глазами-фонарями Альсин.       — Ты нихера не бог и даже не граф! — низким голосом взревела Каролина, заставив все металлические предметы в помещении — вензеля люстры, гвозди в паркете и мебели, решётка камина, кандалы, пара крюков под потолком, мелкие пуговицы на одежде Альсина, булавка его галстука, запонки — тревожно задрожать, словно началось землетрясение. На его лице не дрогнул даже мускул, но с каждым её словом его выражение и сама мимика становились всё меньше похожи на человеческие. — Щуплый болезненный выродок вымершего рода, который в погоне за чистотой крови положил хер на всех и позволял благополучно сношаться друг с другом!..       Прозвучал резкий визжащий скрип, и Каролина, осекшись, дёрнулась назад, напружинивая мышцы рук и ног и сжимая молот крепче. Зря. Чёртовы рефлексы, которые выдергой не выковыряешь. Когти, больше напоминающие эфиопские шотели, как выскочили откуда-то из напряжённой белой кисти, выронившей трубку, так и зависли на замахе. Альсин каким-то образом стал ещё бледнее, на его щеках и лбу проступили тёмные вены, рот хищно искривился, обнажая резцы и клыки с пепельно-серыми дёснами, а спустившиеся брови сошлись на резкой морщине на переносице, погрузив в тень полыхающие заревом страшные глаза.       — Ублюдок, самый настоящий ублюдок! — рявкнула Каролина и зашлась клокочущим гоготом. Пусть эта нечисть пыхтит паровозом сколько хочет, он и волос её коснуться не посмеет, пока Мариус не укажет на неё пальцем и не скажет «фас».       — Омерзительная тварь, — процедил Альсин сквозь зубы — как только такие во рту умещаются. — Оскорбляешь дом Димитреску, глядя мне прямо в глаза, и имеешь наглость думать, что последствий не будет.       — Кто бы говорил! — гаркнула Каролина, чувствуя, как внутри всё трясется от ярости. Так круто переобуваться и строить из себя невинную овечку мог только истинный унтерменш. — И что ты мне сделаешь? Присядешь на меня?       Ни на секунду не отрывая от неё глаз с утонувшими в полыхающей радужке зрачками, Альсин резко втянул воздух ноздрями — рубашка на его выпятившейся колесом груди жалобно натянулась, — втянул когти обратно и выпрямился. Совладать с мимикой у него получалось плохо, тяжёлый взгляд и сведённый напряжением рот выдавал его желание рвать, потрошить и жрать, а от резкой линии его плеч и прямой, как жердь, спины в её теле проснулась фантомная боль.       — Я выделю тебе прислугу в сопровождение до фабрики.       — Оставь себе. Я на несколько лет вперёд насладилась твоим гостеприимством, — процедила Каролина, искренне радуясь возможности свалить из этого склепа. Она нацепила очки на нос, закинула молот на плечи и размашистым шагом направилась на выход.       Металлические предметы в зале подрагивали в такт её сдавленному, как у подвешенного за удавку старика, дыханию и замерли, как кролики перед змеёй, только когда она, еле уловимо махнув пальцами в направлении петлей, со всей силы захлопнула за собой дверь. Слуги в коридоре бросали ей в спину угнетённые боязливые взгляды и мельком поглядывали на тяжёлую дубовую дверь, ведущую в малую гостиную, откровенно растерявшись перед внезапно свалившимся выбором: побежать за лордом Гейзенберг и стать кровавой кашей на полу за предложение сопроводить или остаться на месте и надеяться, что лорд Димитреску выпустит гнев на камердинере.