O tempora, o mores!

      Альсин Димитреску был достаточно образован, чтобы объективно понимать, что он многого не знает и имеет право на ошибки. Уже это ставило его на уровень выше прочих местных субъектов, наглухо убеждённых, что они исключительны в своей первозданной силе мысли, а также наделяло некоторыми полномочиями, среди которых, в том числе, были власть и особое расположение Отца Мариуса. Естественный и само собой разумеющийся порядок вещей, который отражали даже избитые истины из крестьянских сказок и песен. Несколько детей в семье — и только один совмещает в себе исключительно положительные качества. В конце концов, кто, если не он? Сальватрис Моро, которую даже снисходительно пожалеть не получилось — настолько она была безобразна и никчёмна? Донн Беневиенто, все положительные качества которого — благородная скромность, интеллигентность, достоинство — перекрывали расстройство ума и отвратительная манера везде носить с собой эту уродливую куклу? Или эта суфражистская рвань?..       Усиливающийся пощёлкивающий гул насекомых в коридоре Альсин скорее почувствовал затылочной костью, нежели услышал, а спустя пару мгновений он ощутил несколько ритмичных тычков в плечо. Даниэль. Не нужно фокусировать взгляд или прислушиваться к голосу, чтобы его узнать — больше никто не позволял себе подобную наглость.       — Отец?       Альсин поднял прояснившийся взгляд от бумаг и насупился. Эти юнцы родились одновременно, но каждый из них проявлял уникальный характер и, как следствие, разную способность к обучению. Даниэлю она давалась особенно тяжело, многие вещи приходилось повторять по несколько раз, и поэтому он быстро приобрёл символическое звание самого младшего ребёнка в семье. К счастью, на этот раз этот он сразу понял, что значит его недовольный прищур, и смущённо стушевался.       — Прости, отец, — Даниэль завёл руки за спину и вскинул на него честные раскаивающиеся глаза. Альсин расслабил лоб и вздохнул.       Время сыграло с ним злую шутку. Почти полгода прошло с тех пор, как он вместе с Отцом Мариусом воссоздал юношей с портрета в вестибюле — кем они ему были и что с ними случилось, он упорно не мог вспомнить, — и до сих пор связь, крепкая и безусловная, как у родителя с детьми, возникшая с этими тремя мальчиками в момент их пробуждения, не ослабла ни на грамм. Он чувствовал себя немного невменяемым, когда понимал, что по-ребячески любящие взгляды на лицах взрослых юношей, которые де-факто не имеют к нему даже отдалённого отношения, вызывают в нём приступы щемящей нежности, и в то же время ему хотелось сжечь все мосты и в кой-то веке потворствовать себе. В конце концов, зачем ему, бессмертному созданию, душить себя оковами давно сгинувших лет? Благодаря Отцу Мариусу, он уже давно не тот глупый ребёнок. Возможно, через пару десятков лет эта смутная тревожная мысль, мельтешащая на грани его сознания, как случайный блик солнца на ребре стекла очков, каждый раз, когда он пытался анализировать то, что с ним происходит и зачем он делает то или это, отпустит его. Возможно, он вовсе перестанет тратить на это свои эмоциональные резервы и будет наконец счастлив.       — Не прячь руки, Даниэль, — Альсин отложил ручку и повернулся к сыну всем корпусом, не поднимаясь со стула. Даниэль тут же расцепил руки и начал нервно теребить ткань своей мантии. Неугомонный ребёнок. — Что случилось?       — Кассий опять трогал моих попугаев, — надулся он, попеременно глядя то прямо ему в глаза, то на его записи на столе. Оставалось неясным, что им руководило: неспособность подолгу удерживать внимание на чём-то одном (в последние месяцы Альсина всё чаще посещала досадная мысль, что он не сможет вытравить из них эту погань ни пряником, ни кнутом), интерес к его экспериментам или что-то иное. — Почему он со своими животными не играет в таксомотора?       — Таксидермиста, — ласково поправил Альсин. Не желая повторять старые ошибки и пускать всё на самотёк, он потянулся к беспрерывно двигающимся пальцам сына и обхватил их ладонью, заставляя замереть.       — Таксидермиста, — покорно буркнул Даниэль, незаметно, как ему самому казалось, закатив глаза.       Альсин иронично приподнял брови, немного теряясь в непривычной суете ощущений. С одной стороны, игривость и непосредственность детей порождала в нём исключительно положительные чувства. Он без кровяных ванн чувствовал себя молодым и полным сил, наблюдая, как эти юнцы в приятном изумлении приоткрывают рты, когда узнают что-то новое, чуть ли не высовывают языки от усердия в попытках отличить двубортный пиджак от однобортного и с истинно ребяческим отчаянием стараются его впечатлить, выцепив среди всей плеяды слуг самого, на их взгляд, лучшего и кинув ему в ноги. В этом бесхитростном простодушии можно было усмотреть некое очарование, даже если оно противоречило всем мыслимым нормам этикета.       И всё же он был категорически не согласен с панибратским мнением, что ребёнку можно и нужно спускать с рук всё, только бы он не плакал. Эта ленивая, непростительно беспечная мысль с каждым годом всё глубже пробиралась в головы людей, заседала в их подкорке несводимым клеймом тупой убеждённости и превращала их в безмозглых баранов, которые только и могут, что жевать, сношаться и рыть копытом землю. Он прожил здесь достаточно долго, чтобы убедиться в этом. С каждым новым поколением смертные становились всё глупее и никчёмнее — и, словно подтверждая мысль Уайльда, их плоть и кровь становились соответственно хуже. Ему постоянно приходилось занижать критерии для отбора прислуги и пропитания, но и этого было недостаточно. Особенно в последние годы, когда объявился очередной, с позволения сказать, лорд. Деревенщина и до этого стремительно вырождалась, но, если сравнивать те славные времена, когда у Отца Мариуса были только он и Сальватрис, и настоящее положение дел…       Хотя несчастной образине не требовались люди, она одним своим присутствием искажала воду — подземную, речную, дождевую, даже ту, которая лежала снегом в горах, — и населяющих её тварей, а в образе рыбы могла проглотить пару-тройку рыбаков. Черни было достаточно всего пару раз насытиться рыбой из её резервуара, чтобы их плоть приобрела нездоровый тухловатый привкус. Сейчас Альсин с высоты своего опыта понимал, что это было просто каплей в море. Тогда в его распоряжении оставалась треть деревни — поистине невообразимая величина в сравнении с сегодняшним днём, тем более что Отец Мариус в своих экспериментах знал меру и всегда давал селянам время расплодиться вновь. Донну, которого представили самым последним, сельские тоже были не нужны. Он был глух и слеп к окружающему миру и своё влияние дальше родового поместья не распускал. Если крестьяне и попадали к нему, то исключительно по собственной глупости — и больше не возвращались, тем самым исключая возможность заражения.       На кой чёрт этой буржуа Гейзенберг потребовалось столько рабочих рук вскоре после дарования титула, Альсин в упор не понимал, и это страшно его нервировало. Смертные, закреплённые на её территории, бесследно исчезали за стенами фабрики, заводской смрад становился день ото дня сильнее, а дым из труб — гуще. Уже даже его лапоти приобрели лёгкий копчённый душок, но Отец Мариус, не искушённый в подобном вопросе ввиду своей личной свободы от регулярного потребления человеческого мяса и крови, оставлял его замечания и предложения без должного внимания.       — Сын мой.       Альсин сделал свои интонации чуть более давящими, внимательно следя за тем, как в глазах Даниэля с некоторой заминкой вспыхивают стыдливое озарение и испуг. Его живое, выразительное лицо тут же отразило с десяток различных эмоций и порывов, но поддался он только одному: попытался вырвать руки. Впрочем, «попытался» — чересчур громкое слово. Его бледные пальцы буквально утонули в мягкой, но смертельно крепкой хватке его ладони.       — Скажи мне, неужели я напрасно каждый месяц выделяю вам новых гувернёров? Мне ничего не жаль для тебя и твоих братьев, но какой в этом толк, если в ваших головах ничего не откладывается?       — Прости, отец! Я не хотел разочаровать тебя. Я очень стараюсь, — возмутительно беспечное и развязное выражение на лице Даниэля переменилось, и теперь он выглядел так, словно был готов разрыдаться на месте — не как ребёнок, которого пожурил родитель, а как слуга, которому грозила перспектива позорного увольнения и голодной смерти.       Внутри Альсина зашевелилось какое-то мерзкое чувство. Как гладь воды, искажённая кругами волн, демонстрирует страшных чудовищ из глубин, так и глаза этих юношей, не замутнённые послушной любовью к нему, слепой кровожадностью и сыновней прилежностью, зеркально отражали нечто хтоническое, трансцендентное и ужасающее, неуловимо напоминающее глухую черноту в провалах его памяти. То же самое ему доводилось пару раз мельком видеть в перманентно опущенных водянистых глазах Сальватрис и безжизненных стёклышках Энджи во время встреч с другими носителями каду, а пару раз даже в собственном отражении во время телефонного разговора с Отцом Мариусом. Должно быть, эта бездна виднеется и в глазах Гейзенберг. Не зря ведь эта мнящая себе невесть что фройлян вечно прячет лицо за круглыми очками и непричёсанной гривой… Хотя честнее было бы назвать это клоками побитой сединой шерсти.       — Приличным юношам не пристало гримасничать, как деревенская чернь, — в этот момент ему пришлось наступить себе на горло, чтобы удержать на месте свои собственные напрягшиеся черты лица. Мозги обволокло дымкой страшного желания убить и бессознательной ярости, причины которой он никак не мог уразуметь.       — Да, отец, — тихо пискнул Даниэль.       Альсин внутренне напрягся ещё сильнее. Должно быть, он переоценил свои силы. Иначе почему его сын, один из трёх его лучших экспериментов вдруг превратился из буйного рассеянного ребёнка в навострившую ушки мышку? Зачем он строит из себя жертву и усугубляет сдавливающее его череп чувство дежа вю?       — Я не намерен выносить решение, пока не услышу обе версии событий, — вдруг почувствовав, как из самых недр его естества вылезает неразумное чудовище, Альсин выпустил его руки и повёл подбородком в направлении двери. — Приведи сюда брата.       — Да, отец, — угодливо повторил Даниэль, неприятно напомнив пустоголового фарфорового любимца Беневиенто, обратился снопом мух и скрылся с его глаз.       Альсин откинулся на спинку кресла, заставив себя расслабить плечи. Он ничего не видел и не слышал, однако черты его лица становились всё злее, а помутневший взгляд, застывший на портрете дальнего предка на противоположной стене, приобретал физически ощутимую тяжесть. Выявить причину резко обострившихся вспышек агрессии было несложно. Она была всего одна, и от неё за милю несло медью и чугуном, пыльной шерстью и тем неуловимым зловонием, который источал каждый наёмный рабочий на производстве. О чём бы он только не думал, его мысли снова и снова возвращались к этой гротескной пародии на женщину, и паразит в его естестве порывался с визгливым рёвом вырваться в небо.       Никто из смертных и так называемой «родни» не будил в нём такой всеобъемлющей, чистой, незамутнённой какими-либо оттенками ненависти, как Гейзенберг. Ни тени истерики или безумия — только бесконечная, острая и отвратительно бессильная ненависть. Отец Мариус многое ему даровал, но в такие мгновения он был готов отказаться от всего, лишь бы разорвать эту тварь на куски. Единственное, что до сих пор защищало её от верной — заслуженной, справедливой, ужаснейшей — гибели, так это незримая ладонь Отца Мариуса на его плече.       Альсин объективно понимал, почему Отец Мариус не может себе позволить прямо выделить его и признать при всех этих «лордах» своим лучшим последователем, отдельным от них, уникальным и непревзойдённым. Он сам по этой же причине до сих пор не отправил в подземелье три эксперимента, имеющих наглость регулярно проявлять к нему неуважение лишь на том основании, что он позволил им называть его отцом. Но он совершенно не понимал, где этот святой человек черпал свою безграничную любовь к этой… У него мгновенно сводило зубы от стыдливой ярости, когда он пытался представить себя на его месте. Иметь такую несносную, вульгарную, нахальную дочь, которая каждым своим жестом, взглядом и словом срамит твоё имя так страшно, что на ум поневоле приходят мысли об умерщвлении — либо себя, покрытого несмываемым позором, либо это мужеподобное существо, — и при этом относится к ней с таким же добром, как к образцовому, совершенному ребёнку, принимать её с открытым сердцем и ставить наравне со всеми. Это должно быть невыносимо. На её фоне ошибки его сыновей начинали казаться поистине прелестными оплошностями, а праведное смирение, с которым Отец Мариус принимал это подобие на разумную жизнь таким, какое есть — до ужаса неестественным, неправильным отклонением.       От подобных мыслей нужно избавляться. Думать так об Отце Мариусе, поистине недосягаемой высоте — ниже его достоинства. Ему не дано понять его в любом случае. Им руководили совсем другие принципы, отличные от традиций духовных сановников, и они давали весьма однозначный приговор: непослушных детей, ровно как и непослушных слуг, надо наказывать.       — Отец, он всё врёт! — голос Кассия прогремел на всю комнату даже прежде, чем влетевшие слепни приняли человекоподобную форму и остановились перед столом.       — Неправда! — тут же воскликнул Даниэль, заявившийся сразу за ним. Ступив на устланный ковром пол, он угрожающе поддался корпусом к брату и перешёл на театрально обиженный тон: — Ты вечно лезешь в мою комнату без спроса и трогаешь мои вещи!       — Ну-ну, — повелительно повёл ладонью Альсин, улыбнувшись краем рта. Первородная ярость покинула его нутро также быстро, как и захватила. Оставалось неясным, что именно этому поспособствовало: вид трепетно взирающих на него юношей, еще пару секунд назад выглядевших так, словно они были готовы друг друга выпотрошить, или пришедшая на ум мысль. — Расскажите всё по порядку.       Ему не дано понять течение мысли Отца Мариуса. Что ж, пусть. Это совершенно не препятствует его желанию помочь своему наставнику в его тяжёлом деле. Что бы не мешало Отцу Мариусу подвергнуть своё несносное порождение должному наказанию, Альсин готов взять на себя часть его обязанностей и заставить её отплатить — пусть даже по-своему, так, как требует кодекс чести людей его положения, а не церковный закон. Для такой мрази, как Гейзенбрег, он быстро найдёт крючок для пальто.