Фото

В психушке хорошо. Даби бы сказал, что плохо, если бы было плохо, однако весь фокус в том, что здесь действительно хорошо. Было бы хуже, будь в его комнате кто-то ещё, однако в таком случае риск заражения настолько высок, что рисковать снова никто не решается. Если бы с него сняли наручники, он бы попытался сбежать, и это понимали все, а, следовательно, единственным другим выходом из ситуации была именно стерильность всего, что его окружало. Поэтому в своей тюремной комнате он был один. Ему нельзя было выходить отсюда ради его же «безопасности». Увы, но это, пожалуй, было тем минусом, который был, потому что в такой ситуации ему доставляли еду внутрь, проводили уборку строго раз в день, а также посещение психиатра каждый день заставляло ежедневность приедаться. Даби по-прежнему не был согласен со всем тем, что говорила психиатр. Он не считал ошибкой ни единого своего действия и уж точно не раскаивался в своих проступках, хотя невольно подумал о том, чтобы схитрить. Просто чтобы посмотреть, что будет в таком случае. Потому что благодаря одному герою он был именно в психбольнице, а не полноценной тюрьме, в отличие от остальной Лиги Злодеев. Чёртова птица. Впрочем, плюсом было не только одиночество и еда, а также и посетители. Да, до жути молчаливая уборщица и психиатр были не самой лучшей компанией, но он мог за ними наблюдать. Так как обе являлись женщинами — мужчинам вход сюда был настолько строго запрещён; это просто ужасно, — то говорить с ними Даби мог более спокойнее. Дело в том, что Даби ненавидел людей самих по себе. Он ненавидел не только их, но и себя тоже, однако он также со временем научился принимать второе, а первое только сильнее, глубже въелось под кожу. Но больше всего он ненавидел именно мужчин. Старатель, который был виноват во всём этом. Нацуо, которому стало плевать на него. Шото, который всегда был лучше, как бы маленький Тойя ни старался. Именно поэтому единственными его посетителями были только трое: уборщица, психиатр и Фуюми. Тойя не ненавидел своих братьев, однако ситуация была такова, что слишком много разочарования при одном лишь взгляде на них двоих висело в его душе. Это было сложно терпеть и чаще всего настолько его расстраивало, что он скатывался только глубже в свою депрессию и ненависть, а потому психиатр строго-настрого запретила им приходить. Даже если Даби какой-то частью своей искалеченной души и хотел их видеть, это было так глубоко, что скорее не принадлежало ему — а было частью Тойи, которым совершенно не являлся Даби. После своего заключения он видел братьев лишь дважды в спокойной обстановке. Именно поэтому приходы Фуюми были всегда очень ожидаемы. Даби любил их, потому что как бы он ни хотел это отрицать, но именно к женщинам у него никогда не было ненависти. Даже если его мать в итоге отказалась от него. Даже если его учительница была самой настоящей педофилкой. Это было нечто иррациональным, но частью него. Даби знал, что такое нелогичное мышление к хорошему не приведёт, однако не собирался на данный момент совершенно ничего с этим делать, потому что это и не требовалось. Это просто было, и этого вполне хватало, даже если и было чем-то неправильным, даже на его взгляд. Его и любого другого посетителя, кроме уборщицы, разделяло плотное стекло с дырами где-то в другой части комнаты. Когда приходила санитарка, то чаще всего Даби переводили в ещё одну, соседнюю комнату, чтобы он ждал окончания уборки там. К приходу Фуюми — по утрам субботы — он ожидал всегда с нетерпением. Даже заранее готовился, если можно было так сказать. Первым делом самостоятельно убирал всю свою комнату. У него неожиданно всегда оказывалось много вещей от его единственного и не менее ненавистного поклонника, а потому приходилось то и дело прибирать их. Каждый раз Даби клялся, что больше никогда и ни за что не возьмёт их в руки, однако приятные воспоминания о совместных ночах невольно приносили успокоение израненной душе, и он снова и снова нарушал своё слово в пользу мелкой удовлетворенности. Так что к приходу сестры он убирал вещи. В зеркале всегда было его выражение лица «Даби нестандартный: запертый и потерянный», а также… грязные волосы. Чёртова краска, которая не отличалась качеством и была куплена в б\у магазине, слезла за это время так сильно, что белые корни виднелись просто ужасно. И не только корни, это ведь только отросшие волосы. Они посерели, как и его шрамы (что перестали быть привычным синим цветом), став пятнистым серым. Поэтому Даби ненавидел их мыть — краска слезала, а это настолько ему не нравилось, что приходилось терпеть даже грязные волосы, от которых ругалась психиатр, мол, он заражение снова может подхватить. Но другую краску ему не давали, а видеть в зеркале белые волосы было бы равносильно приступу гнева и привычной потери памяти из-за пострадавшего разума. Поэтому он ходил с грязной головой, даже если ему это жутко не нравилось. Но к приходу Фуюми он обязательно мыл голову прямо с утра, даже если запах шоколадного — и такого любимого — шампуня был ему почти смертельно ненавистен. В шкафу для её прихода был специальный костюм, уже отглаженный из прачечной. Даже если он был точно такой же, как и его обычная повседневная одежда — потому что она ею и была, — она была светлее и приносила Даби исключительно удовольствие. Увы, собственного утюга не имелось, потому что это было слишком рискованно для него. Даби не стал говорить психиатру, что если бы хотел, просто достал бы вату из единственной, но оттого не менее огромной мягкой игрушки… да запихал бы себе в рот, подавившись во сне. Или в душе, даже если это будет очень сложно. Он знал, что люди, невыносимо хрупкие существа, могли бы умереть и от меньшего. Однако у Даби не было желания умереть. У него на данный момент не было совершенно никакого желания, и именно поэтому он не пытался сбежать, причинить кому-нибудь боль или что-то ещё… именно поэтому он, по совету письма от своего… этого… пытался найти причину жить дальше, или не жить, а найти для себя хотя бы занятие какое-то. Его были готовы обеспечивать до конца жизни, чёрт бы его побрал. Только бы он был физически здоров и пытался восстановить свой разум. Именно поэтому он ничего и не делал, кроме попытки сохранить свой разум, даже если он чертовски злился на того, кто заточил его здесь. Потому за всю чёртову жизнь этого тела никто и никогда не заботился о его разуме. О психическом состоянии. Именно поэтому Даби не мог положить окончательную точку в своей жизни. Не мог. Ему надо было… Попытаться восстановить свой разум. Ага.

… Даби, я очень прошу тебя, просто… попытайся. А если не получается — сделай перерыв, отдохни, а потом попытайся снова, когда захочешь! У тебя впереди столько попыток, что даже представить трудно их число — а ты прекрасно знаешь, я не особо силён в математике, если это не число жертв…

Именно поэтому он, за неимением какого-то плана действий… пытался. Держал свой разум внутри, а не снаружи. Снаружи — это когда воспоминаний внутри нет. Когда причуда рвётся наружу, когда кричишь во всю глотку, когда руки вбиваются в стену до боли — а ты сам чертовски ненавидишь всё это… Так что он пытался сохранить свой разум. Внутри. И в порядке. Хотя бы каком-то. Фуюми была большой частью всего этого, даже если она этого не понимала. Даби был рад её приходу, потому что она была единственным человеком снаружи. И, помимо того, являлась его сестрёнкой. Она была той, кого он впервые взял на руки, кому впервые дал имя, кому помогал в боли и ради которой отдал своё тело и окончательные остатки разума. Фуюми — это та, ради которой он лёг под отца, а потом сошёл с ума, потому что его психика была слишком расшатана, чтобы принять реальность, и просто… оттолкнула её. Ровно без двадцати десять утра Даби садился за стол у зеркала. Тот был в центре комнаты и вечно мешал, кроме утра именно субботы, потому что именно тогда он всё никак не мог дождаться, когда придёт его сестра, чтобы рассказать что-то. Она с детства что-то рассказывала без остановки, когда была в безопасности, и тот факт, что с возрастом это совершенно не изменилось, только радовал его, принося успокоение. Словно чудодейственное лекарство, которое ложилось на громадные раны в душе. Без трёх-семи минут входила Фуюми. Она всегда была одета в униформу учительницы, с очками, потому что в двенадцать часов у неё были занятия с детьми в своей школе, а к нему она приезжала до них. Даби был совершенно не против быть всего лишь частью её расписания, хотя хотел бы большего. — Даби, ты, чёрт бы его побрал, заслуживаешь большего, понимаешь?! Нет, блять, ты не понимаешь и вечно твердишь, что тебе хватает того, что ты имеешь, но факт в том, что ты всего лишь привык получать остатки! А я хочу, чтобы ты, чёрт побери, требовал большего! Увы, но даже если на данный момент и хотел большего, не довольствуясь объедками, то ему требовалось обходиться тем, что было. Потому что он просто не мог это получить, не навредив другим. Если он скажет Фуюми, что хочет, чтобы она приходила чаще, то она придёт, но что тогда будет с той жизнью, которой она живёт на данный момент? Поэтому он не просил большего. В этот раз было так же, как и в остальные — она пришла без шести минут десять утра. Юбка, пиджак, очки, волосы в хвостике. Даби улыбнулся, стараясь не делать это слишком широко, потому что после того, как ему сняли скобы, кожа ещё не успела зажить до того уровня, когда это можно делать безопасно. Вместе с Фуюми пришла Тако-сан, психиатр. В такие моменты она всегда садилась в самый дальний угол, не отсвечивая и не мешая им говорить. Сидела просто для проформы и наблюдения за ним самим. Наверняка анализировала каждый его вздох. Даби старался на неё не обращать внимания. — Привет, Фуюми, — поздоровался он, наблюдая за тем, как она села напротив него, всего менее чем на метр от рук. Их разделяло только толстое стекло и расстояние. — Привет, Тойя, — поздоровалась и она, складывая руки на столе по его примеру, чуть вытянув вперёд, сложив в замок. Он мельком обратил внимание на все её пальцы, которые оставались тонкими и бледными, но, самое главное, пожалуй, без кольца, которое сообщило бы ему о браке. Последнего Даби боялся настолько, что практически не обращал внимание на то, как она его звала. Хотя с той же Тако-сан он спорил до хрипоты до сих пор. Другое дело Фуюми. Часть его разума хотела знать, что она в порядке и не последует примеру Рей, а, следовательно, он каждый раз внимательно смотрел на место, где в любой момент могло появиться кольцо. Его никогда не было. Но рассчитывать на милосердие Старателя он не собирался. Потому что тот по-прежнему был совершенно чист и свободен. В отличие от самого Даби. Работал героем. Жил в том же доме. Вместе с Фуюми. Но кисти у его сестры были чистыми, не красными и уж тем более не фиолетовыми. Значит, всё хорошо. Даже если уже его кисти рук были полностью покрыты невыносимыми шрамами, даже если там не осталось ничего, что могло бы почувствовать прикосновение другого человека, даже если было слишком ужасно даже думать об этом. Фуюми в порядке. Значит, он тоже в порядке. Или не в порядке, но стремится к тому, чтобы у него было нечто похожее, а это уже прогресс и результат, верно? — Как твои дела? У меня как обычно. Разве что… Кое-кто всё ещё думает, что мне нужно так много вещей, что продолжает присылать их. Но, как я уже сказал, у меня нет возможности избавиться от них. — Это очень… — она чуть замялась, как делала это всегда, когда речь заходило о… об этом ублюдке. — Мило с его стороны. Психиатр явно сказала, что он не хочет пока что говорить об этом более открыто, а, следовательно, тему развивать не стоит. Так что Фуюми вместо этого начала привычный рассказ: о школе, своих учениках, своих коллегах. Она никогда не называла имён, только мелкие обозначения, потому что явно опасалась, что в какой-то момент, если она даст ему странный повод, он может пойти мстить за неё. Он не мог её винить, потому что, серьёзно, он сильно отомстил предавшему его Ястребу. С другой стороны, Даби вовсе не требовались имена. Фуюми не обговорила этот момент с его психиатром, а, следовательно, теряла контроль и поддавалась своему… Аутизму? СДВГ? Даби так и не знал точного её диагноза, а спрашивать не решался… В общем, в результате болтала даже о том, чего сама за собой не замечала, разбавляя разные детали. Но Даби был не настолько глупым, когда контролировал себя. Пока не было вспышек гнева, ненависти, потери воспоминаний — пока всё было хорошо — он контролировал себя и свой разум. А, следовательно, прекрасно мог понимать о том, что случится, если он хотя бы попытается появиться в полноценной жизни Фуюми. Да он её изгоем сделает, даже если просто позвонит на телефон из больницы. Что уж говорить о том, чтобы полноценно появиться в её жизни? — Ясно, — мягко и осторожно прервав он её, когда она отпила из стакана с водой. — Я рад, что ты смогла помочь тому мальчику с причудой. Они с каждым поколением становятся всё большей хренью, так что я вынужден согласиться с некой теорией сингулярности. Ты слышала о ней? — Что причуды становятся сильнее и рано или поздно люди убьют друг друга из-за разрушающей мощи? — его сестра так явно закатила глаза, что было прекрасно и чётко понятно, как именно она относится к этой теме. Мнение Даби было прямой противоположностью, поэтому он решил её бросить. Ему не хотелось вступать даже в мало-мальский конфликт с сестрой, потому что это гарантировало бы большую ссору, которую он всеми силами стремился избегать. Он в шутливой форме отзеркалил: — Рано или поздно ты поймёшь, что я был прав, и тогда я смогу сказать тебе: «Я же говорил!». Она улыбнулась, хотя было очевидно, что эта тема её беспокоила. Он был рад, что не настолько, чтобы поднимать её более подробно и детально. Даби на мгновение опустил взгляд на уголок её губ, который оставался напряжённым на протяжении всего разговора, и подумал, что готов услышать ту новость, о которой она собиралась сегодня сообщить. Ведь Даби по-прежнему читал свою сестру лучше, чем кто-либо другой, и прекрасно знал, когда она хочет что-то ему сказать. Просто… С прошедшим временем их замедляла только его готовность услышать то, что именно она хочет ему сказать. — Ты хочешь что-то мне рассказать? — спросил он, сохраняя оптимистичный тон, потому что кто-то всего около года назад сказал ему, что он всегда настроен на нечто ужасное, а должно быть наоборот. Потому что счастливые люди не думают о плохом, а его хотели сделать счастливым. Как же давно это было, кто бы знал. Ему было ближе рождение Фуюми, чем то событие и ужасный разговор всего лишь год назад. — О, это так заметно? — удивилась та. Даби игриво пошевелил бровями, радуясь, что голова никогда не была настолько обожжена, чтобы это стало ему недоступно. Он не ответил на вопрос, потому что это звучало бы глупо. Мол, «Я прекрасно знаю все твои привычки даже лучше тебя. Даже если меня не было в твоей жизни более десяти лет. В конце концов, я же дал тебе имя, качал на руках и поил из бутылочки, хотя мне самому было три года». «Я вырастил тебя, Фуюми», — подумал он с необычайной для него нежностью, потому что именно так и было. В жизни Даби было только четыре хорошие вещи, три из которых он вырастил. Фуюми. Нацуо. Фудзи. Шото. Фуюми всегда была первой в его жизни. Первый грудной ребёнок, первые проблемы, первое взросление, первая любовь — даже если это было именно влюблённостью его сестры — всё было первым именно с ней. Она первая пришла к нему после того, как он оказался здесь. Нацуо и Шото пришли только на второй раз. Потом ещё один раз… А потом им запретили, уже ради его благосостояния. — Что это? — снова спросил он, — Только не говори мне, что выходишь замуж, иначе меня удар схватит. Краем глаза он заметил шевеление своего психиатра. О, она-то уж точно знала, что такие предложения, особенно в шутливой форме, несут в себе именно самую настоящую истину. Фуюми была по девочкам. Даби знал это настолько хорошо, что никогда в своей жизни не рассматривал вариант «замуж» для неё. Конечно, можно было бы предположить, что она просто изменилась, но… Серьёзно? Даби в этой больнице-тюрьме полгода; за эти полгода она свободно ходит к нему месяц; за этот месяц она ни разу не упомянула мужчину. Кроме тех, которые имели бы её ДНК. И… Ястреба. Но так… Мельком. Из-за самого Даби. — Нет-нет, — сняла она груз с его души. — Я просто… Тойя, мама хотела, чтобы я передала тебе её письмо. О. Оу. — Верни его ей обратно, — он убрал руки со стола, скрестив их на груди не ради того, чтобы спрятаться, а чтобы показать желание прекратить разговор. — У меня нет матери. А от Рей мне ничего не надо. «Пусть хоть подохнет, мне плевать», — подумал он. Потому что, серьёзно? Она обратила на него внимание впервые за двадцать лет, решив написать письмо? Даби тупо не знал эту незнакомую женщину. Кем она была для него? Совершенно никем. Это Фуюми могла ходить к ней в больницу на протяжении десяти лет; это Нацуо искал материнской любви; это Шото имел с ней свою грустную историю. С Даби? У Даби в жизни этой женщины не было. А если она и была, то только как кто-то важный для его братьев и сестёр, не более. Это совершенно посторонний и незнакомый для него человек, при взгляде на которого вспоминаешь только плохое. У него не было совершенно никакого желания с ней как-либо контактировать. Знакомиться. Пытаться наладить отношения. Нет, нет и нет. Просто нет. Никогда в его жизни — он скорее подохнет, чем что-то такое сделает. Это как поладить со Старателем, после всего того, что он сделал с ним. Разница лишь в том, чего она НЕ сделала, когда должна была. И что вместо неё пришлось сделать Тойе. — Маме в последнее время лучше, — Фуюми нагнулась к своему портфелю, доставая чутка мятый конверт. — Тойя, она… Она хочет извиниться. — Пусть сдохнет, — мгновенно отреагировал он. Сестра побледнела, закусив губу. Психиатр выпрямилась, явно готовая вмешаться. — Убери это письмо, — попытался смягчить он свои последние слова, но вышло сухо. — Я не желаю видеть её. Ничего даже слышать не хочу о ней. Убери. Сейчас же. Фуюми замедлилась, после чего глубоко вздохнула, явно собираясь спорить. — Тойя, просто… прочти его. Мама очень сожалеет. — Пусть сунет в жопу свои извинения! — заорал он, вскакивая резким рывком. В оглушительной тишине упал его железный стул, создавая невиданный до этого грохот в комнате. — Она мне никто и звать её никак; если она завтра же сдохнет, мне только лучше станет! Ей вообще надо было наложить на себя руки ещё двенадцать лет назад, может, тогда бы зря!.. — Замолчи! — закричала Фуюми, тоже вставая. Её стул скрипнул, когда она точно также упёрлась руками в стол; письмо помялось. Даби решительно не смотрел никуда более, чем на её побледневшее, но не менее решительное лицо. — Тойя, мама очень сожалеет, но за последние десять лет ей стало лучше! Она поправляется! Папа тоже изменился… Перед глазами побелело.

***

— Сдохни! Пусть они оба сдохнут! Я сожгу их до тла, даже пепла, блять, не останется! Пусть горят в ебаном аду за то, что просто смеют дышать! — орал Тойя. Фуюми чувствовала дрожь по всему телу, не смея отвести взгляда от… того, кто секунду назад казался ей братом. Самым родным человеком в этом жестоком мире. В комнате пищало уведомление; его наручники, что сдерживали причуду; голос Даби — Даби, этот человек не был её братом — разносился по всему этажу так сильно, что невольно отскакивал эхом по всему зданию. Фуюми тряслась в коридоре. Тако-сан была внутри. Вбежало ещё несколько врачей, которые в срочном порядке собирались вколоть тому успокоительное. — Я их ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ!!! Она схватилась руками за плечи, чувствуя себя настолько плохо, как ни разу до этого. Слабые ноги помогли дойти до кресла, где уже сидел про-герой Ястреб. Она села так, чтобы между ними оставалось только одно место. Какое-то время Даби кричал прямо за её спиной. Их разделяла только одна стена. В конечном итоге его явно усыпили, привязывая к кровати. Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем стихло. Не меньше. Вышла Тако-сан. Она глубоко вздохнула, подходя к ней: — Тодороки-сан, я попрошу вас больше не приносить никаких писем и не упоминать родителей ни при каких обстоятельствах. Особенно Старателя-сана. Она ошарашено кивнула, чувствуя глубокую вину. — Тойя… Ему ведь становилось лучше, — слабо произнесла она единственное, что пришло ей в голову. Тако-сан снова вздохнула, после чего поджала губы. — Как он? — спросил Ястреб рядом. Она была благодарна, потому что сама не могла спросить. Ястреб-сан всегда был здесь. Каждую субботу. Правда, Фуюми не знала, заходил ли он когда-нибудь к её брату. У неё не было смелости спрашивать, даже если Тойя был её братом, однако тот сказал, что Ястреб-сан продолжает каждую неделю присылать подарки… Фуюми не знала, в каких они отношениях, хотя ей отчаянно хотелось это знать. Но она пока что не считала себя той, кто имел право спрашивать. — На данный момент мы вкололи ему успокоительное и надеемся на стабильность, которую Тойя-сан демонстрировал ранее. Однако у меня есть беспокойство, что на самом деле его состояние совершенно не улучшилось по сравнению с тем, в каком состоянии он поступил к нам… Да его состояние стало лучше, однако этому способствовала не моя психологическая помощь, а сама обстановка и та ситуация, в которой он оказался. Фуюми пораженно посмотрела на Тако-сан. — То есть вы хотите сказать, что… — Его психологическое состояние на самом деле ни капли не изменилось, — нахмурился Ястреб. — Он просто приспособился к этой ситуации, но за полгода так и не продвинулся в лечении? — Да. Фуюми чувствовала свой шок, переместив взгляд в стену. — Как это отразится на дальнейшем его… состоянии? — спокойно спросил Ястреб. — Либо лечение всё же начнётся, в чём я очень сомневаюсь… либо он застрянет в таком состоянии на очень долгий срок. Учитывая жизненную ситуацию Тойи-сана, я опасаюсь, что он может провести здесь всю свою жизнь в таком состоянии. Без улучшений. Только в этой комнате. У нас просто нет права переместить его куда-либо или даже позволить прогулку. Но он полностью разумен; за исключением его стабильности нет никаких травм, над которыми мы могли бы начать работу. Фуюми видела краем глаза, как Ястреб кивнул. — Неужели ничего нельзя сделать? — спросила она. — Боюсь, что нет. Тойя-сан на данный момент не стремится к улучшениям никоим образом, кроме как сохранению своего рассудка. Это только третий его срыв за всё пребывание в больнице, но с последнего раза прошло пять месяцев… — И причиной тому стало… письмо? — уточнил Ястреб. — Боюсь, что окончательным катализатором стало упоминание о Старателе-сане. — медленно ответила Тако-сан. Она глубоко вздохнула, чувствуя на себе пересечение взглядов. Это требовало огромных моральных сил, но она только кивнула, не собираясь ни о чём сообщать. Её семья только-только начинала склеиваться обратно. Тойе просто нужно было больше времени на восстановление. «Маме тоже не сразу стало лучше», — сказала она себе. — «Прошло пять лет, прежде чем мы с Нацуо смогли её навестить; десять, прежде чем Шото пришёл к ней. Двенадцать, прежде чем мы снова смогли поговорить о Тойе… Просто Тойе надо больше времени». — Фуюми-сан, могу ли я узнать причину этого срыва? Она глубоко вздохнула, собираясь с силами. — Тойя никогда не ладил с отцом. Вы и сами это знаете… С этим ничего нельзя сделать. Думаю, Тойе надо просто больше времени. Воцарилась тишина. Внезапно Ястреб встал со своего места, пристально смотря на неё. — Я начинаю расследование вашей семьи. — твёрдо сказал он. — Что? — опешила она. — Я начинаю расследование в вашей семье по поводу жестокого обращения. Мне всё равно, как это выглядит — на данный момент твой брат лежит в психиатрическом отделении, и всё, что ты можешь сказать, это «они никогда не ладили»? Да это же бред! — Ястреб-сан! — воскликнула она, вставая. — Вы не имеете права лезть в мою семью с расследованием по надуманному поводу! — Два члена твоей семьи на данный момент лечатся в психиатрических отделениях и ты — что? — говоришь мне, будто бы здесь нет совершенно никакой причины для расследования? Мне плевать на ваше мнение, Тодороки-сан! Я выступаю не от своего имени, а от имени «Ассоциации по защите прав Злодеев и Преступников», в категорию которых и входит ваш брат! Фуюми почувствовала, как слезятся собственные глаза — ей было совершенно нечего ответить. — В нашей семье всё в порядке! — отчаянно закричала она, прекрасно зная, что это неправда. — Мне плевать, в порядке или нет, — строго и собранно ответил Ястреб. — Это буду решать я, а не вы, Тодороки-сан. Он развернулся, уходя. Фуюми беспомощно смотрела в сторону красных широких крыльев, как никогда прежде чувствуя свою беспомощность.