Фото

Тойя открывает старенький телефон только тогда, когда он необходим. Посмотреть на диагноз Фуюми; узнать подробности чего-то для Нацуо; подумать над семейными проблемами; узнать, можно ли как-то и хотя бы чем-то помочь Шото. А иногда он открывает мамин телефон для себя. Это немного глупо, потому что зачем ему открывать телефон, если то, что находится в нём для утешения, есть и в реальности? Но, тем не менее, сам телефон также имеет некую важность и значимость, которая заставляет Тойю чувствовать себя именно так, как ему хочется. Фотография Фуюми. Мама сделала её наверняка с улыбкой, хотя после родов прошло относительно немного времени. Фотография Нацуо. Тойя спешил вперёд; он помнит тот страх и неуверенность. Фотография Фудзи. Которую в их семье никто, кроме него самого, конечно, уже и не помнит. Тойя надеется, что когда-нибудь сможет рассказать о мёртвой сестре остальным своим младшим. Фотография Шото. Уверенность и сила; обречённость и тишина дома, которая до сих пор на всех неимоверно давит. Есть фотография матери. Тогда он ещё звал Рей матерью, и хотя сейчас эта женщина лишь Рей, тогда она была матерью. Поэтому на фото — мама. Так, мельком сфотографированная Фуюми. Чуть смазанная, зато с улыбкой и в приятной атмосфере. Кажется, тогда ещё не было даже Нацуо. Но, тем не менее, он есть на фото — мама была беременна им, хоть этого и не видно. Фотография… Старателя. Из агентства; фото было загружено самой Рей. Тойя догадывается, что именно на ней она тренировала свои речи, перед тем как говорить с мужчиной в реальности. Вряд ли это сильно способствовало поддержанию психики, которая и без того была сломана на мельчайшие осколки. Фотографий Тойи на телефоне нет. Он закрывает мобильник с щелчком, вздыхая и, спустя долгое мгновение, направляясь на кухню. Пора готовить.

***

Тойя переодевается, когда впервые замечает на своих рёбрах какие-то странные синяки. Необычайно большие, они хватают его почти кругом. Так странно.

***

Почему ему трудно ходить?

***

Он хочет кого-нибудь обнять. Где хоть кто-то? Где Фуюми? Где Нацуо? Где Шото? Где Фудзи?

***

Это вечер среды, когда Тойя смотрит на календарь и пытается понять, какое сегодня число. Память словно чистая стена, где нет ни единого пятна. У него совершенно никаких воспоминаний, когда он пытается понять, какой сегодня день и что было вчера, день назад, неделю… — Брат, ты чего медлишь? — подходит сбоку Нацуо. — Давай переворачивай лист, уже как две недели с начала нового месяца. Тойя переворачивает лист, ничего не говоря.

***

Он достаёт старенький телефон матери, вставая возле зеркала в ванной комнате, где аккуратно фотографирует собственное отражение. Гематомы украшают всё его тело, начиная с шеи. Они какие-то странные, круглые, но есть и обычные, широкие и глубокие. А ещё новые шрамы. Странные, непонятные, запутанные. Тойя старается на них вообще не смотреть, потому что от одного только взгляда как-то странно расплывается перед глазами. Разум мутнеет. Тойя чувствует слабость ног, поэтому осторожно опирается о стену, стараясь, чтобы фотография вышла чёткой. На полу в ванной он кладёт тетрадку по математике, где на последних страницах пишет единственное, что на данный момент понимает. Я не помню, что было в течение двух месяцев. Память отказывается работать, такое чувство, словно я в… беспамятстве? Не знаю, как это называется. Я не помню совершенно ничего, прямо как Рей до того, как она попала в больницу. Мне страшно. В прошлый раз я сидел за столом; мы ужинали вместе со Старателем. Потом он как-то посмотрел на меня и я совершенно ничего не помню Это было два месяца назад. Единственное моё воспоминание — это когда я неделю назад перевернул календарь, потому что Нацуо сказал, что… «Прошло уже две недели с начала месяца»… думаю, тогда я понял, что что-то не так. Мне повезло, что я понимаю то, что происходит сейчас. Кажется, словно меня вообще не существует; я не чувствую, что существую. Пустая оболочка. Меня как будто нет в теле. Мне хочется спрятаться у себя в комнате и никогда оттуда не выходить, пока не станет лучше. Это очень похоже на состояние Рей до того, как она попала в больницу. Но… разница в том, что когда она вышла в первый раз надолго — Шото пострадал. Поэтому я пишу это сюда. Я боюсь, что в следующий раз могу не прийти в себя; что я наврежу своим братьям и сёстрам; что я… стану пустым внутри. Я собираюсь покончить с собой. Сделаю вид, будто бы уйду тренироваться на Пик Секото, как и говорил Фудзи недавно или это было не недавно? я не помню, сколько точно прошло времени с тех пор, как я видел её Я хотел написать прощальную записку всем остальным, но тогда мне надо будет прийти к Фудзи, а я не хочу к ней идти; я не помню почему, может, что-то случилось в прошлый раз? Но что могло случиться? Фудзи Фудзи Фудзи ФУДЗИ Не помню. В любом случае, я хочу написать о своих догадках. Мне кажется, что подвергаюсь изнасилованию со стороны… Старателя. Я помню тот взгляд за столом — так на меня смотрит Нанао-сан, моя учительница. Кажется, я помню, что он смотрел так сначала на Фуюми, но теперь почему-то смотрит на меня? Не знаю В голове так мутно… Он трёт виски, лоб, но… так странно, так пусто. Тойя прячет тело в одежду, а вещи — в комнату.

***

Тело горит. Тело горит. — ААА!!! — орёт Тойя, чувствуя боль. Кожа плавится, словно даже бы течёт, прямо как жидкость. Ему хочется как можно скорее избавиться от неё, но это невозможно, потому боль просто повсюду. Перед глазами синее. Это пламя. Он горит синим. Это… Красиво. Но почему так больно?

***

Он открывает глаза, но ничего не видит. В груди так пусто. Но почему так легко? Он умер? Хорошо, если да.

***

У Даби много шрамов. Большая их часть была настолько глубока, что приходилось скреплять скобами. Лишь бы только здоровая кожа не стала слазить с больной, слишком поражённой. Лишь бы только не помереть от заразы какой. Хотя Даби никакая зараза не возьмёт. Ибо Даби умирать отказывался. — Ты так просто от меня не отделаешься, птичка, — щурит тот глаза, словно мысли читает. Ястреб улыбается, стараясь не показывать того ошеломления, которое невольно чувствовал. Потому что, действительно — Даби словно по-настоящему имеет причуду чтения мыслей. Будь это так, он бы вовсе не удивился. Потому что это было бы слишком логично, слишком правильно, слишком… по Даби, иначе и не скажешь. Тот растягивает губы в глумливой улыбке, словно всё прекрасно понимает. Ястреб натягивает профессиональную улыбку, отмахиваясь: — Как будто бы я собирался это сделать. Даби щурит глаза недоверчиво. Там нет и капли сострадания, нет там и покорности, понимания. Даби настолько жесток, что страшно. Именно страшно — потому что человек напротив него легко сожжёт его до самого пепла. Или сбросит с той самой крыши, на которой они стоят. Словно он уже много раз это делал. Но, увы, такого точно не было. Часть шрамов Даби очень старая. Не как те, что выглядят новыми и не иначе как чудом не разваливаются на его теле. Есть у него и те, которые находятся под этими открытыми ранами. Ещё более старые, но не менее страшные. Этого нельзя понять до тех пор, пока хорошенько не присмотришься, пока своими глазами не увидишь, пока руками не проверишь. Эти шрамы намного страшнее открытых ран. Потому что там следы. Самые настоящие следы. Человеческих пальцев. Даби страшный. Его взгляд, который пронизывает до самого дальнего уголка души. Его улыбка безумца, которую тот носит не в виде маски, а ради собственного удовольствия. Его шаги, которые настолько уверены и неспешны, что дают осознать беспомощность. Его плечи, которые расслаблены в угрозе, в обычной жизни. Но самые страшные, пожалуй, именно шрамы. Потому что за этим взглядом и улыбкой, за уверенными шагами и разворотом плеч, где-то глубоко внутри есть самый настоящий разум. Ястреб видит его в уголках зрачка, в каждом кончике пальцев, в каждом слове. Самый настоящий и чистый разум, который и контролирует тело. Шрамы? Шрамы — это нечто настолько неконтролируемое, что именно поэтому они и страшны. Даже не столько открытые раны, сколько тот смысл, которые они несут. Даби на них когда смотрит, то не узнаёт совершенно. Глаза теряют всякую осознанность. Ястребу невероятно интересно ткнуть туда свой любопытный нос и узнать, как именно они появились на этом прекрасном теле. Бледной и такой мягкой коже. Лёгкой, тонкой. Только ткни пальцем — и расцветёт синяк. — Нет, — наклоняет Даби голову, прерывая его мысли и заставляя вернуться в реальность. Его синие глаза такие глубокие, что он в который раз теряется, путается. Ястреб смотрел бы в них вечность и даже больше. — Ты хочешь, чтобы я принадлежал лишь тебе. Зачем тебе от меня избавляться? Ястреб огромным усилием воли не отшатывается, когда тот подходит очень и очень близко. Голова Даби наклонена вниз, наблюдая за ним. Невольно приходится чуть ли не ткнуться носом в чужую ключицу. Чёртов двухметровый. Но как же он прав. Даби прекрасен. Не внешность, о нет, хотя и это тоже, несомненно. Даже если там открытые раны и страшные шрамы, даже если скобы и сползающая кожа, даже если огромные секреты. У Даби есть гораздо более важная красота, которую действительно хочет заполучить Ястреб — красота внутренняя. Его разум. Ястреб очень хочет заполучить этот разум. Открыть бы черепушку и достать мозг, чтобы посмотреть на все эти извилины и понять, каким образом они работают, что делают и как. Каким именно образом они создали этого человека, почему дали ему эту походку, этот обжигающий холод? Вот только внутри черепушки нет ничего, кроме простого человеческого органа. А как бы Ястребу хотелось получить именно его голову изнутри. Изучить. Увидеть это глазами самого Даби; залезть под эту кожу, узнать все тайные и тёмные секреты. А потом обладать ими так, как не смог бы обладать никто другой. Как печально, что Даби так легко может его прочитать и уже знает его конечную цель. Впрочем, без этого было бы скучно, верно? — Ох, не знал, что я настолько очевиден, — Ястреб трёт затылок, играя определённую роль. — Расскажешь о себе один секретик, Даби? Даби ухмыляется так широко, что кажется, будто бы сейчас все скобы с лица слетят. Раны открываются, давая взгляду зацепиться за свежую кожу, которая никогда не должна быть открытой. Иначе люди бы просто умирали. С такими ранами не живут. Даби плевать на такие правила. Ястреб мечтает узнать, почему. — Я очень люблю свою бывшую учительницу, — его ухмылка тянется ещё сильнее. — По математике. Здесь есть так много смысла, но такого тайного, что Ястреб бы при всём своём желании не смог его уловить. Хочется записать каждое слово в письменном виде, разобрать слог, выжечь прямо на собственной коже — было бы странно попросить Даби сделать это? — чтобы никогда не забыть и запомнить настолько удивительный секрет. Даже если он не понимает его сейчас. Когда-нибудь Ястреб узнает об этом. Потому что он хочет обладать всем, что только может предоставить ему Даби. — Благодарен ей за уроки, — Даби отходит от него, но при этом продолжает наблюдать, ни на миг не упуская из поля зрения. Ястреб уверен, что в обмен на эту информацию невольно даёт что-то и о себе, даже если и не знаешь, что именно. Его это полностью устраивает. — Они очень пригодились мне в жизни. Неоценимая помощь, — Даби выдавливает смешок. Учительница математики. Ястреб запомнит. Он потом найдёт её. Узнает всё, что только можно было бы узнать. Интересно… сколько лет было Даби? Что она ему сделала или не сделала? Чему научила? Что рассказала? Показала? Как это повлияло на него? Его жизнь? Мировоззрение?.. Даби смотрит на него так, словно собственноручно сделал то, о чём мечтает сделать с ним Ястреб — вскрыл черепушку и смог увидеть внутреннее содержимое, всю подноготную души. — Мне математика никогда не была нужна, — поддерживает он тему вслух, помня о прослушивающем устройстве в крыльях. — Я умею только людей считать, чтобы жертв не было. Даби ухмыляется. Это другая ухмылка. Пока ещё незнакомая. — Я был… хорош в её предмете. Лучшим в классе. — Отличник? — спрашивает Ястреб, хватаясь за кусочек информации. — Нет. — отрицает тот. — Нет. — повторяет. — Я не закончил… её обучение. Не выпало возможности. Они говорят о чём-то другом. Даби даёт ему какой-то скрытый смысл, гораздо более большой, чем разум Ястреба может на данный момент ухватить. «Рано или поздно я узнаю, — обещает он себе. — Обязательно узнаю, Даби».

***

— Не мори меня голодом, — язвит Даби, усевшись на его диване в его же квартире. Ястреб косит взгляд в сторону холодильника, где полным-полно еды из разных ресторанов и кафешек. Там наверняка так много всего, что представить сложно, чего могло бы не хватать — есть каждый витамин и все минеральные вещества, белки и углеводы. Нужно только разложить на стол. Нагреть в микроволновке. И положить в тарелку. Даби на его вопросительный взгляд ухмыляется знакомо, широко раскрывая глаза. — Накрывай на стол, хозяин. Ястреб проглатывает все слова, вместо этого закатывая глаза и кивая. — Да-да, уважаемый гость, сейчас всё будет готово. Даби никогда ничего не готовит и никогда не накрывает на стол; на кухне он только ест и никогда не заходит внутрь даже воды попить. Он избегает находиться там в одиночестве, но и с самим Ястребом не стремится туда попадать. В этом так много всего запутанного, странного и непонятного, что он только и может, что мечтать понять всего Даби.

***

— Ты как птичка, — обманчиво ласково говорит ему Даби, пальцами нежно разглаживая волосы на затылке. Ястреб давит огромный порыв встряхнуть крыльями. Это бы, несомненно, привлекло бы внимание Даби, и он бы точно понял, что делает. Хотя, может, он и сейчас понимает. Тем не менее, это его отвлечёт, и он, несомненно, перестанет гладить его по голове. Ястреб этого совершенно точно не хочет. — Почему? — легко спрашивает он. — Хищная птичка, — поправляет сам себя мужчина, а только потом отвечает уже на его вопрос. Хотя ответом это называть сложно. — Потому что ты хищник. — И что это значит? Он делает вид, что дуется, набрав воздуха в щеки и пытаясь быть милым. Ястреб прекрасно знает, что он птица хищная, а рядом с Даби инстинкты не только человеческие шалят не в ту сторону, но, тем не менее, он хочет, чтобы это не произносилось вслух, а оставалось между ними безмолвным. Даби плевать на все его желания. Даби вообще на всё плевать. Но такого просто не может быть. Должно же быть что-то, что-то очень и очень важное, что-то, что даёт ему причину жить и идти дальше. Если бы ничего не было, Даби бы давным-давно сдался, и Ястреб никогда бы о нём даже не узнал. Был бы Даби обыкновенной и серой массой людей. Но этот разум точно за что-то цепляется, что-то его держит и не даёт сойти с ума. Как бы Ястреб хотел знать, за что именно он держится. Что и как отделяет его от края. А потом оберегать это что-то, потому что Ястреб тоже эгоистичен. Даби должен принадлежать ему и только ему, от первой встречи с яркими и выразительными глазами, до самого последнего вздоха, который он будет откладывать до самого последнего момента. Даби будет принадлежать целиком и полностью только ему. — Не задавай глупых вопросов, — ухмыляется ему Даби. Рука прекращает гладить волосы, и Ястреб невольно оборачивается, снова встречаясь с опасным и смертоносным синим. Глаза Даби намного ярче и опаснее его огня. Словно со смертью встречаешься. Завораживающе и ошеломляюще. — Ты ведь и так всё прекрасно знаешь. Ястреб смотрит на белую кожу выше носа. Улыбается: — Я не хищник. Даби кивает. Очевидно, что это всего лишь ложь, но мужчина напротив только разрешает ему сделать вид самого себя обманутого. Не только Даби здесь может что-то иметь. Или он уже знает, что Ястреб принимает себя-хищника, и пытается таким образом играть с ним? Глаза у Даби очень синие. Но — тёплые. Он невольно встряхивает крыльями, пытаясь согреться в этой теплоте. Она ещё такая новая, недавно появившаяся, поэтому Ястреб хочет аккуратно её греть и дальше, чтобы та ни за что в его сторону не исчезла. Каждое слово произносится с неким скрытым опасением — смотри на меня, люби меня, дай мне свой разум. Глаза у Даби проницательные. Мало напоминают человеческие. Даби самый настоящий демон из преисподней, который решил отчего-то посмотреть на жизнь людей. — Как тебе угодно, — словами искусителя говорит тот, и на мгновение Ястреб действительно думает, что может быть не хищником. А обычной птичкой. Какой Даби захочет, такой он и будет. Глаза горят синим очень близко. Но если он станет обычной птичкой, то разве будет играть с ним Даби? Разве сможет Ястреб получить желаемое? О, нет. Родная шкура и подноготная хищника намного лучше, даже если обычная птичка и может принести мимолётное удовлетворение. Ястреб копирует улыбку Даби. Очень старается. Даби улыбается шире. Точно знает, что Ястреб хищник. Точно понимает, что именно он хочет. Точно думает над тем, стоит ли… Что? Знать бы.

***

Даби — это нечто новое и непонятное, причём всегда. Даже тогда, когда ты совершенно этого не ожидаешь. Как кошка. Но Даби не кошка… пантера? Нет, намного опаснее. Змея. Да, пожалуй именно она. Какая-нибудь дико ядовитая, смертоносная, опасная. Которая любит поиграть со своей жертвой, давая надежду, а после — заглатывая целиком. Или убивает мгновенно, словом, звуком, взглядом. Ведь яд не всегда обязательно должен быть для убийства. Даби — змея, которую невольно, да пригреешь на груди. По незнанию. По собственному же желанию. Потому что Даби притягивает, словно самый мощный магнит. Но иногда, пожалуй, приятно обмануться. Потому что снаружи Даби — пантера. Кошачий представитель. Внутрь ещё заглянуть надо, а вот именно пантера — она снаружи. И выражается только в одном: в ласке. Руки Даби повсюду. Ястреб обманывается всего на секунду, представляя милую кошку, которая ластится к хозяину. В следующую секунду он понимает, что окольцован. Сильным телом, которое обхватывает свою жертву со всех сторон и собирается этой лаской задушить. Потому что Даби нужно держать свою игрушку в ежовых рукавицах. Он по-другому не умеет и дарит ласку так, что это граничит с одержимостью. Ему надо постоянно касаться, постоянно целовать, постоянно обнимать; это его выражение эдакой любви. Словно змея, которая собирается заглотить жертву целиком, но перед этим крутит кольца своего гибкого тела на человеке, так и Даби окольцовывает тебя со всех сторон, не отводя взгляда синих глаз. Ястреб перед этим хищником бессилен. Но в другом смысле. Он в этих ласках давит себя, впитывая всё до последней капли и требуя больше; он гладит Даби, сохраняя обманчивый вид безобидной и прирученной кошки перед ним; Ястреб улыбается и готовит этой змее какао с молоком. С хитринкой наблюдает за гладкими движениями раненого тела, которое питается исключительно довольным разумом. Даби — это змея. Ястреб притворяется, что эта кошка. Но не лезет. Не пытается переделать. Даёт, но и берёт не меньше. Даби надо давать, он только даёт и ничего не принимает. Ястреб берёт в два раза больше, чем даёт — но только потому, что этого Даби и хочет. Не забывает — это змея, пригретая на груди. Которая с удовольствием будет притворяться ласковой и игривой домашней кошкой, прячась под личиной пантеры. Но внутри — это змея. И только попробуй тронуть эту змею, только попробуй словом, жестом или взглядом дать этой змее знать, что ты знаешь или, не дай, о ужас, понимаешь настоящую личину хищника внутри. Она укусит. Ястреб улыбается. Ему эта змея нравится, он гладит осторожно под подбородком и с виду это просто ласка. Но глаза Даби даже ни капли не обманчивы. Наблюдает. Выжидает. Ему нужен только один сигнал — укусит, сломает, убьёт без всякого сожаления. Ястреб улыбается. Он купается в той убийственной опасности, которую даёт ему Даби, с огромным удовольствием принимает каждую каплю и просит больше. Ищет то, чего не ищет никто другой. Рано или поздно подход к этой змее будет найден. Он хочет стать змееустом как можно скорее. Но готов ждать столько, сколько потребуется.