Лес рук

Причины его нахождения на геройском факультете Юей были очень интересными и весьма нестандартными. Далеко не общепринятыми, вряд ли кем-либо понятыми и оценёнными. Ну, спас он Каччана — хорошо. Показал какую-ту мнимую, существующую лишь в чужих умах, отвагу и самоотверженость, привлёк внимание Символа Мира, совсем не осознавая, почему тот думал, что парень именно «друга» своего спасал, именно блондина. Ну, технически, он действительно спас важного для себя. Не человека, правда. И важную, не важного. Он спасал руку. Мидория не видел в чужих глазах «мольбу о помощи» — тот на них даже не смотрел. Он слышал крик, громкий крик, который издавала его старая знакомая, прошедшая с ним через все издевательства и безостановочно извинявшаяся даже в свободное от них время — правую кисть Каччана. И игнорировать столь явный призыв он не мог и совершенно не хотел. Руки всегда были лучше их обладателей, и если работа героя косвенно включала в себя их спасение — что ж, парень будет всеми конечностями за, он сделает все, что необходимо для становления им. Только его понимание защиты кистей, благодаря чужим редким фразам, претерпевало изменения, становясь совсем не общепринятым — скорее даже, злодейскими. И как объяснить глупым людям, что это — то, о чем они сами очень настойчиво просят?

***

Он научился слышать чужие ладошки лет в 6, если не раньше. Может, это было немного запоздалым проявлением его причуды, в существование которой все взрослые отказывались верить — снимок есть, диагноз присутствует, и иначе быть не может — это же, чтоб его, приговор. Они считали, что сила Изуку — проявление какого-то ментального расстройства. Ну, то есть, так сказала его мама, когда тот попытался ей объяснить суть своей поздно показавшейся способности, доказать существование которой было совершенно невозможно. Больше эту тему он не поднимал, не планируя идти на бесполезное и совершенно точно ненужное в его случае принудительное лечение — ребёнок! Он был простым ребёнком, поэтому его не повели никуда сразу, спустив его слова на отчаянные детские фантазии о несбыточном — хотя рассказать своей маме о том, что её правая рука считает Инко замечательной женщиной, к которой не было никаких претензий, очень хотелось. Все же, в этом мире очень редко встретишь кисти, так тепло отзывающиеся о своих обладателях. Изуку знал такую одну, поэтому, несомненно, его мама могла бы гордиться собой. Ну, не то, чтобы он видел прям много говорящих. Судя по всему, появляющееся у ведущих рук некоторых людей сознание — странный побочный эффект от их причуд, полностью завязаных на них. Ладонь Катсуки так и сказала — она считала, что её «человечность» — результат мутации в гене, на котором сила и была построена. Ей было довольно грустно осознавать свою «ошибочность», как и свою одинокость в плане ограниченного круга собеседников — больше никто не умел говорить, не считая кисть одного учителя, с которой вести беседы было совершенно не о чем. Мидория ей искренне сочувствовал и вёл неслышимые, на грани его шёпота, диалоги, которые удавалось провернуть лишь в моменте тесного контакта с её владельцем. Такой шанс появлялся лишь в процессе запугивания или избиения парня, что было довольно проблематично — бормотание от жертвы Каччан воспринимал (вполне справедливо!) как очередной катализатор своей злости, что давало ему ещё больше поводов для хороших тумаков. И Изуку, честное слово, всегда пытался не улыбаться от этого, старался держать так и рвущийся наружу неуместный смех. Потому что каччановский кулак всегда начинал извинятся за действия своего владельца и за то, что не мог ничего сделать. Все это перемежалось откровенным матами в сторону блондина, что сразу же наводило на мысли о том, что — да, рука абсолютно точно принадлежит так и пышущему агрессией Бакуго. Конечность всегда говорила о том, что Мидория подобного отношения совершенно не заслуживает, и, была бы ее воля — кулак бы разжался и, наоборот, погладил парня, дал бы ему такой недостающей ласки. Руки были замечательными — они часто понимали его совершенно без слов. Изуку тоже понимал их гораздо лучше, чем других людей. И он знал — слышал это, видел — что кисть Бакуго мечтает от него сбежать, не желая быть причастной к бесчисленному количеству его мелких преступлений, заключающихся в избиении невиновных и самого себя. Возможно, это звучало смешно — конечность хочет избавиться от своего владельца! Это же совершенно неописуемо и нелогично по своей природе! Но, в случае с Катсуки, это полностью оправдано. Мидория, уж точно, полностью её поддерживает. Он сам бы от такого сбежал — да, что уж, он делал это с завидной регулярностью, несмотря на свое желание воспользоваться моментом и поговорить с чужой рукой.

***

В Юей Изуку познакомился с гораздо большим количеством обладателей говорящих ладошек. Стоило ли говорить о том, какой от этого восторг испытывал парень на протяжении каждого дня, проведённой в Академии? Безусловно, это полностью оправдывало его безумно бесполезную учёбу, это давало ему мотивацию не желать пропускать ни дня, лишь бы иметь возможность подслушивать их редкие разговоры между собой. Стоило ли говорить, что его список на «отрывание» пополнился ещё на несколько пунктов? Первым делом был Тодороки, чья левая рука постоянно жаловалась на переохлаждение и на то, что тот не предпринимал никаких действий, рассчитанных на снижение количества подобных эпизодов. Она, только почувствовав присутствие Изуку, вывалила все, как на духу — у ладошек нет глаз, но что-то иное, на уровне никем не описанной материи, позволяло конечностям узнавать все о Мидории в первые же секунды. Это можно было считать осязанием, раздутым до масштаба, позволяющего улавливать мельчайшие колебания молекул, происходящие рядом с каждым предметом. Это же осязание позволяло рукам видеть в парне того, кто отличался от остальных. Скорее всего. Не то, что Изуку мог прямо об этом спросить — ему оставалось ломать свой мозг и строить теории самостоятельно — каждые из них имели очень маленькие шансы на звание хоть сколько-нибудь «научных». Но и причуды, в сущности, никогда не поддавались всем известным методам исследований, даже спустя многие годы оставаясь очередной нерешенной загадкой, так что Мидория в этом вопросе не ставил себе рамки разумного. На том же уровне организации и происходили их диалоги — точнее, скорее всего, они происходили в диапазоне звуковых волн, не доступных обычному человеческому уху — совершенно бесполезному. А Мидория никогда не был обычным человеком и совершенно не хотел ассоциировать себя с людьми, что всегда оказывались довольно гнилыми. Стоит ли ему пересказывать истории, которые поведала рука его учителя в старой школе? Стоит ли ему пересказывать мельком подслушаное ворчание ладони парня из другого класса, который производил то же впечатление, что и Каччан — такой же блондин, скрывающий адскую неуверенность в себе за гневом и попытками оскорбить ни в чем не виновных людей? Стоит ли ему говорить о том, какими способами сам Бакуго справлялся с частыми приступами гнева, которые при более глубоком анализе оказывались не больше, чем неправильно распознанной им тревогой и ненавистью к себе самому? В любом случае, его костяшки были красными не только из-за частых драк, в любом случае, его ожоги на сгибах локтей никогда не были вызваны утерянным контролем над причудой. В любом случае, его руку было просто необходимо спасать. Проблема заключалась лишь в том, что способ отделения конечности с сохранением ее жизни — существования? Разума? Целостности тканей, не подвергнув те гниению? — пока что был неизвестен. И, если бы гиппотетическая возможность разговора наедине с какой-нибудь рукой могла бы дать ему решение этого вопроса, — опять же, парень не был уверен в том, что это в принципе возможно — владелец точно не поймёт, а провернуть это в отрыве от него было безумно сложно — то существование закона, с точки зрения которого его действия точно не были бы правильными, никто не отменял. И парень ещё не был готов становиться «преступником», не имея при себе возможности избежать наказания, не имея при себе убежища. Даже если ему очень хотелось помочь. Поэтому, пока он будет героем. Будет спасать руки от других злодеев, заодно случайно защищая и их владельцев, на которых было совершенно плевать. Несмотря на все препятствия, ему безумно хотелось придумать способ помочь руке Бакуго, ладошке другого блондина из параллельного класса, кисти Тодороки и всем бедным конечностям Шоджи, которые не были морально готовы к тому, чтобы быть всеми органами чувств одновременно. Это убивало их индивидуальность, это заставляло их всех быть говорящими — настолько, что они могли, в самом деле, отращивать себе рот. Только озвучивали они лишь мысли своего владельца, а не собственные, что Мидорию всегда очень огорчало — почему те не могут рассказать миру о своём сознании и поведать столпы своего мировозрения? Это был бы такой прорыв, взрыв всех рамок, к которым привыкло общество! И это лишь предварительный список, который — он уверен — обязательно пополнится, когда другие руки перестанут относиться к нему с подозрением. Ведь некоторые из них чувствовали, что дело пахнет керосином — кровью! Только кровью! — и предпочитали с ним не контактировать. Предпочитали не распространяться о своих проблемах и молчать-молчать-молчать, потому что маниакальный блеск в глазах парня, всегда возникающий после жалоб иных конечностей, будучих менее предусмотрительными, давал им повод не говорить при Изуку абсолютно ничего. Судя по всему. Но ему это и не требовалось, так как на одной из тренировок он познакомился с выдающимся во всех аспектах человеком, что разом выбросил из его головы глупую обиду на ладони, что так не хотели с ним разговаривать — хотя возможность, безусловно, имели, что показали в первый же день учёбы. Этот парень полностью вскружил ему голову, заставляя его пальцы мелко дрожать от сдерживаемого нервного возбуждения и желания прикоснуться к одной из десяти — он считал! Не мог не! — серых ладошек. Ладошки… руки… кисти. Мёртвые! Забальзамированные! Спасенные от своих ничтожных владельцев! Закрепленные на их герое, как на дереве, как листья на цветке, как клеточная стенка из целлюлозы, не позволяющая его носителю выйти из себя, выйти за пределы необходимого, не позволяющая разорваться от потока собственных мыслей. Глаза Изуку безумно блестели, пока тот разглядывал незнакомого злодея, напавшего на его же класс, конечности так и стремились подбежать к нему и задать кучу-кучу вопросов. Хотелось забить на несуществующую конспирацию и выяснить об этом замечательном парне все, игнорируя явный риск для жизни. Потому что — кто это, как не родственная душа? Как не тот единственный во всем мире человек, имеющий возможность его понять? Еще рука на его лице была говорящей. И, безусловно, живой, несмотря на оторванность от своего бывшего владельца. Ворчащей что-то на своего носителя, который смотрел из-под пальцев с такой злобой, что Изуку начал связывать ее с резкими словами от конечности. Ведь — чем черт не шутит? — незнакомец мог бы тоже оказаться слышащим! В любом случае, он совершенно точно нашёл человека, полностью разделяющего его взгляды. Мидория старательно контролировал свое лицо, честно пытался не улыбаться широко-широко, честно пытался сосредоточиться на опасности и на редких испуганных перешёптываниях рук одноклассников, которые явно не хотели умирать так просто, делая это вместе со своими владельцами — которых, все же, некоторые любили, несмотря ни на что. Фиолетовая субстанция, напоминающая туман, перед его лицом, казалось, специально переводила внимание на себя. И Изуку его оказал, отмечая, что, в отличие от другого злодея, обладатель ярких жёлтых глаз, так и смотрящих в душу, не имел рук. И ног. По крайней мере, разглядеть их не представлялось возможным — времени совсем не было — знакомство было недолгим из-за насильственной телепортации, вызвавшей тяжёлый вздох.