Лес рук

Знакомство с Шигараки Томурой в его гражданском обличии — совершенно не то, что Изуку мог бы ожидать от своей жизни. Но, безусловно, это не было плохой встречей — она была только к лучшему! Хотя, когда парень осознал, кто и почему схватил его за шею, на языке начал вертеться лишь один навязчивый вопрос, несмотря на то, что некоторое время назад он планировал задать их целую кучу. Обидно даже — такой шанс, а все логичные мысли полностью пропали! — Шигараки Томура! Где твоя замечательная рука на лице? — Расстроенно спрашивает подросток, краем сознания понимая, как глупо это звучит. Ведь — вау, он сам недавно отметил то, что Томура находился в своей «обычной» одежде, позволяющей оставаться неузнанным в толпе. Но сдержать свой порыв он никак не смог — да и невозможно сделать это, когда сказать что-либо было жизненно необходимо, а с отшибленными счастьем мыслями рассчитывать на нечто адекватное было невозможно. Видимо, его логика полностью отказывала в ситуациях, касающихся ладошек. — Ты, что, совсем тупой? — раздражение так и сочится в чужом голосе, заставляя Изуку чувствовать себя немного неловко — хотя сама ситуация подобных чувств не вызывала, несмотря на то, что, наверно, должна была. Только нервное возбуждение, только искрящее предвкушение от осознания возможности, наконец, узнать то, что его гложило долгое время — правда, это будет возможно лишь в случае, в котором он соберёт свою голову в охапку и, наконец, вспомнит, что такое люди и как с ними разговаривать — так, чтобы оставаться понятым. Ведь выпустить из головы образ парня, так интересно обходившегося с чужими руками, было абсолютно невозможно. Абсолютно невозможно не пытаться узнать о мотивах подобных поступков, чтобы сравнить с собственными. — Возможно, — Улыбается парень, выдавая вторую наитупейшую реплику за эту минуту, смысл которой понять было бы сложно, не зная предыстории, — Я просто очень надеялся увидеть её ещё раз! И пообщаться, да. Недавно ему приснился довольно интересный сон — возможно, подстегнутый сравнением злодея, облепленного руками, с цветком. Причём видение это было безумно правдоподобным — настолько, что в реальности его осуществления он почти не сомневался. Но, тем не менее, ему был необходим независимый эксперт, который мог бы сказать, возможно ли оно на деле — на всякий случай. А кто, если не другая рука, ему поможет? Тем более, эта — давно мёртвая, но не умершая. Тем более, эта — принадлежащая человеку, объяснить которому мотивы своих поступков было на порядок легче, чем кому бы то ни было другому. — Ты издеваешься? — Устало вздыхает злодей, постукивая средним пальцем по чужой шее, предупреждая — вдруг мальчик забыл о том, что его держат? Потому что школьник совершенно не выглядит хоть сколько-нибудь напуганным, что напрягает сильнее всего, мешая чувствовать себя хозяином ситуации. Томура — злодей, и, возможно, пареньку от страха совсем мозги выбило, что мешало тому помнить об этом. Поэтому, их нужно поставить на место. Изуку пытается вытянуть шею таким образом, чтобы увидеть сжимающую её ладонь, чтобы насладиться этим действом в полной мере. Это, предсказуемо, невозможно — да и от лишних движений простое прикосновение действительно начинает душить, из-за чего ему с сожалением приходится остановиться. Потому что руки всегда привлекали его внимание. Но сейчас он может лишь улыбаться уголками губ столь тесному контакту с одной из них — даже если та, судя по всему, говорить не умеет. Интересно, почему? Причуда Шигараки точно должна подходить для этого — на руках завязана полностью. — Ничуть, — Парень бы мотнул головой, если бы мог это сделать, не привлекая этим новый шанс на удушье, — Она действительно интересная! — Тебя интересуют люди, которых я убил? — Шигараки пытается звучать угрожающе, хотя совершенно не уверен, что это в принципе сработает. Какого черта? Он пару раз слышал чужие насмешки насчёт его «костюма», но те быстро прекращались смертью тех, кто посмел поставить под сомнение его компетентность. А этому парню, казалось, было совершенно наплевать на то, что его слова становятся явной угрозой для собственной жизни — берет и издевается! Да кем себя возомнил этот горе-герой? Предсказуемо, реакция на его слова была совершенно непредсказуемой, не такой, какую можно было ожидать — парень раскрывает глаза ещё шире и спрашивает с практически благовейным шепотом: — Ты спасал их руки? Томура завис. Ему казалось, что он совершенно не понимает суть диалога — который он, между прочим, первым и начал. Потому что было в нем что-то неправильное, какой-то контекст, разгадка которого не представлялась возможной. Скорее всего, парень пытался стебаться над ним, но зачем делать это так, чтобы он даже не понимал самого смысла оскорблений — неясно. Но эта ситуация раздражала до безумия — в принципе, ему изначально и не хотелось поддерживать диалог с этим школьником на темы, не касающиеся единственной, что его волновала — тем более, на такие неясные. Он сжимает чужую шею чуть сильнее, вызывая у парня сдавленный вдох и участившееся биение сердца, так остро ощущающееся прямо под его пальцами. Сразу бы так! — Вопросы тут задаю я, — Злодей вводит свою жертву в положение дел, напоминая об их ролях. Нечего всяким школьникам расслабляться в его компании, нечего им не бояться. Надо лишь сильнее напугать, надавить — так, чтобы ему выложили все на духу и не думали сопротивляться и морочить голову. А потом он, может, поинтересуется о том, были ли чужие вопросы простым издевательством, или же имели какой-то невидимый простому глазу смысл. Изуку кивает, что заставляет его подбородок коснуться чужого запястья. Это совершенно не интимное прикосновение все равно будоражит его кровь, заставляя сердце биться еще сильнее, еще яростнее — настолько, что он чувствует пульсацию собственной жилки под чужими пальцами. И воспринимать чужую, вполне себе смертоносную, ладошку, как угрозу, он совершенно не может. У него настолько сильный бзик на руки, что эта ситуация становится почти возбуждающей. Потому что ему, к глубочайшему сожалению, безумно редко удавалось почувствовать подобные, совершенные всей кожей, всей поверхностью, прикосновения. Так что эта ситуация, несмотря на контекст, не могла оставить его равнодушным, не могла заставить его связно мыслить о темах, не касающихся этих замечательных, чуть суховатых ладошек. Он не сопротивляется, когда его куда-то ведут, он старается внимательно слушать чужие вопросы. Пытается, да, но сосредоточиться на реальности в момент, когда его плечо обвивает рука, практически невозможно. Хочется накрыть ее собственной, хочется провести своими пальцами по ее поверхности, анализируя, впитывая ощущения, выжигая их на подкорке своего сознания как самое ценное, что с ним когда-либо случалось. Когда он оторвет руки одноклассников, проделывать подобное будет легко — не нужно будет перед кем-либо оправдываться, можно будет трогать столько, сколько ему захочется. От этой мысли его глаза разгораются ещё сильнее, а сознание уплывает в мечты ещё отчаяннее. Изуку, честно, не особо понимает, что именно ему говорят, о чем ему говорят, но его ответ на чужой вопрос, кажется, удовлетворителен — по крайней мере, его не расщепляют, по крайней мере, на него не орут, как часто делал Каччан, когда он делал что-то не так. Похоже, его мозг даже в автономном режиме не прекращает свою аналитическую деятельность, несмотря ни на что выдавая адекватные ответы. — В общем, это все, что мне нужно было знать, — Кивает почти умиротворенный злодей. Но уходить, отчего-то, не спешит, задерживая взгляд на своем собеседнике, — Но мне стало интересно, что ты имел ввиду, указывая на мой костюм, — Если парень скажет, что тот просто издевался, Томура его расщепит. Он никогда не оставляет подобное просто так, и довольно много людей уже познакомились с не самыми приятными подтверждениями этой мысли. В ответ Мидория осторожно берет в свои руки чужую, свободную от сжимания его плеча, ладошку, задумчиво поднося к своему лицу. Все, его сознание окончательно улетело за рамки разумного, слишком разомлевшее от столь долгого прикосновения, не прекращающего вызывать предвкушающие мурашки. — Я давно искал способ, который позволит мне оторвать чужие руки так, чтобы те не умерли. И у тебя получилось это сделать! Поэтому, мне было очень интересно поговорить с той, что не потеряла сознание даже после вполне закономерной смерти, — Он оглаживает чужую ладонь, которую, почему-то, все еще не вырвали, и поднимает взгляд на собеседника, пытаясь понять, почему он совершенно не двигается, несмотря на столь наглое вторжение в чужое личное пространство. Томура выглядит шокированным — эти, совсем несвойственные ему, полностью открытые — практически выпученные — глаза, скорее всего, выражали эту эмоцию. Не то, что Изуку был мастером во взаимодействиях с людьми, и чужое молчание совершенно не наталкивало его на понимание чужой реакции. — Я сказал что-то не то? — Невинно улыбается парень, все еще крепко сжимая чужую ладошку — впрочем, опасаясь зажать ее в своих пальцах полностью — перед глазами все еще был локоть Айзавы, полностью залитый кровью. Но это прикосновение, совершать которое ему все ещё позволяли, не давало шансов на то, что он прекратит по собственной воле. Щеки сто процентов были полностью красными. — Какого хуя? — Потерянно говорит злодей, во все глаза наблюдая за чужими, безумно нежными в своих прикосновениях пальцами, которые продолжали неосознанно гладить его костяшки, в то время, как чужой горящий взгляд был полностью направлен на них. Все это было слишком… слишком. А венчала этот театр абсурда его собственная, абсолютно неправильная реакция — ведь он, по всем законам, должен был сжать чужие, слишком наглые руки, собственной, тем самым уничтожая их. Но он не может ей пошевелить, абсолютно убитый такими неожиданными прикосновениями. Ему, что скрывать, их всегда не хватало — и из-за отсутствия подобного опыта он не был уверен в том, как правильно реагировать. И даже это не было страннее, чем чужой монолог про руки, смысл в котором он, как ни пытался, найти не мог. — Ты разве не понимаешь? — Парень звучит даже расстроенно, и Томура совсем не знает, почему. Не знает, когда их диалог свернул не туда, не знает, почему все еще не плюнул и не ушел, — Ладно, — Парень приободряется, поднимая уголки губ, мотая головой, — Забудь об этом! Можно я задам тебе встречный вопрос, взамен на то, что ответил на твой? Томура хочет ответить: «Ты уже его задал», «Какого хуя происходит?», «Иди нахуй», «Какого хуя ты так уверен в себе?», но не делает ничего из этого, понимая, что впервые не знает, что сказать, впервые попадая в ситуацию, в которой совершенно неясно, стоит ли посылать своего собеседника. Поэтому, он просто кивает. — Ты бы позволил мне вступить в Лигу, получая с моей стороны информацию, полезную в уничтожении героев, взамен позволяя мне отрывать их руки? — Он завершает свой спич осторожным, совсем невесомым поцелуем, направленным на чужую кисть, борясь с соблазном облизать ее полностью. Он долго смотрит на лицо Шигараки и позволяет себе поцеловать его руку ещё раз — на этот раз дольше не отрываясь от кожи, которая казалась нежной, несмотря на явную потрепанность ветром.

***

Продолжить обучение в Академии ему не позволили, опасаясь шпионажа с его стороны. Это было даже глупо — если бы Изуку захотел, он бы нашел способ доставлять информацию учителям и без прямого контакта. Но парень смиренно согласился — по сути, он ничего не терял. Если в мире до сих пор остались люди, считающие его человеком, яро желающим быть героем — что ж, их вина в том, что он не оправдал все ожидания. Он до сих пор не знал, каким образом Всемогущий нашел в нем кандидата в приемники, хотя, конечно, до знакомства с таким ошеломляющим количеством рук, мечтающих избавиться от своих владельцев, он вполне мог сойти за какого-нибудь фанатика. Все же, в детстве он мечтал об этом, и после появления причуды не отошел от старых идеалов — вовсе нет. После получения силы парень лишь осознал, что методы спасения, которые использует общество, в корне неправильны — что, все равно, не дало ему отступиться от этой идеи полностью. Так он и попал в Лигу — вместе с выпавшим куда-то Шигараки, который даже не стал задавать лишние вопросы и угрожать смертью. Ну, пару раз, было, но то было стандартное предупреждение — если ты шпион, я убью тебя и всех твоих близких, бла-бла-бла. Совершенно не соответствует планке настоящего злодея, готового уничтожить любого, посмевшего хоть немного ошибиться. Идея нападения на Спортивный Лагерь с его одноклассниками казалась парню безумно смехотворной — точнее, таковой казалась цель этого самоубийственного акта. Настолько странной, не стоящей всех усилий, что Изуку задумался о том, что похищение Каччана — лишь ширма, за которой скрыто нечто-то более важное, более значительное. Да и зачем похищать еще одного ученика Юей, чтобы завербовать? Да, конечно, на публике, прямо внутри позиционирующей себя самым защищенным местом Японии Академии оно будет значить и говорить о планке злодеев гораздо больше, чем простая пропажа одного из учеников в гражданских, менее защищённых условиях, но все же — такой сюр, на его, абсолютно никого не интересующий, взгляд. Каччан — и злодейство? Вроде, первозданные законы бытия никто не отменял. Да, конечно, блондин всегда был и остается преступником, хулиганом — человеком, покорежевшим тела и самооценки многих учеников средней школы. Но он сам никогда не признает это, никогда не вступит в официальную злодейскую организацию — блондин до конца будет оправдывать себя перед самим собой, до конца будет уверен в том, что он — самый героический герой на этом белом свете — может, уступая лишь Всемогущему. Но похищение было и к лучшему. Изуку смотрит на так по-милому связанного Каччана на столе, — ему гораздо больше идёт быть обездвиженным, давайте признаем — наблюдая за морщинкой, залегшей между его напряженными бровями, что не расслаблялись даже тогда, когда их владелец был в отключке. Изуку смотрит и широко улыбается, ведь знает, насколько происходящее — фарс и абсолютно бессмысленная трата ресурсов. Ну, бессмысленная для Лиги. — Шигараки, — Парень обращается к злодею, нервно расчесывающему свою шею. Томура оборачивается на его голос и напрягается еще сильнее — его все ещё пугает этот подросток. Это чувство стало ещё более ярким, когда тот стащил его руку и обнаружился за почти дружеским разговором с ней, совершенно не боясь последствий своего маленького воровства. Как бы там ни было, парень — полностью сумасшедший. Даже Шигараки — даже он, таскающий за собой руки давно умерших людей просто потому, что ему нравилось помнить о факте их смерти! — никогда не достигнет подобного уровня одержимости. И его взгляды, иногда бросаемые на Томуру, напрягали того не меньше. Его попытки поймать его руки, его блестящие глаза и всегда искривленное улыбкой лицо. Это пугало настолько, что злодей — подумать только! — боялся того уничтожать. Мало ли, тому подобное ещё и удовольствие принесёт — мальчик так помешан на руках, что, почувствовав их на себе, вряд ли расстроится и умрет совершенно счастливым, что совсем не было злодею на руку — блять, нет, это не должно было так звучать! Ебучие руки. — Могу ли я отрезать ладонь Каччана, если, — Когда. Изуку уверен, что это произойдет в любом случае, — Он не согласится к нам присоединиться? Шигараки вздрагивает — напомните ему никогда не засыпать в одном помещении с Изуку Мидорией, пожалуйста. Он не был уверен, что после подобного останется жив — это событие безумно маловероятно, если учесть то, как парень тянется к расщепляющим все ладошкам, несмотря на то, что те не были «говорящими». Что это значило и каким образом влияло на список кандидатов на «отсоединение», Томура представлял очень смутно, но какая-та связь, безусловно, существовала. И было ясно, что по её законам, трогать его руки парень не был должен. Но, мало ли — всегда полезнее быть начеку. — Почему бы и нет, — злодей жмет плечами — Шигараки обещал ему возможность поступать так с побежденными врагами, так что все предельно честно. К тому же, Томура очень не любил получать отказы. Почему бы не проучить блондинчика подобным способом? Это и удовлетворит жажду крови другого школьника — что, возможно, позволит избежать гиппотетических нападок на руки злодеев, что тот вполне мог провернуть от безысходности — и уничтожит Бакуго. Кажется, все в плюсе. Абсолютно точно да, потому что Каччан не согласился.