Лес рук

Шигараки Томура был действительно удивительным человеком. В его коллекции находилось гораздо больше десятка рук — из того, что Изуку успел быстро насчитать, их было не меньше шестнадцати. Судя по всему, ему нравилось оставлять себе напоминания о собственных победах таким интересным образом — ведь злодей, к небольшому разочарованию Изуку, не гнался за целью оставить в живых ни в чем не повинные ладошки. Но, тем не менее, факт оставался фактом — Томура, пусть и косвенно, занимался делом, действительно достойным уважения. Изуку очень восторженно выдохнул, чуть ли не подпрыгивая от переполняющего его радостного возбуждения, когда стаскивал ту самую руку, обычно находящуюся на чужом лице. Говорить с ней в чужой комнате, чьё пространство он уже успел запятнать своим присутствием, казалось совсем неправильным — поэтому тот потащил её в собственную, что ему так любезно выделили сразу после побега от внешнего мира. Он улыбался ей так восторженно, так безумно, что та наверняка чувствовала это, даже не имея нормальных органов зрения. — Привет-привет! Мне очень нужен твой совет по поводу одной вещи, — Его голос безумно громкий от переполняющего волнения, и это кажется совершенно неправильным, неуместным тут — в глубине этой мрачной комнаты без окон, не имеющей в своём интерьере ничего, за что уставший от её пустоты глаз мог бы зацепиться. Рука выдаёт своим скрипучим голосом положительный ответ — Изуку в очередной раз пытается придумать, как руки умудряются делать подобное, не имея в своём арсенале рта, голосовых связок и мозга. Но, в общем, в мире причуд уже давно не существует рамок возможного, поэтому задаваться такими вопросами всерьёз довольно вредно для собственного равновесия — после подобных размышлений мысли хором начинают твердить то, что Мидория, на самом деле, простой сумасшедший. Но это совершенно не так! Слушать такие подлянки от себя же самого было неприятно — поэтому он старался и не думать о природе своей причуды в лишний раз. — Слушай, я давно ищу способ оторвать руку от владельца, при этом не позволяя ей умереть. Способ Шигараки, безусловно, потрясающий, но я не хочу казаться его подражателем, — Он закусывает губу, пытаясь сдержать нежную улыбку, которую этот злодей вызывает каждый раз, — И я подумал — чем руки не цветы? Я ведь могу посадить вас в горшочки и поливать ошметками плоти! Так у вас будут шансы на дальнейшее развитие, а не просто грустное существование в виде простой безделушки с разумом. Как думаешь, это возможно? И он, все же, не может удержать себя от нежного поглаживания широкой ладошки, краем сознания отмечая, что шигаракины ощущаются гораздо лучше.

***

Каччан смотрит совершенно потерянно, и его попытки скрыть это за злостью совершенно бессмысленны — Изуку слишком хорошо его знает, чтобы купиться на подобные фокусы. Он улыбается, смотря в растерянные глаза, что так чётко выцепили его силуэт в дальнем углу комнаты, который тот занял, чтобы наблюдать за занятным шоу, в программе которого числились попытки убедить убежденного «не-злодея» признать свою неправоту в этом вопросе. — Что ты тут, блять, делаешь, Деку? — Бакуго абсолютно специально игнорирует других злодеев, находящихся к нему гораздо ближе — и явно собирающихся что-то сказать! — Вся, блять, Академия кинула свои силы на твои никчемные поиски, чтобы ты так просто обнаружился здесь? Катсуки пытается взорвать кандалы, в которые был закован — только ради того, чтобы убить этого ублюдского предателя, слушать про пропажу которого из каждого блядского чайника ему было неприятно до сломанной мебели — но, это, предсказуемо, не выходит. Все же, хорошо иметь такого наставника, как Все За Одного, имеющего в своём арсенале полезную причуду, позволяющую превращать металл в нечто, подавляющее остальные. — Какого хрена? — Катсуки орёт от отчаяния, которое вызывает факт того, что сила, на которую он полагается целиком и полностью, решила так некстати его подвести. И, кажется, именно в этот момент ему стало по-настоящему страшно — он в панике обводит комнату взором, выделяя в ней, по меньшей мере, пятерых злодеев. И Деку. Кем его считать — вопрос открытый. Томура, которого, наконец-то, удостоили своим вниманием, начинает говорить, пытаясь казаться настолько вежливым, насколько это, в принципе, возможно — хотя эту ситуацию вежливость совершенно не спасает: — Здравствуй, Катсуки Бакуго. Мы хотим предложить тебе присоединиться к нам — бонусов от этого будет гораздо больше, чем от твоего бессмысленного обучения в Академии, на протяжении которого ты обязан вписываться в ужасные рамки. Бакуго отказывает. Весьма красноречиво — Изуку не уверен, что слышал такое количество матерных конструкций за всю свою жизнь. Как бы Томура не старался, его аргументы никак не задевали блондина, который умудрялся оставаться безумно дерзким даже в этой, заранее проигранной, ситуации. Ему дают ещё пару часов «на подумать», из-за чего Мидория улыбается так ярко-ярко, что это не может заставить других не напрягаться. За отведённое время он готовит все необходимое и появляется перед Бакуго, ставя рядом с ним не очень большой горшочек, предназначенный для цветов. — Итак, каков твой окончательный ответ? — Раздражённо тянет лидер, яростно расчесывая свою шею в попытке справится с нервозностью. Он совершенно не хочет терять такую замечательную потенциальную пешку так просто, он совершенно не хочет отдавать её на растерзание Мидории. Он допускает возможность, выглядящую смехотворной даже в его голове, в которой парень не сможет решиться на подобное — тем самым пытаясь себя утешить. Но, нет же, смотрите — Изуку выжидающе смотрит, пружиня ногами от возбуждения. — Идите все нахуй, — Очень красноречиво и очень опрометчиво. — То.— Изуку одергивает себя от так и рвущейся с языка фамильярности, быстро исправляясь, — Шигараки, можно мне?.. Злодей раздражённо взмахивает свободной от самоистязания рукой, давая отмашку. Изуку встаёт сбоку от стула, на котором его друг детства сидел, и достает из кармана максимально заточенный нож. Он, конечно, мог бы использовать «Все За Одного», ради ещё более показательного выступления, но ломать чужие кости, прикреплённые к деревянной поверхности, довольно проблематично. Перед этим действом ему долго пришлось уговаривать Тогу уйти, обещая ей взамен немного собственной крови — ради такого дела ему не жалко. Ладони Каччана очень любезно прикованы к столу, что не давает тому пространства для маневра, поэтому Изуку позволяет себе почти любовно провести по его правой руке, не обращая внимания на чужие ругательства и попытки сопротивления. — Ну же, моя хорошая, все скоро прекратится. Ты рада? — Он улыбается, даря эту улыбку одной лишь кисти. Та молчит — сто процентов, не веря в свое счастье, — Я нашёл способ оставить тебя живой, так что не беспокойся. Он поднимает нож и резко опускает его чуть выше чужого локтя. Две пары красных глаз смотрят на это с немым ужасом — но парень, безусловно, не был сосредоточен на том, чтобы это заметить. Плоть режется довольно легко, но парные кости доставляют ему некоторые проблемы — поэтому он пытается пилить их, как хлеб. Над ухом раздаются крики, поврежденная конечность судорожно трепещет в его руках, размазывая по столешнице огромное количество крови — ох, Курогири, наверно, будет рассержен необходимостью убираться — но Изуку совсем не обращает внимание на происходящее — допиливая, наконец, до самого конца. Он, скорее всего, сумел повредить ещё и ни в чем не повинное дерево — за которое ему, сто процентов, прилетит нагоняй — но Изуку отмечает это лишь краем сознания, будто по привычке — большая часть его естества трепетала. Он поднимает отпиленную руку перед собой, неверяще рассматривая её, после начиная крутиться с ней в непонятном вальсе, тем самым пачкая густой кровью все пространство вокруг. Он прижимает ладонь к груди, радостно смеётся, отрываясь от этого занятия лишь спустя несколько минут. Ох, точно, ему нужно быть как можно более быстрым, пока не станет совсем поздно. Он берет чужое тело, кровь из которого все еще продолжала течь — пусть и с куда меньшим напором, чем изначально — и ставит под этот ручеек горшок, тем самым удобряя землю. Когда ему кажется, что вылилось достаточно, он брезгливо отталкивает от себя оставшуюся часть руки, заканчивающуюся примерно на локте, и ставит отрубленную конечность в в удобренный горшок. — Ой, я даже не подумал о том, что это убьёт его, — Парень будто очнулся, с недоверием посматривая на бледное тело, под которым образовалась лужа из крови и мочи. Явственно отдавало говном. Неприятно, и Мидория отворачивается от этого неинтересного зрелища, подхватывая с собой свой цветочек, дабы отнести его в комнату.

***

У него получилось! Получилось! Он не может перестать смеяться — такой дозы счастья он, кажется, не получал за всю свою жизнь. Он рассматривает чужую конечность, красиво стоящую в самом центре чёрного горшочка, и думает, что все, что он делал в своей жизни — замечательно, раз привело его к такому исходу. Он слушает сбивчатые слова благодарности от чужой кисти, и для него это самое лучшее, что он мог бы получить взамен. Постояв так неопределённое количество времени, он разворачивается к выходу из комнаты. Он находит Шигараки со стаканом в руках, сидящем в уже совершенно чистом помещении — все же, следы его маленькой шалости были заметены, и это было хорошо — не было ничего приятного в нахождении рядом с трупом. Изуку подбегает к нему и хватает его ладонь, что тот так беспечно оставил свободно лежать на стойке, начиная бесконечно целовать её в самый центр. Он держит её безумно крепко, он смотрит в глаза злодею искрящимся взором. Он находится в безумно уязвимой позиции — стоит Томуре напрячь пальцы и схватить парня за лицо, так того не станет — но почему-то беспомощным и оцепенелым себя чувствует именно Шигараки, а не тот, кто действительно должен. Мидория немного думает и опускает чужую ладонь, продолжая крепко сжимать её за запястье, и наклоняется, чтобы прижаться к чужим губам. Ведь если бы не Томура, ничего бы не случилось. Он был безумно благодарен и, кажется, бесповоротно влюблён — скорее, даже, одержим. Изуку перекидывает свои ноги через чужие, он целует яростно, показывая свою эйфорию. Он берет вторую руку в свою, и в его паху стреляет настолько сильно, что он готов кончить прямо здесь и сейчас, ничего для этого не делая. Парень безумно открыт, он оставляет второму все возможности для отступления — Шигараки лишь нужно чуть дёрнуть свою руку из мягкой хватки и приложить её к чужому запястью. Но злодей этого не делает — он вообще ничего не предпринимает, будто бы забыв о том, что у того вообще есть тело. Изуку рычит, сдавленно из-за чужих губ, напирая сильнее, острее, чувствуя на языке горечь спирта и сладость крови, в которой он, все же, успел, вымазаться полностью. Когда чужая рука вырывается из его хватки, Мидория жалобно скулит — ему был так важен этот контакт, который давал ему, наверно, почти все причины для возбуждения — но все недовольство мигом испаряется, когда эта ладонь накрывает его джинсы, заботливо отставляя мизинец. Парень не выдерживает и взрывается, падая с чужих колен на пол, при этом больно проехавшись затылком по барной стойке — в прочем, в палитре эмоций это ощущение практически проходит мимо него. Томура смотрит на него практически с благовением, круглыми глазами, он пытается запихнуть куда подальше анализ собственной совершенно неправильной реакции и совершенно неоправданных действий. Ему стоило расщепить этого наглого ребёнка, а не потакать ему. Но — о, Боже — как же тот выглядел, когда отрубал руку! Как же он выглядит сейчас, перемазанный в крови, ведущий себя так доверчиво, так без опаски трогающий его за смертоностные руки — никто и никогда не смел так поступать, Томура и не мог мечтать о подобном! Он тоже сползает на пол, садясь рядом с лежащим парнем и запуская свою ладонь в чужие волосы, аккуратно отставляя два пальца, и это нежное действие выжимает из парня новый всхлип и поджатые от удовольствия колени.

***

Сотрудники Юей по какой-то причине не вычеркнули Изуку из списка учеников Академии, что позволило ему без всяких препятствий пройти на территорию общежитий. Довольно непредусмотрительно считать, что Мидория — как же это смешно! — найдётся целым и невредимым после гиппотетического похищения. Что ж, если бы произошедшее в самом деле было им, то, скорее всего, он не имел бы возможности дышать сейчас. Он улыбается прямо в отключенную камеру, жалея о том, что ради гарантии успеха ему пришлось отрубить электричество на территории всей Академии. Безусловно, сразу же сработали запасные генераторы, но камеры видеонаблюдения, к несчастью сотрудников, к ним не к были подключены. И пока те будут пытаться все починить и начинать оцепливать территорию с целью предотворатить возможное нападение, Изуку сто раз успеет сделать то, что задумал. Он улыбается и кидает координаты Курогири, который сразу же материализуется рядом, готовясь, в случае чего, помочь парню сбежать. В его руках два больших пакета, и он заходит в здание, чуть напевая себе под нос. Найти комнаты учеников — дело плевое — и он решает начать с крыла мальчиков. Первая дверь не запрета, и он улыбается, глядя на спящего Сато. Раньше он не планировал отрубать не говорящие руки, но после первого спасения в его голове что-то щёлкнуло, заставив изменить собственные планы на жизнь — вдруг молчащим ведущим рукам тоже плохо? А ведь те не могут об этом сказать… Теперь он без всяких препятствий может воспользоваться «Одним за Всех» — и именно от осознания того, что он планирует совершать совсем не правомерные вещи настолько геройской причудой, его мозг плывёт ещё дальше — держа курс на чистейшую эйфорию. Он берет чужую правую руку и позволяет себе посмотреть на неё пару секунд, предвкушающе улыбаясь. Все это — так хорошо! И пополнит его коллекцию цветочков, которые будут продолжать радовать его остаток жизни. Парень хватает чужую конечность крепче и активирует причуду, которой не пользовался с самого вступления в Лигу. Знакомые искорки щекочат его ладонь, голоса прошлых владельцев в его голове чуть ли не бьют по черепной коробке, но Изуку совершенно не обращает внимание на все, что не касалось чужой ладони. Он выворачивает кисть под углом и дергает. Слышится хруст, после которого он выворачивает руку в противоположную сторону, снова делая рывок. Этого оказывается достаточно для окончательного смещения костей, и он тянет вверх, разрывая за этим мышцы, связки и сухожилия. Звук довольно неприятный, как и чужой крик и трепешущее тело. Он безразлично смотрит на парня, пытающегося навредить ему в ответ, и кидает оторванную конечность в один из пакетов. Во второй он сцеживает часть текущей крови, после чего уходит. Академия не предусмотрела в комнатах учеников «тревожную кнопку», нажатие на которую могло бы вызвать персонал — и это очень зря. Парень, находящийся в агонии боли, сопровождающую его последние секунды жизни, не сможет никого предупредить об опасности, не может попросить о помощи. Мидория хмыкает и открывает следующую дверь. Когда его пакет наполняется двадцатью четырьмя конечностями, а другой чуть не лопается от наполняющей того крови, он спокойно уходит, стараясь игнорировать чей-то панический голос в собственной голове. Он ни за что не признает, что голос был подозрительно похож на него, а не прошлых носителей причуды.

***

Цена, заплаченная за сад Изуку —разрушенная в ноль репутация Академии Юей, которая являлась одним из столпов общества, построенном на героике. Мидория разрушил ебанное безграничное доверие к героям, совершенно не ценя это, совершенно не преследуя эту цель — всего лишь делая свой ебучий сад. Просто взял и увёл из-под носа одну из его целей, просто взял и сделал это за Томуру, забрав всю славу себе. Окей, общественность винила во всем Лигу, и она была полностью права — если бы не Шигараки, парень не смог бы совершить нечто подобное. Так что его участие в этом, безусловно, имелось. Да, он, конечно же, на самом деле и есть тот, благодаря чему Академию, наконец, закрыли со всеми скандалами — спустя три дня после инцидента, СМИ, все же, узнали о нем, как бы руководство не пыталось выкрутиться из заведано проигранной ситуации — если бы Томура не взял Изуку в Лигу, последний бы вообще не смог совершить все это, из-за страха быть пойманным. Да, Шигараки, на самом деле, и стоит за всем этим — так оно и было — но осознание этого факта смягчало его гнев совершенно незначительно. Потому что он хотел сделать подобное самостоятельно — собственноручно, блять. Ему стоит завязывать с каламбурами. А в контексте того, что по всему зданию их штаба, так и не обнаруженного героями — спасибо, Курогири, заметившему маячок на одном из Ному до того, как стало совсем поздно — распространялся максимально гнилой запах, это незначительное смягчение злости переставало играть свою роль. Что, блять, этот ребенок натворил? И какого черта он совсем не беспокоится о том, что его комната и есть источник всего смрада — Томура бы точно не смог жить в такой атмосфере? А тому будто плевать — будто он и не чувствует. Да, Изуку, безусловно был безумен — Шигараки и до этого был уверен в том, что существование причуды, позволяющей говорить с руками, невозможно — просто потому, что те не могут, блять, говорить по определению — но сейчас это безумие раскрывалось в полной мере. Он почти не выходил из комнаты, полной воняющими трупными конечностями, а при редких встречах восторженно щебетал про то, что рука «Каччана» дала новые ростки, и практически любовно описывал то, как давно он мечтал о чем-то подобном. Естественно, эти звоночки нельзя игнорировать дальше — просто потому, что те теперь явственно мешают его жизни. Томура не уверен, что смог бы порезать собственных одноклассников, с которыми его связывало бы много хороших воспоминаний — таких у него никогда не было, но чисто гиппотетически — ради того, чтобы построить ебанный сад. Ебанный сад из гнилых рук. Искренне веря в то, что они не гнилые. Это даже иррационально восхищало — равно, как и то, что парень не боялся трогать его смертностные ладони, тем самым вызывая совершенно неправильный прилив благодарности и желания оплатить чем-то таким же приятным. Ведь в Томуре впервые видели кого-то, отличного от монстра — он, безусловно, был вырощен ради того, чтобы им стать, но это совершенно не означало то, что он таковым являлся в глубине своей души — запрятанной куда подальше, так, чтобы даже Учитель не увидел, не разглядел. Он рычит от своих совсем по-неправильному нежных мыслей и рывком открывает дверь в чужую комнату. Ему приходится зажать нос пальцами, начиная дышать через рот — он, конечно, за свою жизнь повстречал огромное количество трупов, но обычно подобные знакомства заканчивались быстрее, чем те начинали разлагаться. Вонь стояла прямо-таки убийственная — Томура недоверчиво сверлит взглядом систему вентиляции, которая, казалось, не справлялась со своей работой должным образом. Изуку обнаруживается на полу за расстановкой горшков в новом порядке — Шигараки мысленно спрашивает себя о том, каким разом за все время это может быть. Парень находится безумно близко к конечности с обвисшей кожей, покрытой уродливыми трупными пятнами — и в таком контексте не чувствовать запах должно быть сложно, не имея при себе противогаз. А этот парень не морщится. Он поднимает искрящийся взгляд на Томуру и спешит поставить свою ношу на пол. Чужой сад занимает добрую треть небольшой комнаты — все же, 19 не самых маленьких горшков — это довольно приличное количество пространства. И выглядит он действительно почти сюрреалистично, не имеющим места в этом мире. Гнилые ладони, торчащие из земли. Пальцы, находящиеся в совершенно разных позах — какие-то сжаты в кулак, какие-то соединены между собой, кто-то показывает «знак победы». Поверхность, покрытая засохшей кровью — которую, кажется, вообще не планируют отдирать — и вся эта чертовщина находится в комнате юного парня, который глядит на неё с чистым восторгом, несмотря на то, что прошло достаточное количество времени для того, чтобы устать так восхищаться. Томуру даже передергивает. — Из-за тебя воняет трупами на весь этаж, — Он хотел сказать это более агрессивно, но сейчас на злодея внезапно наваливается такая всепоглощающая усталость от этого дурдома, что сил на подобное не остаётся совсем, — Знаешь, я думал, что ты можешь заставить руки не гнить. Парень непонимающе хмурит брови и внимательно смотрит на свой «сад». Ещё сильнее хмурится и жмет плечами — кажется, не найдя в нем что-либо новое: — Ох, извини, — Он выглядит почти виновато, — Честно говоря, я не думал, что кровь, которой я тут все поливаю, умеет гнить. Я думаю, через пару дней развеется? Томура пытается оценить юмор, но не может. Потому что на шутку это вообще не похоже, ни капли — какое, блять, «кровь гниет»? Парень, она тут вообще ни на что не влияет, совершенно бледнея на фоне запаха, исходящего от самих конечностей. — Какая, нахуй, кровь? Ты держишь сад, наполненный гниющими ладонями, и при этом каким-то образом умудряешься сваливать запах на что-то другое? Лицо Изуку Мидории часто говорило гораздо больше, чем его слова. По нему можно было отследить все отблески эмоций — даже если вы не умеете понимать других людей по определению. Сейчас можно было наблюдать несколько стадий осознания — искреннее непонимание, осознание смысла чужих слов, паника, быстро глушащаяся сносящей все на своём пути волной злости, которой парень так умело глушил иные эмоции. Изуку практически подлетает к Шигараки, благодаря импульсу, который ему дал неподдельный гнев, и хватает того за футболку в самых лучших традициях Катсуки Бакуго, наклоняя чужое лицо к собственному — смотря практически с презрением. — Не смей называть меня сумасшедшим, — Почему Томура даже не пытается вырваться из чужой хватки — хороший вопрос. Кажется, его смело под напором чужих эмоций, заставляя конечности забыть о способности прекратить все это, — Я уже наслышался. Хватит! Ты видишь то же, что и я, не так ли? Ты просто издеваешься! Рука Каччана дала новые листья — по бокам ладони вылезли новые, совсем малюсенькие пальчики — компенсируя остальные, который Изуку сжал в кулак. Заросли из конечностей Шоджи дали новый побег, робко вылезающий из земли — они, кажется, берут количеством. Руке Тодороки, судя по всему, ужасно плохо — она поникла и посерела — скорее всего, температура не подходит, и Изуку не знает, в какую сторону её стоит изменить. Руке Каминари тоже не очень хорошо — скорее всего, в почву стоит добавить больше солей, которые могли бы выступать в роли электролитов, так необходимых её причуде. Томура тоже видит это, верно? Шигараки никогда не был психиатром, психологом или кем-то, претендующим на роль мозгоправа — у него самого безумный завал проблем, мешающих правильно оценивать реальность. Так кто он, чтобы осуждать Изуку, в самом деле? Волна чужих эмоций вызывает в нем собственные, яркие, заставляющая мозг работать. И он находит решение проблемы так внезапно, так просто, что становится почти смешно — он давит неуместную улыбку, отмечая на краю сознания, что это, в принципе первый случай, в котором чужая реакция его заботит настолько сильно. К черту. Его собственная злость грубо запихнута в недры груди — потом ему придётся кого-то убивать в срочном порядке — но этим «кем-то' должен быть не Мидория — позволяя остаться лишь сочувствию и молчаливому пониманию. Ведь, в самом деле, невелика беда. А пытаться переубедить человека, настойчиво видящего галюцинации — труд непосильный и абсолютно неблагодарный. Шигараки вздыхает и делает вещь, за которую, возможно, он будет ненавидеть себя остаток ночи — идёт навстречу другому человеку. Впервые. Не до конца понимая, зачем. — Я не знал, что на тебя это так повлияет, — Одна из многих вещей, которая пробирала его до костей — лицемерие. А сейчас он планирует сделать то же самое, — Я действительно не умею шутить. Извини, все совсем не гнилое. Изуку ударяет его по лицу, и после этого Томура резким движением перехватывает чужую руку, предупреждающе надавливая, чтобы не позволить зайти чужой злости ещё дальше. Это будто отрезвляет парня, вытаскивает его из наплыва своих эмоций, и он резко сжимается. — Извинения приняты, — Он смотрит в сторону пустым взглядом, впервые не обращая внимание на телесный контакт, — Я… мне надо отойти. Он дергает свое предплечье из чужой хватки и садится на пол. Рой мыслей в его голове не утихает, и он правда сходит с ума. Ему шепчут о том, что злодей, по правде, не шутил, что руки действительно не могу давать корни — они могут лишь гнить после конца жизни тела. Он в ответ орёт о том, что это — неправда, что никто до этого не выращивал руки, поэтому информация, находящаяся в учебниках биологии, недостоверна, так как экспериментально не подтверждена. Его разрывает, и он даже не может злиться на Шигараки — на человека, не знающего о его травмах. Он не виноват в этой реакции — он не мог её предвидеть — но Изуку, несмотря на это, плохо-плохо-плохо. Мидория чувствует мягкое прикосновение к своей макушке и слепо тянется за ним в попытке избавиться от напряжения, разрывающего его голову изнутри. Он замечает то, как неприятно тянется кожа после пролитых слез — надо же, он и не заметил! — и эти ощущения снова возвращают его в реальность. — Знаешь, я ведь злился на тебя за то, что ты уничтожил Юей вместо меня, — Чужой голос ровный, но пальцы в его волосах немного тянут кудрявые пряди, причиняя боль — тем самым показывая истинные переживания, — Но сейчас я даже рад — ведь мне осталось лишь убить Всемогущего, чтобы окончательно сломать эту систему. Если бы я сделал это раньше, эффект был бы иным. Изуку искренне благодарен за то, что его пытаются отвлечь — и он тянется за нить разговора, как за спасительный канат. — Извини. Я не хотел рушить твои планы — вообще об этом не думал, — Его голос хриплый и совершенно пустой — В этом и была основная проблема, — Невесело усмехается Шигараки, отпуская чужие пряди, опомнившись, — Но, всё равно, если бы не я — ничего бы не случилось. Так что — это моя победа. Изуку согласно кивает, неспособный выдавить из себя что-либо. Он хочет успокоиться, а единственное, что ему когда-либо по-настоящему помогало — руки. Мидория без спросу берет чужие кисти и направляет их к своим рёбрам, показывая, что нужно сделать. И Томура понимает — нежно проводит по ним, предварительно отставив по пальцу. Потом он одумывается и решаеи залезть прямо под чужую футболку — так, чтобы прикосновения ощущались ещё острее, ещё приятнее. Считайте, что так он выражает свою благодарность. Ночью, Томура, предварительно скормив парню снотворное, вытащит гнилые ладони из земли, чтобы забальзамировать, и вернет обратно — пока не стало слишком поздно, пока те не разложились полностью, разрушив тем самым то, что Изуку строил так долго. Да и вонять, наконец, перестанет — Лига сможет спать спокойно. А сейчас он, слушая чужие стоны, всхлипы, наблюдая за горящим лицом, позволяет Изуку насладиться его руками полностью. Нет, этот вкус горечи на языке совершенно не вызван осознанием того, что Томура, так или иначе, интересен сам по себе лишь благодаря своим рукам. Абсолютно всем людям, которые могли бы считаться дорогими ему.