Знакомство с Рафаилом.

- Мы поговорим об этом позднее. Обязательно. - Произносит Иван, не отрываясь от дороги. Он должен верить. В Эраста. В них. В себя, черт возьми! И в своих ангелов-хранителей. В свою семью. Перед Грушинами ему, отчасти, стыдно - уж они-то точно здесь ни причём, но у Фандорина слишком мало близких, так что, без них было не обойтись. Его трясёт, и это волнение передаётся Эрасту, дурным предчувствием, о чём тот сообщает прямо, едва не хватаясь за Ивана. Бриллинг, спиной чувствуя чужие взгляды, одновременно и рад, и раздражён: лучше бы схватил, Господи! Потому что тогда бы Ивану бы не хватило сил довести свой обман до конца. Они просчитали всё, что могли, предотвратили все риски, которые только смогли смоделировать и спрогнозировать, но ему всё равно страшно. А ещё - горько и совестно. Иван знает, что такое не прощают. И Ангел - не простит, пусть даже это был единственный вариант, что точно его защитит. Когда Ксаверий падает, как был, строевой сосной на пол, его снова колет вина. Бриллинг увещивает себя тем, что тому не больно, уже не больно, а толстый ковёр смягчил удар. Он обещает себе, что принесёт извинения и его супруге лично позднее. Конечно, если это позднее у него будет. Он мечется зверем по квартире, делая вид, что проверяет, нет ли камер, точно зная, где они есть и сколько, давая Эрасту время для чудовищного осознания: человек, которым он восхищался, человек, который ему стал близок, с которым он был близок, только что убил двух из трёх самых дорогих ему людей. Себя Иван не считает - слишком много чести для предателя и убийцы. Слишком много чести для труса, что не смог поступить честно и всё рассказать, как должен был, а последовал вбитой дрессурой привычке, решив и сделав всё за Эраста. Некоторых невозможно спасти. А некоторых следует спасать вопреки их воли. А он... А он снова ошибся, не рассчитал, не смог определить, насколько Эраст чудесен. Иван может любого человека за пару минут разложить на тысячу фактов, из которых состоит их жизнь. Может узнать из простого разговора самый ужасный страх и самую опасную тайну, но... Эраст для него действительно Ангел: существо, на которые не действуют законы земные и человеческие, в том числе и дедукции. Он знает об Эрасте всё, что только можно было узнать: личное дело его и семьи, отзывы из гимназии, колледжа и управления, от сослуживцев и одногруппников, от тех, кому смог помочь и кого поймал. Он знает, как тот легонько морщит нос, засыпая, перед тем, как полностью расслабиться. Что предпочитает крепкий, почти чифирный чай, кофию, и если пьёт последний, чтобы взбодриться, то не в чистом виде. Знает, какие на вкус его губы, кожа, семя.. Он слишком мало о нём знает, честно. Хоть куда больше, чем многие, но как же этого обидно, преступно мало! Иван хочет узнать его больше, лучше, всецело, но... Ему даже жаль, что в самолично отданном пистолете нет пуль - ни одна из них не может ранить сильнее льдисто-синего от неверия, ярости и обиды взгляда. Вслед за болью приходит страх. За страхом - решимость и вера, которые он никогда в жизни не чувствовал, а затем - невиданное облегчение и благодарность Богу за данный ему, скорый на расчёты ум. Да и по поводу боли он оказывается прав: в жизни ничего не было больнее укоряющего взгляда его Ангела. В смерти - тоже.

***

В голове ещё пищит после падения, точно тоненькие перепонки в ушах уподобились хрусталю, звонко вибрируя. Но вместе с тем, разум его чист, и Эраст, оглянувшись, не может не осознать: Бриллинг его спас. Он отлично помнит, как они падали. И в том месте, где сейчас распростёрт на остриях Бриллинг, должен быть он сам. Должен был, если бы Иван в последнюю секунду не поменял их в воздухе местами, а затем, уже нанизываясь на металл - оттолкнул в сторону, тем самым снова ломая траекторию падения, забирая его силу на себя. С трёх этажей падать опаснее, чем с десяти - Эраст помнит это по лекциям в колледже, и был готов к тому, что он... что они... Он не думал, что выживет. Он не собирался выживать! Не тогда, когда жить не хотелось. Не тогда, когда жизнь потеряла смысл.

***

- Вот что такое Азазель: это общество выпускников эстерната. А во главе - вы. Эраст не знает, как ему удается называть Врана по фамилии даже не заикаясь. Как вообще язык поворачивался, не отсыхая? Размышления прерывают хлопки. Графиня хлопает, явно довольная его выводом, после чего коротко произносит: - Браво. Только сядьте, мой мальчик, мне трудно разговаривать, пока вы стоите, а разговор нам предстоит долгий. - Разговор? Да о чем мы вообще можем... - его слова прерывает телефонный звонок. Эраст вздрагивает - он узнает мелодию собственного механизма. Который, как он думал, у него отобрали, но... Он тянется рукой в карман, зная, кому принадлежит эта мелодия, но не веря, что снова её слышит, как и голос: - Эрастушка, здравствуй! Бриллниг написал, что вы приедете, да прости, мы с Дуней что-то задремали, совсем о времени забыли. Вы скоро? - Что? Я не... - сердце снова начинает бешено биться, точно его и не разбивали. Эраст смотрит дико, веря и не веря услышанному. Голос Грушина тут же меняется, он строже, с беспокойством спрашивает: - Эраст, ты в порядке? Всё хорошо? Фандорин машет головой, лишь затем слабо выдыхая: - Нет. Я... я не в порядке. Потом позвоню. Он опускает телефон, но поднимает руку с пистолетом, смотря в спокойное, как и всегда, лицо графини, шипя: - Это слишком жестокая шутка даже для вас. - Мой милый мальчик, это никакая не шутка. И повторю, сядьте. - после чего, повернувшись в сторону, она произносит: - Дума, можешь быть свободна, только проверь, как там Метатрон. Только после её слов, Эраст замечает легкое покалывание в шее. Скосив взгляд, он видит рядом с собой Лизу, прижимающую к ней... стилет? Лиза кивает, не отводя от него взгляда, пряча своё оружие, да так ловко, что Эраст не успевает увидеть, куда и как, после чего по-военному четко поворачивается, отступая к двери. Фандорин провожает её взглядом, но снова не успевает разглядеть, когда вместо Лизы на её месте оказывается другой человек. Незнакомка с обликом Лизы выходит за дверь, напоследок подмигивает, лукаво поднимая уголок губ, и жестом показывает, что всё равно будет за ним следить. В кресло Эраст скорее падает, чем садиться. - Вот так-то лучше. - кивает Эстер. - Да... Чалкидри предупреждал меня, но... Эраст молчит, плотнее сжимая губы, лишь смотрит настолько выразительно, что даже Эстер трудно противится желанию передёрнуть плечами, чтобы стряхнуть мурашки. - Чета Грушиных живы и в здравии: пара синяков и ссадин от фальшивых пуль. Весь остальной вред, включая испорченную одежду и ограду мы уже возместили. - Лиза? - удивительно сухо и ровно даже для себя уточняет Фандорин. - В соседнем корпусе, приглядывает за ребятами. Мы перехватывали ваши звонки и сообщения, так что, она почти не в курсе вашего расследования. И ей, как и прочим, не будет ничего угрожать, если вы не втянете её снова. Их. Пистолет опускается, хоть хватка ещё и крепка. - Не понимаю. Зачем тогда всё это? - качая головой, сам себя спрашивает Эраст. Он устал, он запутался, и боли ещё слишком много. Кажется, её наоборот, стало только больше, когда он узнал, что остальные - живы. Он поднимает голову, чтобы спросить у графини прямо, и хмурится. Та улыбается, незнакомой, не вежливо-этикетной, а тёплой, материнской улыбкой. - Конечно же, чтобы защитить вас, мой милый мальчик. Я воспитала тысячи детей, и видела множества из вашей породы - вы бы не остановились, пока не узнали бы истину. И даже смерть, ваша собственная смерть, вас бы не остановила. Эраст вздрагивает, отводя взгляд. Да... возможная смерть его бы лишь подзадорила. А вот чужая, особенно близких ему людей... - Я видела таких, я их воспитывала, я их знаю. И Чалкидри - тоже. - Чалкидри? Её улыбка становится чуть шире, а взгляд - мягче. - Я о Ванюше. Он один из самых удивительных моих учеников, даже позывной о том говорит. Да вы и сами могли в этом убедиться, не правда ли? Дуло снова направленно ей в лицо, но уже не так твёрдо, подрагивая едва-едва. - Не смейте. Не смейте говорить о нём! Однако, женщина продолжает, словно не замечая угрозы. - Он знал, что вы не остановитесь ни перед чем, чтобы найти истину. И сделал всё, чтобы она попала в ваши руки, не навредив существенно. Эраст суживает глаза: - Каким образом? - Обменяв свою жизнь на вашу. - Обезоруживающе просто произносит Эстер. - Весь этот спектакль для одно зрителя был создан, чтобы показать: если бы мы хотели вас убить, это не составило бы труда, но... Мы не убийцы. Не только они. И не убиваем невинных, даже если те для нас опасны, как вы. А вы... вы свободны, Фандорин. Эраст моргает, в который раз за день задумываясь - а не подводит ли его слух? А также зрение и память... - Что? - Свободны. Целиком и полностью. - заверяет его графиня. - Материалы, полученные вами из линз мы удалили, жертв, как понимаете, нет, и ныне вы не представляете для нас опасности, а потому, можете жить спокойно. Эраст снова хочет вскочить, но цепенеет от ужаса, от мертвенного холода осознания. Он... свободен? Мозг, вопреки бьющемуся об ребра сердцу, методично поясняет голосом любимейшего из покойников: материалов нет и вряд ли он сможет восстановить их - это раз. Кроме Лизы он ни с кем плотно о расследовании не общался, да и то это оказалась не она, а значит, ничего не знает и помочь не сможет - это два. Бриллинг - единственная прямая нить и зацепка, единственный, кто связан напрямую и от кого можно было бы добыть больше сведений - мертв. И он сам, своим любопытством, своим неуемным желанием узнать всё, даже подставляя других под угрозу, виновен в его гибели. Всё, как он сказал... Тот, кто за две минуты способен узнать по одному взгляду на человека его подноготную, уж точно мог придумать план получше, чем убийство трёх человек, двое из которых - полицейские и знают, как действовать в случае внезапного нападения. По одному маршруту его автомобиля и камерам на дорогах можно было бы определить, что никто к дому Грушиных в это время, кроме них не приближался, а значит, убийцей быть мог только один из них. Господи, да ему стоило просто сказать, что им надо подготовится к захвату, а Грушин под присмотром и никуда не сбежит, чтобы выгодать себе несколько часов, и, например, послать вместо себя того же Белоглазого или кого-то подобного! А там, и сам Эраст мог погибнуть - всё же, захват группы экстремистов-монархистов дело опасное... мало ли что может произойти, особенно с юнкером, привыкшим лезть вперёд начальства в пекло? Если... если предполагать, что это всё устроил Вран, многое обретает смысл: то, как быстро его приняла коммуна, как смилостивилась Амалия и ей удалось остаться невредимой после выстрела, почему его поимка и удержание в тюрьме заняли столько времени... Даже половина из этого начисто отбила охоту вести расследование у кого-либо другого: слишком опасно, слишком муторно и мутно. Сам себе шею сломаешь, пока разберешься. Но Эраста было не остановить... Только если не показать, чем может всё закончится. Стать живым напоминанием. Точнее, мёртвым. Ведь единственное, что могло его если не остановить, то заставить притормозить, впадая в оцепенение, это вина перед теми, кого он не смог спасти и бессилие. Он не смог ни остановить отца, ни убедить остальных, что это не суицид и похоронил все материалы об этом деле в глубинах памяти, до сих пор не решаясь взяться за поиски его убийц снова. И он сам оттолкнул от себя Бриллинга, буквально, выпихнув вместе с собой в окно. Чтобы оказаться отброшенным уже им, чтобы не быть уничтоженным собственным самоубийственным порывом. Иван... никогда не хотел его гибели. Никогда. Даже в тот, самый-самый первый раз, не убил, не причинил боли, а только лишил памяти, чтобы ни один из них не оказался в опасности. Даже сегодня у него было множество возможностей, чтобы уничтожить его, но он раз за разом намеренно их упускал, учил, наставлял, напоминал о том, чтобы Эраст думал и не терял голову даже в самые опасные мгновения. Пистолет мягко падает на пол из обмякшей руки. Эраст, опираясь на подлокотник, встаёт с кресла, и не обращая внимание на графиню, выходит прочь. Вскользь замечает Думу вместе с живым Лабданским и огненный, полный искренней ненависти взгляд Оли, но это проносится мимо его сознания. Точно также, как он, пошатываясь, медленно проносится по Тверскому бульвару, раз за разом ловя на себе любопыствующие и удивленные взгляды. Лицо его спокойно и отрешенно, вопреки бушующей внутри буре, и становящихся на глазах совершенно белыми, будто примороженными инеем, вискам.

***

- Кто бы мог подумать! Удача действительно передаётся половым путём. Амалия тут же легонько бьёт себя по губам, словно бы наказуя за сказанную пошлость, но графиня лишь фыркает, как и она, снова переведя взгляд за стекло. - Удача ли? - сомневается она. - Будь это действительно фортуна, как у Эраста, он бы в ту же минуту сам себя снял с прута без особого вреда. Бежецкая смеётся, с нежной грустью смотря на лежащего на больничной койке Ивана. Исрафель сказал, что даже чудом малые повреждения объяснить нельзя: лишь исключительно верными математическими расчетами и умением управлять своим телом. - Ни позвоночник, ни внутренние органы не задеты, простое сквозное ранение, это ли не удача? - качает она головой, после чего, смотря на потемневшее лицо наставницы, уточняет: - Только... зачем его было спасать, если весть о том, что Фандорин не прошёл проверку, всё равно его уничтожит? - А кто сказал, что он - не прошёл? - настала очередь графини улыбаться. - Третий этап направлен на то, чтобы выявить, сможет ли испытуемый сохранить переданную ему тайну вопреки всему. А Фандорин так ничего и никому об Азазеле и тому, что Иван - один из нас, не сообщил. - Не потому ли, что он попросту онемел от горя? Вы же не сказали ему, что Иван выжил. По мгновенно сузившимся глазам понимает, что это была не случайность, а месть: Эстер приняла выбор Бриллинга, но простить Эраста за то, что он сделал с её учеником и сыном, не смогла. Ещё нет. - Скажем так: его третий этап ещё не завершен. Он показывает неплохие результаты, но не пересёк финишной черты. Фандорин никому ничего не сказал. Но и ему, как таковое, предложение не сделали. Иван не успел, наставница - не пожелала, поглощенная болью за своё дитя. Но это не значит, что его не будет. - Нефелим. Уже не человек, ещё не ангел. - кивает Амалия, стуча пальцами в такт чужому упрямому пульсу. Это ещё не конец. Эраст замер на краю бездны, жадно в неё заглядывая, но не решаясь совершить прыжок веры, храня хрупкое, болезненное равновесие. Что ж, к счастью, у неё найдется, чем подтолкнуть его к тому, чтобы взлететь, расправляя крылья...

***

Видимо, Азазели действительно обо всём позаботились: Эраст начинает осозновать себя только дома, не помня, как оказался в квартире. Счета оплачены, холодильник полон, как никогда, и даже пыли нет, а бельё - чистое. Словно он только что пришёл домой из магазина в день получения жалования, а не вернулся полмесяца спустя. Его никто не тревожит, даже Грушины, и время течет само собой, мимо него. Эраст то бродит по своей модульной клетке, то дрожит, накрывшись тоненьким одеялом, то пытается что-то делать, из квартиры, впрочем, не выходя. То смеётся, сам не зная, над чем, то плачет, то забывается тревожным и хрупким забытьём - сна нет, сном не назвать, но сейчас это и к счастью. Однажды он уже видел смерть Врана. Точнее, дважды, во сне и наяву. И оба раза не смог ничего сделать. Кажется, проходит несколько дней, когда к нему приходит Грушин. Эраст вздрагивает, но из странного, как сонный паралич, оцепенения так и не выходит. Ксаверий качает головой, начинает суетиться, тормошит, чуть ли не приказным тоном заставляет двигаться, приводя себя в порядок. Эраст впервые за долгое время надевает парадный мундир, про себя начиная трястись от истерической догадки: уж не на похороны его ангела-хранителя они собрались? Думать, даже так, не называя, ни именем, ни фамилией, ни прозвищем, скользь - больно. Эта боль начинается злой искрой в черепе, сдавливает обручем-нимбом виски, хлещет огненной плетью сердце, затапливая то кровью раз за разом так, что становится трудно дышать. Он садиться в автомобиль и пристегивается совершенно машинально, бездумно, и снова замирает, устремив взгляд вперёд. Грушин вздыхает, и, не в силах терпеть больше эту мертвенную тишину, делает радио громче. Несколько минут оно звучит белым шумом, почти убаюкивая, пока Эраст, среагировав быстрее, чем осознал, не тянется, увеличивая громкость: - ... Новый хит Амалии Бежецкой "Рафаилу"! Скрипка и арфа одновременно требовательно и торжественно бередят душу в мелодии, что точно предстоит стать новым шедевром рока: -Земные оковы разрушив обидой Он сердце твоё закалил, как металл. Из собственной плоти создал тебе крылья На нитку из нервов к душе привязал. Он - солнечный змей опалённый желаньем. Он - ворон теней и вернейший из псов. Знакомо презренье и чуждо признание, Прощение камнем бьёт чаши весов... Первый грех свой искупя Кровью, знай, - не будешь прежним. Его жизнь - твоя борьба. Его смерть - твоя надежда. Ненавидя и любя В небо взгляда загляни: Будет вечно ждать тебя Змей крылатый - Чалкидри. Его искупление - твоё наказанье За веки безвольного смертного сна. Он пением птиц поутру пробуждает - Так как же мог в дрёме оставить тебя? И руки - цепями, в объятьях сжигая До боли, до стона, до Судного дня. Драконом ручным он крыло преклоняет В слепом обожанье себя не щадя. Да что ему, брату Жар-птицы, погибель? - Воскреснет и взмоет Икаром к тебе. Ему ты - владыка, палач и целитель. Сжимаются губы в безмолвной мольбе. Пусть больно пока приживляются крылья, Но шелка нежней по рукой чешуя. Он падает, ложь обращается былью, Желчь бельма разъест, и узришь ты себя. Первый грех свой искупя Кровью, знай, - не будешь прежним. Его жизнь - твоя борьба. Его смерть - твоя надежда. Ненавидя и любя В небо взгляда загляни: Будет вечно ждать тебя Змей крылатый - Чалкидри.