Лепестки

***

Тошнота. О боги, где он... Кэйа поднимается, хватаясь за голову. В принципе, ничего необычного. В горле что-то стоит, мешая вдыхать и вдыхать и он не придумывает сонным разумом ничего лучше, как пойти в ванную и как обычно вызвать рвотный рефлекс. Он поднимается с постели, чуть ли не заваливаясь обратно от темноты в глазах. Медленным шагом пошатываясь подходит к зеркалу. Он жмурит глаза, пытается раствориться в пространстве. В моментах резких толчков мигрени закрывает глаза, подсознательно думая о том, как хорошо было когда их нету. И у него даже получается ненадолго их утихомирить таким способом, думает Кэйа, полностью заверяя себя, будто он не просто ждёт пока боль затихнет. Он набирает в ладошки сложенные лодочкой немного холодной воды, умывается, растирая по лицу. — Ха-а! Черт, черт, как же... Больно, боги Селестии, ай! — неожиданно хватается за живот, а в него как будто втыкают нож и несколько раз прокручивают; режут пополам осколком стекла. Он должен поесть, либо все его органы вывернутся наружу, ладно, совсем немного. Он открывает ящики шкафа, надеясь найти хоть какую-то пищу, но учитывая, что дома он не ел уже месяцев... Пять? Все, что он находит — недавно принесенный закатник. Просто потому что он красиво выглядел, а Альберих все красивое любит. Он отрезает пару кусочков, преодолевает желание вырвать от одного вида здоровой пищи, хотя любой адекватный человек бы здоровой пищой это не назвал. Он с трудом проглатывает и идёт одеваться, сегодня по плану зачистить хотя бы немного лагерей хиличурлов. Он надевает привычные себе штаны, выдыхает и застегивает давящий корсет. Ну, а чего он хочет? Специально же покупал на два размера меньше. Мех прилегает к голой шее, и в горле вдруг появляется неприятный ком. Вновь: зеркало, раковина, черт, как же это надоело. Два пальца вновь встречают ненавистную полость рта, нажимая на запомнившуюся точку, выплевывая всю еду за последний час, если два маленьких кусочка закатника можно считать за нормальный обед. Кэйа поднимает пустой и безразличный взгляд, вдруг охая. Лепесток светяшки. Твою же мать... *** Слаймы, проще простого — у них даже нет разума. Хиличурлы... Тоже самое... Меч со скоростью разрезает воздух, заставляя тела монстров падать рассыпаясь и рассеиваясь в черную пыль. И Кэйю все вполне устраивает, кроме ноющей боли в районе запястья и вечного желания почесать там, все идёт почти что гладко. Первая стопка слаймов одним ударом замораживается, превращаясь в неподвижную ледышку. Второй удар, они лопаются, обрызгивая водой. Глупые хиличурлы без зрения — стоит лишь громко ударить по камню и бесшумно подойти со спины, как перед тобой уже лежит мёртвое тело. На его лице прошмыгивает тень улыбки, сапог давит на неживую тушу, что вот-вот распадется на мелкие крупицы, а после и вовсе пропадёт. Он медленно выдыхает. Меч перемещается за спину, Кэйа закрывает глаза пытаясь не уснуть от недостатка сна и сил. Все, с него хватит. Медленные шаги по тропе, лесная тишина, пока время есть, он оглядывается. Бережливо отодвигает ветви какого-то дерева. Под кустом нетронуто растут светяшки. И он смотрит. Смотрит. Смотрит. Неотрывно. Видимо, это и есть предвестник его погибели? Самое последнее чего ожидал Альберих — задохнуться от цветов в самом разгаре сил, которые в детстве собирал в букетики. Ох, совмещая с лилиями. Он поникши поднимается и уходит прочь. Не тут, не сейчас, не время. Между прочим, вчера он доказывал себе, что будет лучшим. Сейчас же полностью осознает свою глупость и что-то выданное под алкоголем. Ревновать Дилюка к Джинн? Что за бред... Весь Ордо Фавониус знает, что она встречается с Лизой. Безнадёжен. Он проходит оставшеюся дорогу, по пути чуть-ли не вырвав желудок наружу, выплевывает ещё несколько лепестков в траву.

***

Он не хочет называть этот пылесборник домом, потому что его с детства более привлекает винокурня, а не квартира где-то на окраинах стен Мондштадта. Как минимум потому что там есть Дилюк. Он перерывает все шмотки и даже заглядывается на платья, какой смысл, он никогда их не наденет. Лишь занимают место… В голове воспоминания как он с горящими глазами проводит по ткани, отдаёт последние кровные деньги, накопленные непосильным трудом, не сказать, что в ордене большая зарплата. Нет, пусть останутся. Как минимум, отдаст их Джинн, перед тем как сдохнуть от удушья. Надевает на голое тело обтягивающую водолазку чёрного цвета, отлично очерчевала бы все мышцы, если бы Кэйа не решил голодать днями. Так что теперь можно увидеть лишь немного выступающие ребра. Закрепляет на шее кожаный чокер с железным кругом по середине, таким традициям он изменять не готов. Слегка смеётся, вспоминая как Дилюк раздраженно называл его ошейником, когда им было по шестнадцать. На низ как обычно натягиваются штаны, на этот раз чёрные, от которых отдаёт блеском. Хорошо, белая рубашка, выглядит слишком красивой чтобы надеть её кому-то как Кэйа, выводит в своих размышлениях он сам. Но, ничего другого не подойдёт, поэтому он затегивает её на себе, не беря во внимание три последние пуговицы. Даже если в этом нет смысла и все закрыто кофтой, ему так удобнее. Стряхивает мнимую пыль с рюшек, хуже не будет, даже если её там нет. Браслеты, кольца, побрякушки и остальной хлам — Кэйа уперто говорит — красиво. Он подкрашивает карандашом черную линию, подводя глаз. Добавляет немного блеска. На линии талии, незаметно, под рубашкой подвешивается глаз бога, черт знает, куда он решит пойти после. Домой, больше некуда, но перестраховка — его третье я. После второго — голодовка. Кидает взгляд на часы, можно выходить. Он протирает сапоги от загородной грязи и выходит на улицу, через пару часов будет вечер.

***

Много людей, мда, Дилюк был прав. Даже Альбериху не хочется стоять в углу, пока все остальные веселятся, но сейчас натянуть улыбку и пойти всех развлекать подобно пытке. — Кэйа. — он вздрагивает, чуть-ли не роняя стакан с красной жидкостью. — Джинн! Нельзя так пугать... — она шутливо закатила глаза. — Пошли за стол, я хочу услышать что-то от тебя. — она разворачивается, не дожидаясь ответа и убегает к рыцарям оживленным алкоголем, которое по чистоте сердечной предоставил Дилюк. Кэйа сглатывает и подходит к закрепленному месту, сломано улыбается, но, кажется никто не замечает, почти никто. Красные глаза скептически наблюдают за неловкими движениями. Кэйа выдаёт пару несмешных словечек связанных в предложение и рыцари смеются, но вот ради того, чтобы не потерять работу или потому что им смешно с таких шуток, Альбериху наплевать. Совершенно. Он не хочет ничего, лишь выпить крепкого алкоголя, доковылять до дома и вырубится на недели так две. Ну и Дилюка вписать можно, но он в списке желаний ещё с семнадцати. Натягивать улыбку, смеяться со всеми — он даже почти не слушает, лишь издалека раздумий следит за мимикой ближащих, которые, скорее всего, только и делают, что пытаются зацепить его внимание. Все почему-то резко утихают и Кэйа поднимает взгляд, Джинн смотрит прямо на него, как и все остальные. Он сказал что-то не то вслух? Недокрасил губы? — Капитан Кэйа, Джинн спросила не будете ли вы говорить тост... — сниневолосый подрывается с места, замирая с давящей тишине. Что говорить? — Я хочу поздравить весь Ордо Фавониус, начиная с нашего магистра Джинн, без которой бы Мондштадт увяз в проблемах, что так отважно и быстро принимает решения, защищая наш город ценой своего здоровья и хорошего сна. — он видит как она краснеет благодарственно поднимая бокал выше. — До самой младшей в ордене — Кли. Хоть она и не присутствует, все кто так... — он забывается на полуслове моргая в недоумении. Дилюк внимательно слушает, смотря прямо на него, он резко отводит взгляд. Сейчас все на тебя смотрят, идиот. — Отважно помогал нашему городу своими ценными экспедициями, поручениями, убивая нечисть вокруг стен. Мы все желаем дальнейшего процветания нашего любимого города и сил нашему незаменимому магистру, выпьем! Кэйа оседает на стул, пряча стыд в непрерывных глотках какого-то крепкого вина, он не знает сорта, но сейчас ему совершенно наплевать.

***

Гости радуются, соглашаясь со случайным бредом вылетевшим из уст. Все не настолько плохо. Некоторые выходят из-за стола, в намерениях разрядить обстановку хоть чем-то, кроме тихого поедания еды. Где-то в конце ярко-бело освященного зала слышны касания по лире. Кэйа смотрит на большую порцию еды в тарелке и его воротит, он кладёт маленький кусочек мяса, с трудом проглатывает. Больше не сможет, он знает, — должен съесть хоть что-то, но лишь запах заставляет образоваться неприятному тошнотворному комку в горле. Он съедает две вилки риса. Хватит. Запивает ещё двумя бокалами вина. Плохо, тошнит, не следовало пить на почти пустой желудок. Он выходит со стола, говоря что-то о том, что все очень вкусно, но он хорошо поел дома. Ага, очень хорошо. Подходит к ванной комнате, как его задевает слишком знакомый голос. — Не надоело столько пить? Ты съел меньше, чем вина в себя залил. — Дилюк в свойственном ему тоне спокойно опирается на стену, сложив руки на поясе. — Тебе слушать надо больше, я сказал, что поел дома. — Кэйа стоит боком, не спешит поворачивается. Но слишком хочет, архонты, что угодно, только бы побольше поговорить с ним. — Но это же неправда. — Рагнвиндр отпускает защитную позу, не закрывая торс руками, лишь уставляя одну на бок. — Правда. Ты просто... — Кэйа вдруг чувствует слишком сильное недомогание, будто вот-вот... — Что? Ты научишься заканчивать фразы? — Альберих слышит все будто под слоем воды, где-то вдалеке, в глазах темнеет на ногах стоять невозможно. — Кэйа? Кэйа, слышишь? — чьи-то тёплые руки опускаются на талию, спасая от падения. Темно. Он слышит лишь отдалённый голос, даже если бы сильно захотел — не смог. — Кэйа!

***

— И что? Сколько он тут будет? — синеволосый пытается подняться, но сил слишком мало. Голос Джинн. Где он, черт побери, снова? Он сдавленно мычит переворачиваясь со спины на бок. Разлепляет глаза. Сердце стучит быстрее. Дилюк сидит на койке, где-то в районе ног Кэйи, о боги... А, подождите, чего? На койке? — Он проснулся, я могу начать рассказывать? — добрая медсестра Барбара, но он все ещё пытается хоть что-то осознать. — Давай. — магистр обеспокоенно заводит прядь волос за ухо. Хорошо, он в соборе... Или в больнице собора... — Я не знаю, но... У него почти что третья неделя ханахаки, и... Ещё месяц и он... — она запинается, будто боясь слова смерть. — Вообщем нужно срочно это решать. Кэйа находит в себе крупицу силы, чтобы сесть и откинуться назад. Ого, даже подушка есть, какое гостеприимство. Мда, шутить шутки с сарказмом у себя в голове он никогда не умел. — Он потерял сознание из-за недоедания. Кэйа, когда ты ел последний раз? — все трое одновременно поворачиваются на него. Хриплый голос в ожидающей голове начинает монолог. — Оу, ну… Тем вечером? Я хорошо наелся. — Он почти не ел. — выдаёт Дилюк и это прямая правда. Барбара смотрит на одного, после на другого и что-то зачеркивает в бумаге, дописывая иное. — Ох, нет-нет, я имею ввиду до этого. — она держит в руке какую-то картонку с зажимом, каждые пять секунд, что-то записывая. — Днём. ... — Что? Ты сказал, что хорошо поел. — голос Джинн кажется как никогда грустным. — З... Закатник? Дилюк тяжело вздыхает, поворачиваясь к нему, сверля тяжёлым взглядом, Кэйе теплее на душе. Барбара ойкает. — Кэйа, значит так. После этого дня ты начинаешь нормально питаться, восстанавливая здоровый аппетит. Медсестры проконтролируют, если не они, то я. Не заставляй магистра. — она угрожает указательным пальцем, как вдруг поникает и устремляет взгляд в пол. — И, Кэйа... Я понимаю, это сложно, но ты должен признаться. Я не знаю кому, но твою жизнь хуже это не сделает, как минимум она просто будет. Кэйа отводит напряжённый взгляд в стену. — Кэйа, слушай меня. Если ты не думаешь о себе, подумай о нас всех. Я, Дилюк, Барбара, жители города наконец! — сердце приятно колит при слове Дилюк. Все слишком… Запутано. Алкоголь не даёт нормально воспринимать информацию. — Мы все волнуемся. А Кли? Как мы ей объясним? Кэйа, прошу. — Я понял. Барбара неловко подгоняет Джинн. — Давайте, пора уходить, ему нужно выспаться. Джинн выходит, последний раз произнося тихое «пожалуйста» и выходит вместе с Барбарой. ... — Теперь ты понимаешь, что нужно слушать, что тебе говорят? — Кэйа вздыхает. — Джинн совершенно права, мы все волнуемся, Кэйа. Ты выглядишь как будто совсем ничего не ешь, так нельзя. — Прости. — глаза блестят от подступивших слёз, что пошло не так? — Кэйа, ты должен признаться понимаешь? Все, что нужно — сказать три слова. — Дилюк поднимается. — Я зайду завтра. Кэйа улыбается, шмыгая носом. — С чего такая смена отношения? — С того, Кэйа, сейчас не время для таких вопросов, ложись спать. — подходит ближе к двери. — Подожди. — Альберих чувствует свой пульс в горле. — Три слова? — Что? — Дилюк. Я люблю тебя.