Дом на побережье

/пятница, 24 марта/ Жизнь Леоне Аббаккио и так была довольно паршивой, но сегодняшнее утро выдалось совершенно отвратным, даже хуже, чем обычно. До начала уроков всего пара минут, а он, как идиот, торчал у закрытого ларька, за углом школы и возился с кепкой — то поправлял, то яростно срывал с головы. И так уже третий раз, по кругу. Ладно, дело было вовсе не в кепке. Чёрт с ней — всё равно дурацкий козырёк не поможет скрыть фингал. Дурацкая кепка, дурацкое утро, и тупая школа, в которую всё равно придётся идти. Леоне в последний раз глянул в отражение витрины — но ничего не изменилось, как он был убожеством, так и остался. Тощий как палка, бледный как поганка, лохматый как не пойми что, волосы грязные и серые, и вдобавок ко всему — большой красно-фиолетовый синяк под глазом. Под вторым — глубокая тень. Ещё и нос глупо покраснел, словно Леоне плакал — нет, конечно, он не плакал. Пацаны не плачут, а это — это всё из-за холода. В конце концов, ещё только начало весны. «Бля, какой я жалкий, — отражение в витрине даже не вызывало сочувствия, только тупую тоску и злость. Он стиснул кулаки и отвернулся, — никчёмный слабак. Может, отец всегда был прав на счёт меня». Эти мысли, с самого утра крутившиеся в голове, причиняли даже больше боли, чем вчерашний удар по лицу. Под рёбрами всё ещё противно ныло, и от каждого шага в боку начинало колоть, так что если бы не мать, выгнавшая его на учёбу, Леоне предпочёл бы остаться в кровати и никуда не ходить. Желательно — никогда, но хотя бы сегодня — и то не разрешили. На улице ещё только светало, серый предрассветный мир обретал краски, но от них — только тошно. Леоне по-прежнему не решался сделать ни шагу в сторону школы и с завистью наблюдал за старшеклассниками, мирно курящими возле кустов. Они о чём-то болтали и смеялись, и об опоздании на уроки совсем не парились. У них там что, какой-то кружок по интересам? Вот если бы… да нет, говно идея… чёрт, но если бы Леоне тоже курил, они бы и с ним болтали? Может, стоит попробовать? Он бы сейчас любую отраву проглотил, лишь бы почувствовать себя чуть уверенне. У Аббаккио в школе была скверная репутация и сигареты бы ничего не испортили, он знал. Может, даже что-нибудь бы исправили. Леоне до тошноты надоело быть тем, кем он был — хотелось забить на всё это дерьмо, выбросить из головы фингал под глазом, крики пьяного папаши, заваленный тест по истории, стычки с одноклассниками, и собственную никчемность — просто забить. Чтобы ничего этого не было, хоть на пару секунд. Так он набрался смелости — терять нечего — и решил прогулять первый урок. В компании возле кустов крутились знакомые рожи: Леоне знал их по тренировкам, он тоже раньше был в школьной футбольной команде. Всё ещё терзаемый сомнениями (не по поводу вреда курения, а по поводу своего фингала), Леоне направился к ним.

***

На второй урок он всё же явился, чем (закономерно) привлёк внимание одноклассников. — О, Аббаккио! Ты где был? — к нему повернулась Лора, соседка по парте. И сразу вытаращилась, как на какое-то чудище. Походу ни кепка, ни зачёсанная чёлка, фингал не скрыли. — Ого, с кем подрался? — Не твоё дело. — Серьёзно, тебя это, побили? Аббаккио, так ты ж дылда такой, и футболист. Я думала… — Значит, плохо думала, — он резко перебил, — шла бы ты куда подальше со своими тупыми комментариями. — Сам иди! И заткнись, — она поджала губы и демонстративно отвернулась. Вот и славно, Леоне вообще не хотел с ней общаться. Да и вообще ни с кем. К сожалению, его желания не имели значения. — Прогуливаешь литру, Аббаккио? — раздался навязчивый голос Катто — парня, который сидел прямо перед Леоне, — синьора Моретти вся испереживалась, куда подевался её любимчик. Леоне уже вывалил тетради и учебники на парту, но сумку не убрал. Она стояла посреди стола, грязная, чёрно-серая, и за ней можно было спрятаться. Он пригнулся, практически лёг на изрисованную парту, кривая чёлка упала на глаза, Леоне закрыл лицо руками. Спрятаться бы от всего мира, и ещё уши заткнуть, вообще отлично было бы. И чтобы мир от него отстал, желательно насовсем. Мир, в лице идиота-одноклассника, не отстал. Леоне почувствовал, как на его голову уронили скомканную бумажку. — У тебя два за самостоятельную, кстати, — Катто всё не унимался. — Видимо, не так уж ей и понравились твои серенады, да? О, amore mio amore, синьора… — Иди в задницу, — перебил Леоне. Он не нуждался в напоминании о том, что на прошлом уроке литературы его заставили вслух и с выражением читать любовные сонеты, спасибо блин. Он до сих пор не мог без содрогания вспомнить про этот унизительный опыт. — Сам иди, — отозвался Катто, от души пихая сумку Леоне. Сумка с жалобным стуком упала в проход между партами, а Леоне бросил злобный взгляд на придурка. — Чё с лицом, Аббаккио? Мамка побила? — Я тебя щас побью, если не заткнёшься, — прошипел Леоне. — Ты? Да тебе слабо! Только языком умеешь чесать, Аббаккио, — Катто нагло зарядил щелбан ему по лбу, но Леоне вскочил и со всей силы толкнул придурка. Парта заскрипела, упали остальные вещи, и Лора вскрикнула, очень громко и очень возмущённо: — Совсем идиоты?! Прекратите, вы что в классе дерётесь! Синьора Рикотта, они дерутся! Синьоре Рикотте, это, конечно, не понравилось. Вообще, их пожилая преподавательница математики до начала урока предпочитала не замечать учеников и весь балаган, который они устраивали в кабинете, но после криков Лоры терпение лопнуло. Она встала из-за учительского стола и раздражённо оглядела класс. Все притихли. — Успокоились быстро, иначе к математике будете готовится в коридоре, — затем синьора наградила Леоне персональным недобрым взглядом: — Леоне Аббаккио, где ты был во время первого урока? На перемене пойдёшь со мной в учительскую, поговорим о прогулах с синьорой Моретти. И если это повторится ещё хоть раз, будешь объясняться с директором. Тоже блин, страшные угрозы. Леоне было плевать, он пробормотал «окей» и нагнулся в проход, чтобы подобрать свои вещи. Сегодняшнее утро неожиданно стало ещё паршивее, когда из-за резкой смены положения в его желудке поднялась тошнота. Может, дело было в голоде, а может — в его первой в жизни сигарете, но, так или иначе, в сочетании с головной болью это чувство не сулило ничего хорошего. Прозвенел звонок, Катто свалил нахрен и оставил его в покое, а Леоне пришлось прибрался на парте — тут нашлась и скомканная бумажка, та злосчастная самостоятельная по литре. Вот же Катто, полный придурок, ещё и соврал. Какая ещё двойка, если на листе красным по белому красовался высший балл? Это немного льстило. Леоне всегда готовился к урокам литературы, не чтобы казаться умнее или хорошо сдать экзамен, ему просто нравилось читать и болтать о книжках. И пусть из этого не выдет никакого толку, он не боялся даже ботаником прослыть — как уже было сказано, его отвратительную репутацию ничем не испортить.

***

Обычно по пятницам после уроков у Леоне тренировка в футбольной секции. Ну, то есть, так было до прошлой недели. Но его выпнули из основного состава — на скамейку запасных — и наверняка скоро выгонят из команды, совсем. А значит, прогулять можно с чистой совестью, чего время зря тратить, если всё уже ясно? Обычно прогуливать — значило болтаться во дворе или где-нибудь на площади. Даже когда уроки кончались рано, Леоне редко шёл домой сразу, а вместо этого шлялся по улицам до глубокой ночи, за что получал иногда взбучки от матери. Но сегодня ведь пятница, и отец наверное не вернётся до утра. Не должен, по крайней мере. Леоне бы не хотелось с ним столкнуться, тем более с пьяным. Но домой всё же надо идти. А если, действительно, никого не будет, то можно попробовать наконец сделать... одну вещь. Он давно мечтал поиздеваться над своими патлами. Ну, то есть, покрасить. В фиолетовый. Хороший цвет, в меру отвратный, и может даже Леоне подойдёт, он ведь косит под гота. Краску он давно купил и спрятал на книжной полке. О, папаша и мать просто взбесятся, когда увидят. А училки в школе скандал поднимут, может вообще отчислят — и хорошо бы, нахрен это всё. И вообще, подумаешь, волосы! Как будто раньше к нему не придирались… Нет, Леоне знал, что он всех достал — своим поведением, типа «хамством» и вообще, потому что он идиот и чмошник. И слабак. Пустое место. Неудачник. Ну и пусть думают себе, что хотят! Никто из них понятия не имеет, как Леоне заколебался от этой чёртовой жизни и от самого себя. Руки дрожали от бессильной злости, и было обидно до тошноты, и это просто никогда не заканчивалось, что бы он ни делал. И фиолетовые волосы тут никак не помогут, Леоне знал, он не тупой. Цвет волос ничего не изменит, ничто ничего не изменит. Но он слишком долго откладывал эту свою дурость на потом, больше некуда. Леоне вернулся со школы, обнаружил, что дома никого нет, и сразу заперся в ванной. В конце концов, завтра его день рождения, и он хотел бы в этот день выглядеть по-особенному. Не для того, чтобы одноклассники или знакомые обратили внимание — глупая идея, тем более, завтра ему даже не надо в школу — а чтобы почувствовать себя немного лучше. Чуть менее слабым, чуть более не-отвратным. Получится же неплохо, да? Это будет красиво? И он уже решился, он сделает это, даже если цвет волос — ерунда, которая, разумеется, ничего не изменит.

***

Часа через два квартира неожиданно наполнилась шумом: хлопнула дверь, с порога тут же раздалась пьяная ругань, спор и крики, и хриплый женский голос. Леоне решил задержаться в ванной — он знал, что убежище из неё так себе, но в маленькой, провонявшей спиртом однушке выбирать особо не из чего. — Кого ты приволок к нам домой?! — сокрушалась мать. Обычно она не рисковала наезжать на отца (особенно, пьяного) но случай, видимо, был вопиющий. — Чё ты там вякаешь, женщина! — грубо ответил папаша. Ну всё, приехали. Леоне прекрасно знал (по собственному обширному опыту), чем это всё может закончится. А мать, она мало того, что дурная, она ведь слабее раз в десять, если ей прилетит… Леоне не привыкать их разнимать — он резко распахнул дверь ванной, едва не врезав по широкому (но отнюдь не блещущему умом) лбу отца. Тот зарычал — от негодования, а может просто отупел от бухла. — Извиняюсь, — буркнул Леоне, проглотив «блять» на конце. Он вывалился в коридор, и сразу приметил там красные рожи отцовских собутыльников, которых папаша, очевидно «приволок» с собой в квартиру, чтобы продолжить весёлый пятничный вечер. Вот только матушка Леоне оказалась решительно против, она встала в позу посреди коридора, уперев руки в бока. И на что вообще надеялась? Знала ведь, что между ней и чешущимися кулаками мужа лишь две преграды: тонкая дверь ванной и высокий, но болезненно худощавый подросток. Отец, хоть и был пьян, но быстро и качественно устранил оба препятствия: пинком захлопнул дверь и отвесил «нравоучительный» подзатылок своему чаду. — А ты вообще заткнись! Чё ты, блять, тут взрослых перебиваешь, когда взрослые, блять, разговаривают?! — а затем он окинул сына бессмысленным пьяным взором и наткнулся на непривычную картину: — Это чё за хуйня у тебя на голове? — Волосы, прикинь. И вообще, иди к чёрту, — прошипел Леоне. Он уже вырос из того возраста, когда пьяный ор и рукоприкладство могли его напугать. К пятнадцати годам Леоне наконец научился огрызаться в ответ — по мнению родителей «потерял совесть», по своему собственному — повзрослел. — Вырастил, блять, сына, а сын ёбаным пидорасом оказался, — жалуясь то ли судьбе, то ли собутыльникам, возвестил папаша. Леоне бросил на него злобный взгляд. Опять за своё! Что бы ни случилось, у отца на всё один ответ — «пидорасы». Хотя Леоне, когда красился в ярко-фиолетовый, едва ли ожидал другой реакции (правда, он надеялся, что отец не явится сегодня ночью домой, но, к сожалению, надежды оказались тщетны). Удивительно, как все члены семьи (да ещё два левых мужика) вообще уместились в узком коридоре. Отец гордо возвышался у проёма, ведущего к кухне, мать стояла возле двери в единственную жилую комнату, Леоне прижался к стене где-то между ними, а отцовские собутыльники всё ещё не удосужились прикрыть входную дверь. Они переговаривались меж собой — их не смущала ни сцена скандала, ни то, что они уронили тумбочку для обуви, рассыпав по ковру её содержимое. — Отъебись от ребёнка, — не очень уверенно возразила мать. А вот это странно. Леоне привык, что ей плевать и на подзатыльники, и на высказывания о пидорасах, а тут вдруг, ни с того ни с сего, он снова стал её «ребёнком». Леоне не верил в чудеса, а потому подозрительно принюхался: кажется, мать тоже без дела не сидела и успела опрокинуть пару стаканов, пока он был в ванной. Вот чего она такая смелая. Н-да, паршивая складывалась ситуация. Лучше бы Леоне свалить на улицу «гулять», пока люлей не получил, но оставить мать с тремя бухими мужиками совесть не позволяла. Ладно, отец — хрен с ним, но двое других выглядели подозрительно. Он слишком задумался и пропустил момент, когда родители от обсуждения его ориентации перешли к планам на вечер. — Пусть проваливают из квартиры! — потребовала мать. — Э-э, да мы тихонько посидим, чё ты сразу то! — подал голос один из «гостей». По беглой оценке Леоне — наиболее трезвый из троицы, в кожаной куртке и с бритой головой. — Тебе, блять, вообще какое дело? — рявкнул отец, угрожающе шагая в их с матерью сторону. — Иди нахуй спи, или, я не знаю, свали куда ты там обычно ходишь. Ёбаная шлюха, ещё мне что-то высказывает… Этого мать не выдержала. Она отринула инстинкт самосохранения и залепила мужу смачную пощёчину. Глаза пьяницы мгновенно налились яростью. Всё произошло в какую-то долю секунды, Леоне только успел испугаться и отшатнуться в сторону, а в следующий миг отец с такой силой толкнул её, что женщина буквально отлетела назад и врезалась в дверь спальни, ударившись головой о ручку. Белоснежные волосы окрасились красным. Взгляд Леоне застыл на этой тонкой струйке крови, стекающей по маминому виску, и он, кажется, вообще забыл, как дышать. — Ты что сделал?! — Возможно, не стоило Леоне вот так орать на пьяного отца. Но он был слишком шокирован и напуган, чтобы мыслить здраво. — Тебе, блять, тоже надо?! Ещё чёто он мне высказывает тут нахуй! Ты, блять, оглох? Иди нахуй в комнату, пидорас несчастный, — он вдруг схватил сына за отросшую (и крашеную в фиолетовый) чёлку. Леоне зашипел от боли и инстинктивно попытался вырваться — но против двухметрового жирного шкафа не попрёшь. Его приложили башкой о стену, так что в глазах заплясали чёрные и белые точки. Мир на секунду поплыл от тупой боли в затылке, и всё, что смог Леоне — это отчаянно заскулить. Сейчас бы схватиться за голову, сползти по стенке, вжаться в угол между дверью и стеной, но стальная хватка на волосах почему-то всё не исчезала. Рывок, боль в волосах, снова удар головой. Перед глазами всё поплыло. — Чувак, да он же ваще молчал! Ты это, отпусти мелкого, ты ж его ёбнешь щас! — Я, блять, сам знаю, чё делать. Таких, как он, сжигать надо, это чёртова зараза… Неожиданно раздался мамин крик. Хватка на волосах Леоне исчезла, и он наконец-то смог рухнуть на пол. — Отъебись! От моего! Ребёнка! — она взвизгнула яростным фальцетом, так что и отец, и даже его собутыльники в шоке застыли. Мать удивительно резво вскочила на ноги, сорвала с ручки кухонной двери свою сумку, и гордо возвестила: — Мы уходим! Леоне к тому времени успел подняться, так что она бесцеремонно схватила его за руку и потащила за собой, распихивая в разные стороны пьяные тела. — Куда? — злобно, но не очень уверенно спросил отец семейства. — К маме! — и хлопнула дверью, прищемив чьи-то пальцы.

***

«К маме» — означало в прибрежный посёлок к бабушке и дедушке, два часа на автобусе и ещё почти час пешком по просёлочной дороге вдоль берега. Пока они ехали, солнце скрылось за горизонтом, и небо потемнело, окрасилось сине-зелёным (на западе) и чернильно-чёрным (со всех остальных сторон). Леоне и его мать добрались без проблем, вышли в центре посёлка, а затем оказались на той самой дороге — в тишине и темноте, окружённые лишь пронизывающим до костей весенним ветром, шелестом волн и стрекотом цикад. Даже фонари тут отчего-то не горели, и ни машин, ни людей — вообще никаких признаков цивилизации, кроме горстки домов вдалеке. Только тут Леоне вдруг успокоился. Сердце больше не стучало быстро и громко в висках, сжатые кулаки опустились, мир вокруг накрыла тьма и вечерняя прохлада. Голова всё ещё кружилась и болела, но сквозь боль и холод он совершенно неожиданно почувствовал себя… немного в порядке? Леоне пытался забыть все плохие мысли и просто идти, таращась на небо, которое казалось ему незнакомым — или, по крайней мере, совсем не таким, как в городе. Прямо сейчас там наверху глубокий синий цвет стремительно темнел, и уже появились первые особенно яркие звёзды. Пока это лишь несколько мерцающих точек, но Леоне знал, что скоро всё небо будет усыпано ими. Внутри зародилось странное чувство, чем-то похожее на лёгкую тошноту, только приятное. Он покосился на мать. У неё так и темнела на виске засохшая струйка крови. Вообще, мама сейчас смахивала на привидение — у неё ведь светлая-светлая кожа, круги под глазами, и волосы белые, как у Леоне. Вообще, многие говорили, что они очень похожи — только Леоне уже стал выше, да и его глаза эти дурацкие, странные, двухцветные, сразу все замечали. У мамы ведь бледно-голубые, а у отца вообще карие. Леоне не думал о плохом, наоборот, он думал — что, возможно, ещё не всё потеряно. Что матери, в конце концов, немножечко, самую малость, на него не плевать: она же назвала его «своим ребёнком» сегодня. Она давно так не говорила. И откровенно говоря, сейчас Леоне это и не было нужно — он ведь не ребёнок в самом деле, да и нахрен ему не сдалась эта её запоздалая «забота» или какая-то там «родительская любовь»… но странная тоска защемила в сердце Леоне. Что, если сегодня всё изменится? Может, они вообще никогда больше не вернутся в город? К сожалению, о подобном можно только мечтать — у взрослых с подобными решениями вечно «всё сложно», он всё понимал, и не надеялся. Маму, кажется, полностью устраивала жизнь с вечнопьяным чудовищем. По крайней мере, пока отец не замахивался на неё (что бывало нечасто, сегодняшний случай скорее исключение, чем правило), приносил в дом зарплату и не заставлял Лауру Аббаккио ни работать, ни готовить, ни хотя бы прибираться в квартире, её всё устраивало. Леоне, конечно, её понимал. Но всё равно злился. И даже если б она попросила прощения, он бы не простил. Иногда Леоне всерьёз сожалел о том, что вообще появился на свет, нарушив их с отцом идиллию. Впрочем, вряд ли пятнадцать (вернее, уже шестнадцать — его день рождения ведь через пару часов) лет назад его родители вообще планировали детей. Леоне бы поспорил на что угодно, что женились они вообще по залёту, причём не факт, что Леоне — сын своего отца… И почему мамаша не додумалась сделать аборт?.. Боже, какая мерзость, даже думать противно. Лучше бы его родители никогда не встречались, вот честно. Только разрушили в итоге жизнь друг другу, ещё и Леоне в это впутали. Всё было бы проще, если его вообще никогда не существовало… Как-то больше не получалось «не думать о плохом». Леоне забил. Чтобы отвлечься, он вдруг спросил: — Ма… а как тебе цвет волос? — Твой? — зачем-то уточнила она, окинула сына беглым взглядом и снова отвернулась. — Ничего так. Сейчас такое модно, да? Девчонкам наверное нравится. Леоне хмыкнул. На языке так и вертелся вопрос: «Значит, ты не считаешь, что я из этих?», но он так и не решился задать его вслух. Да и не в первый раз папаша нарекал его «пидорасом», тоже блин новость. Старая песня. Послушать отца, так все беды на свете от дерьмовых политиков (конечно), от голубых и от дерьмовых политиков-голубых. Леоне столько ругани, мерзкой и гомофобной, выслушал за свою жизнь, что в самом деле был бы рад стать тем самым «пидорасом» чисто на зло. Как будто если брошенные ему в лицо оскорбления и проклятия действительно окажутся правдой, весь этот фарс обретёт хоть какой-нибудь смысл. Время пролетело быстро, они почти пришли. Дорога петляла, но за поворотом они уже видели дом — под косым склоном холма, небольшой, двухэтажный, по воспоминаниям Леоне, он был светло-зелёный, с коричневой крышей, и внутри очень уютный. Темно, и соседние домики не близко, тоже затерялись в тени шуршащих и высоких пиний. Несколько шагов осталось. А затем — подняться на крыльцо, постучать в деревянную дверь, и терпеливо ждать. Леоне, наверное, хотел бы тут жить: в этом маленьком прибрежном посёлке, где нет никаких тёмных подворотен, трущоб и грязи, никто не орёт на тебя и не поднимает руку, и где, судя по его детским воспоминаниям, всегда спокойно и тепло. Если есть хоть какой-то смысл загадывать желание на день рождения, то Леоне готов прямо сейчас, вот его желание: остаться здесь и никогда не возвращаться в город. Можно вообще прямо на крыльце поселиться, тут не так уж холодно. За дверью раздались шаги, загорелся свет в окне, что-то заскрипело. Они услышали тихое ворчание, которое быстро сменилось удивлением: — Лаура, детка, это ты, чтоль? О, Господи, что случилось?..

***

/суббота, 25 марта/ Ранним утром в субботу Леоне проснулся от невероятно приятного запаха готовящегося завтрака — кажется, это были блинчики или какая-то другая бабушкина стряпня. Он медленно и сонно поднялся, начал одеваться и мельком оглядел комнату. Им вчера постелили в гостевой. Под окном стояла небольшая кровать, Леоне в ней спал, ещё когда был ребёнком, а напротив, возле шкафа, пустовал старый диван, там валялись смятые простыни, подушка, одеяло и куртка. Значит, мама уже проснулась и спустилась на кухню. Его догадка подтвердились: ещё с лестницы Леоне услышал голоса. Повышенные тона не предвещали ничего хорошего. — …увижу ещё хоть что-то подобное, я его посажу, Богом клянусь! — грозился дедушка. Леоне уж и забыл, какой у него тяжёлый низкий голос. И каждое слово старого полицейского напоминало приказ, особенно когда он строго кого-нибудь отчитывал. — И кем я тогда стану? — возмутилась мама. — Женой уголовника? Нет уж, увольте! — Послушала бы ты папу, Лаура, — осторожно вмешалась бабушка. Она всегда вмешивалась, тихонько, чтобы дело не дошло до ссоры. Хотя не всегда получалось. Леоне не очень любил своих родственников, они все казались тупыми и громкими, опасными, и вообще от них больше проблем, чем пользы — но это всё не про бабушку. Она вообще была самым приятным человеком из всех, кого знал Леоне, и она всегда за всех переживала, чтобы им было хорошо и комфортно. Вот и сейчас, стоило Леоне войти в кухню, бабушка тут же нашла ему место за столом, налила чаю и пододвинула ближе тарелку с блинчиками. Он тут же её поблагодарил, хотя обычно его манеры ограничивались угрюмым молчанием. — Ой, да пошёл бы папа куда подальше со своими советами, — между тем ответила мама, продолжая спор. Она бессердечно пародировала бабушкину манеру речи. Дед такого неуважения не выдержал и ударил кулаком по столу: — Лаура! — Что «Лаура»? Тридцать три года я уже Лаура, к твоему сведению! — Не ори на отца! Мы ж тебе помочь хотим, неблагодарная ты с… — дед резко замолчал, заметив присутствие Леоне. Парень лишь закатил глаза — в самом деле, ему ведь не пять лет, а уже целых шестнадцать, и ничего страшного не случится, если он услышит слово на букву «с». Но в доме бабушки и дедушки свято чтили правило «не выражаться при детях». К сожалению, теперь все взгляды были прикованы к Леоне. Здорово, конечно, что взрослые перестали орать друг на друга, но намечавшийся разговор не предвещал ничего хорошего. — И что это такое? — на лице старика появилось кислое выражение, похожее на смесь разочарования и отвращения. Что ж. Разве Леоне ожидал чего-то другого? Впрочем, справедливости ради, он не мог предположить, что увидит дедушку и бабушку так скоро — думал, максимум, на летних каникулах, да и то не факт. — Это просто волосы, — выдавил Леоне, стараясь не звучать жалко. Нет, ему не стыдно. Ни капельки, ясно? Это просто волосы, и да, они, очевидно, фиолетовые. И что с того? Остатки его гордости заставили Леоне поднять упрямый взгляд на деда и твёрдо (по возможности) проговорить: — Я хотел это сделать, ясно? Мне так нравится. И вообще, мама сказала, что выглядит нормально. Он чуть не ляпнул следом фразу про девчонок, но сдержался. Дедушка перевёл разочарованный взгляд на свою дочь, словно спрашивая: «И как ты это допустила, Лаура?». — Даже не смотри на меня так. Что я могла сделать? — она с громким стуком поставила на стол кружку с кофе и скрестила руки на груди. — Этому паршивцу плевать на мнение матери. — Ну и молодёжь пошла, — скривился дедушка. — Может, его папаша прав. Такую дурь только кулаком можно выбить. Леоне скрипнул зубами, подавив все гневные возгласы, так и рвавшиеся наружу. Задушенные в горле, они липкими комьями осели где-то внутри и превратились в глубокое и неприятное чувство тревоги. Обидно было просто до тошноты. Но он промолчал, а взрослые, немного помусолив тему «Какая молодёжь пошла», наконец заговорили о другом. На самом деле, Леоне нравился дед, честно. Но иногда тот был слишком стариком. Кажется, он до сих пор застрял в своих шестидесятых, в своём дурацком полицейском участке. Да и ладно, обычно это можно терпеть — истории о тех временах дедушка правда рассказывал интересные — но иногда эта его «приверженность традициям» превращалась в бетонную стену непонимания между ним и Леоне. От грустных мыслей его отвлекло лёгкое, едва ощутимое поглаживание по голове. Леоне поднял взгляд на бабушку и заметил, что она мягко улыбается. — А мне нравится, дорогой, — негромко сказала она, — ты выглядишь очень мило, и этот цвет подходит к твоим глазам. «Мило» — это точно не так, как хотел бы выглядеть Леоне, но… чёрт, услышать это оказалось приятно. Невероятно приятно, особенно после удручающих взглядов деда. Леоне сглотнул ком в горле, и отчего-то зачесался нос, но расплакаться сейчас было бы так глупо, верно?.. — Спасибо, — наконец выдавил он, а после украдкой закусил губу. Какой он дурак... и чего расхлюпался, как девчонка? Ещё и перед семьёй.

***

Чтобы не нервировать всех своим присутствием, и фиолетовыми волосами перед дедом не трясти, Леоне большую часть дня провёл на улице: шатался по побережью, забрался на одну из скал и следил оттуда за рыбацкими лодками, снующими туда-сюда по заливу. Скучно, конечно, но ничего не поделаешь. В принципе, если бы хотел, он мог дойти до центра посёлка, заглянуть в какой-нибудь магазин (тут же есть магазины, да?), посидеть на пристани или даже найти компанию ребят своего возраста. Но в том-то и дело, он не хотел. Леоне всегда держался в стороне от других детей, чувствуя себя комфортно лишь в одиночестве. Может, поэтому у него никогда не водилось близких друзей? Но он не жаловался. Сейчас, сегодня, в свой день рождения, он был рад, что может просто сидеть на скале, вдыхать свежий воздух — солёный, резкий, с запахом дохлой рыбы и каких-то водорослей — и смотреть на море. Только он один и больше никого вокруг. Крикливые чайки и автомобили, проезжающие мимо (далеко, метрах в двухстах от скал) не портили идиллию. Леоне раздумывал о том, что было бы неплохо завтра вернуться сюда, но не с пустыми руками, а с какой-нибудь книгой из дедушкиной библиотеки. Больше, чем одиночество, он любил только одиночество наедине с хорошей литературой. Но сейчас единственное доступное развлечение — смотреть на залив и лодки в нём. Разномастные суда, моторные и парусные, крупные и не очень — они частенько проплывали прямо под скалой, достаточно близко, чтобы Леоне мог рассмотреть людей внизу. На стареньких рыбацких лодках в основном хозяйничали такие же немолодые рыбаки, часто с одним или двумя помощниками. Иногда проплывали быстроходные катера с туристами, но их было совсем немного — сезон ещё не начался. На глаза Леоне попалась небольшое белое судно, примечательное тем, что за рулём стоял кто-то невысокий, без седины в волосах и, к тому же, слишком активный для обычного рыбака. Человек то и дело бросался к одному или другому борту, выравнивал курс, проверял, надёжно ли закреплены сети и какие-то бочки у бортов лодки. Леоне не мог сказать наверняка, но ему показалось, что нервный молодой рыбак мог быть ещё совсем мальчишкой. Но тогда почему и зачем он управлял целой лодкой? Из каюты на палубу вышел ещё один человек, с такими же чёрными волосами, как у мальчишки, но гораздо выше и шире в плечах. Он махнул рукой и что-то сказал младшему, так что тот заметно расслабился и уступил место у руля другому рыбаку. Может быть, это было просто больное воображение Леоне, но ему почудилось что-то отческое в том, как мужчина одобрительно похлопал парнишку по плечу. Он мигом представил возможный диалог между этими двумя. Как старший (может быть, отец) хвалит младшего (может быть, сына) за то, что тот прекрасно справился с управлением и безопасно провёл лодку мимо скал. Может быть, это какая-нибудь чепуха о том, что молодой рыбак скоро сможет выйти в море один. Выражение отцовской гордости, потому что сын пошёл по его стопам, и… так, стоп, воображение. Хватит. А может быть, проблема в Леоне? Дурацкие мысли всегда об одном и том же. Но сколько ни тоскуй, а его собственным родителям плевать на него, и всегда так было, и точка. В конце концов, если бы всё было нормально, праздновал бы он свой день рождения на тупой скале с чайками, холодным ветром и запахом тухлой рыбы, а? Но сейчас он тут. И единственное развлечение — глупые незнакомые люди и его глупые мысли. Взгляд опять упал вниз, на белую моторную лодку, и… что? Молодой рыбак махал ему. Господи. Рука Леоне встретилась с его лбом. Громкий хлопок, занавес. Что там за идиот на борту этой лодки? Да даже полные энтузиазма туристы так не делают! Кто вообще в здравом уме будет махать руками совершенно незнакомому человеку, просто сидящему на скале?! Да тут сотни скал! И как этот парень его только разглядел?.. Ах да. Волосы, наверное, выдали. Ладно, в любом случае, это не важно — белая лодка уже затерялась где-то на деревенской пристани. Леоне даже не смотрел в её сторону, и вообще отвернулся. Он не собирался признавать (даже в своих глупых мыслях), что выходка незнакомого парня, пусть и немного, но подняла ему настроение.

***

Леоне вернулся в дом бабушки и дедушки к ужину. За столом царила мрачная тишина, а его мамы нигде не было видно. Она что, снова поругалась с дедом? Леоне не рискнул спросить. Поднявшись в их гостевую спальню, он обнаружил пустую бутылку из-под вина на тумбочке и предположил, что мать куда-то ушла веселиться — что ж, хорошо, вряд ли она попадёт в неприятности в этой глуши. Леоне даже сомневался, что в посёлке есть настоящий бар, так что, возможно, она просто напьётся на крыльце магазина и вернётся ближе к ночи. …и, да, она вернулась. Примерно в четыре утра. Леоне проснулся от шума, но в темноте смог различить только сияющий циферблат электронных часов и смутную шатающуюся тень. Но прежде, чем мама рухнула на свой диван, он безошибочно уловил несколько сильных запахов: алкоголя, солёной воды и крепкого мужского одеколона. Н-да. Может быть, его отец был прав и на счёт неё тоже.

***

/27 марта, понедельник/ Что бы ни творилось с его матерью, Леоне не собирался вмешиваться. Она отмахнулась от его вопросов следующим вечером и предложила уехать обратно в Неаполь в понедельник утром. Мама явно оттягивала время, пытаясь заполучить ещё одну ночь для своих похождений, и… что ж, кто Леоне такой, чтобы ей мешать? В конце концов, он тоже не горел желанием возвращаться в город, но проклятая школа… И вот, в понедельник, им пришлось встать в пять утра (хотя кое-кто, наверное, даже не ложился, ну и чёрт с ней), чтобы успеть на первый рейс, какого-то хрена под завязку забитый людьми, и, честное слово, Леоне, кажется, научился спать стоя. Правда, после такого «сна» он почувствовал себя ещё более разбитым уставшим, чем до, так что оно явно того не стоило. И пришлось тащиться в школу, на этот раз Леоне не рискнул прогуливать первый урок. Ещё на полпути к своему классу он морально приготовился к всеобщему вниманию и ехидным насмешкам над его новым имиджем. Но, как ни странно, когда он, терзаемый страхами и сомнениями, всё же проскользнул в кабинет, ничего необычного не случилось. Похоже, его просто не заметили. Странное дело, но все одноклассники явно были взбудоражены чем-то другим, более интересным, чеи волосы Леоне. Господи, эти их разговоры! Они болтали слишком громко для долбаных восьми утра в долбаный понедельник! А причина переполоха сидела за последней (ранее пустующей) партой. — К нам перевели новенького, — сообщила Лора, соседка по парте Леоне, хотя он её не спрашивал. — Говорят, он не из Неаполя, а, кажется, приезжий. Может, вообще из другой страны. Леоне не ответил, только молча выложил тетради из сумки. Любовь Лоры к сплетням — это просто какой-то кошмар. Подумать только, этот новенький находится в классе от силы минут десять, а она уже строит теории по поводу того, откуда он приехал. Но… ладно, Леоне на самом деле тоже стало немного интересно. А поскольку время до звонка позволяло, он выложил из сумки тетради и учебники, и неловко протиснулся в конец класса, чтобы присоединился к толпе любопытствующих, облепивших парту новенького. — Откуда ты приехал? К нам насовсем, до конца года? — громко спросил Катто. — Да, я буду учиться здесь до самого выпуска, если получится. Негромкий, приятный голос. Леоне мстительно отпихнул локтём Катто и смог наконец рассмотреть их нового одноклассника. Чёрт возьми, а он, оказывается, красавчик! Не зря Лора и другие девчонки сразу заинтересовались. Загорелый, с короткими чёрными волосами, идеально ровной чёлкой и острыми, каким-то взрослыми чертами лица. Взгляд Леоне спустился ниже, и… о, рукава его рубашки оказались закатаны по локоть, так что все желающие могли видеть какие-то уж слишком рельефные для подростка мускулы. Он занимается греблей, или, может, баскетболом? Леоне так увлёкся изучением этих рук, что едва не прослушал ответ на вопрос, откуда этот новенький вообще взялся. — На самом деле, я не переезжал. Моя семья всегда жила в пригороде Неаполя, но в этом году отец решил, что мне нужно перевестись из сельской школы в более престижную, и сдавать экзамены здесь. Надеюсь, я быстро подтяну знания по основным предметам… — Хочешь, я тебе помогу? — Лора так навязчиво наклонилось к новенькому, что едва не села на его парту. — У меня высший балл по математике и иностранному, а с биологией тебе Лиззи поможет, да? Хочешь, пересядь поближе, за мою парту?.. Девчонки, похоже, тоже оценили выглядывающие из-под рубашки мускулы и шикарный загар. Они толпились с противоположной стороны парты и что-то щебетали меж собой, пытаясь вовлечь в разговор и новенького. Леоне не стал напоминать Лоре, что он, вообще-то, является её соседом по парте и пока помирать не собирается, а вместо этого прокомментировал «гениальный план» красавчика: — Звучит, как какой-то идиотизм, — пробормотал он себе под нос, не ожидая, что хоть кто-нибудь услышит. Но Катто и пара пацанов из футбольной команды неожиданно заржали, кто-то даже пробормотал «Верно» и «Реально, чувак, Аббаккио дело говорит». — Что ты сказал? — переспросил новенький. Серьёзно, даже с наездом. Из-под чёрной чёлки сверкнули недобрым взглядом синие глаза. Ха-ха, очень страшно. Тычки в спину, смешки и шепотки одноклассников подбодрили Аббаккио на резкий и нахальный ответ: — Говорю, что папаша твой — идиот, — сказал Леоне, на что Катто и компания заржали, — ты из деревни приехал и думаешь, что за пару месяцев программу догонишь и экзамены лучше всех сдашь? Нет, ведь правда, о чём вообще думал этот парень? За три месяца в их школе новичок даже от своего деревенского акцента избавиться не успеет, не то что наверстать программу. Какой вообще смысл? Чтобы что? Завалить все экзамены и рыдать потом? Ладно, о чём бы он ни думал раньше, сейчас его хмурый злой взгляд был сосредоточен на Леоне. Все вокруг замолчали, ожидая, чем закончится это противостояние. — Переживаешь за мои оценки? — с ядовитым сарказмом отозвался новенький. — Спасибо за заботу, конечно, но вовсе не обязательно при этом оскорблять моего отца. Лучше возьми свои слова назад, — в его голосе прозвучала откровенная угроза, которую Леоне пропустил мимо ушей, — кстати, ты не представился. — Леоне Аббаккио, — он протянул руку для рукопожатия, криво улыбнувшись. — Всегда пожалуйста, но от слов отказываться не буду. Это не оскорбление, это факт. — Бруно Буччеллати, — ответил парень, — и ты ещё пожалеешь. Он тоже улыбнулся и сжал руку Леоне, будто и не ругались они вовсе, а так, обменивались любезностями. Что ж, будет забавно наблюдать, как этот деревенский пацан ещё к нему докапается. Хочет заставить Леоне «пожалеть о своих словах»? Ха, флаг ему в руки, пусть попробует.

***

/28 марта, вторник/ Буччеллати не стал медлить и исполнил свою угрозу уже на следующий день, во время обеда. Правда, он изрядно разочаровал Леоне своими откровенно детскими методами — ну серьёзно, подножка, им что, по пять лет? И всё же новенький одним ловким ударом заставил Леоне грохнутся на пол прямо посреди столовой и уронить (слава богу, пустой) поднос. Больно ударившись о паркет и повредив старые синяки, Аббаккио прошипел себе под нос проклятия. — Ой, извини, — Буччеллати тут же протянул руку, чтобы помочь однокласснику подняться. В синих глазах мелькнул дьявольский огонёк, но Леоне не обратил на это особого внимания (и очень зря). — Может, тоже извинишься, Леоне Аббаккио? Не то хуже будет. — И что ты мне сделаешь? — небрежно бросил он, поднимаясь на ноги. Буччалати был полным придурком, если думал, что сможет одолеть его в честной драке. А какие ещё возможности для «страшной мести» тут могут быть, а? — Выставлю тебя идиотом перед друзьями, — тихо ответил новенький, на что Леоне рассмеялся ему в лицо: — Ты? Ну, попробуй. «Друзьями»? Ха-ха, очень смешно. Хотя в столовой собралась едва ли не половина школы, никого из них Леоне не назвал бы другом, даже приятелем. А впрочем, новенький, разумеется, об этом не знал, откуда ему. К тому же, где-то поблизости ошивались ребята из футбольной команды, перед которыми Аббаккио действительно не хотел позориться. Но, ради бога блин, чего такого мог сделать Буччеллати, чтобы повредить репутации аутсайдера, который ходил во всём чёрном, как грёбаный гот, и ещё с волосами этими фиолетовыми?.. Чего Леоне точно не ожидал, так это того, что новенький внезапно приблизится к нему, протянет руку, схватит за ворот рубашки, а затем резко дёрнет на себя и… поцелует. В столовой воцарилась гробовая тишина. Леоне в полнейшем ахуе замер, не в силах осознать, что вообще происходит. В его понимании за оскорбление отцов принято бить морду, а не… ну, не... вот это всё... как бы, эээ... он же не серьёзно, да?... Ладно, допустим, Буччеллати поцеловал его. Или нет, скорее чмокнул в губы (хотя у Леоне не то чтобы большой опыт в поцелуях, даже он знал, что это обычно делается дольше, чем две секунды). Буччеллати чмокнул его в губы, при этом картинно зажмурившись и сжав его руку в своих ладонях. Леоне наблюдал за этим шоу словно со стороны, вообще без понятия, как реагировать. Нет, ну что за бред?.. Чуть позже, когда к нему вернулась способность ясно мыслить, он понял, что стоило врезать Буччеллати по лицу, пока была такая возможность. Но в тот момент Леоне только и мог, что смотреть, как яркие глаза, находящиеся непривычно близко к его лицу, медленно открылись, а губы (которые только что его поцеловали... нет, чмокнули) растянулись в торжествующую ухмылку. А потом Буччаллати просто сбежал, проворно пробравшись к выходу из столовой, а Леоне остался посреди толпы. Шум поднялся моментально. Громкий смех, чьи-то гневные выкрики, шокированные возгласы ребят из футбольной команды, издевательский хохот одноклассников — от всего этого, казалось, можно было оглохнуть.

***

/29 марта, среда/ Конечно, на следующий день вся школа уже знала, что Леоне — ужасный-ужасный гей, который самым мерзким образом домогался до новенького. Конечно, блять! Его собственную версию событий никто (даже Лора, предательница!) слушать не стал, все только смеялись в лицо: «Да ладно, Леоне, как будто кто-то сомневался». Да блять, пошли они всё! Совершенно внезапно и фиолетовые волосы стали фурором. О Леоне теперь шептались на каждом углу, и не только его одноклассники — и, конечно, такая внезапная популярность совсем не радовала. Особенно усердствовала футбольная команда, как будто стыдясь того факта, что Леоне до сих пор числился одним из них. Даже после крепкого удара в нос, Катто не спешил затыкать свой грязный рот, придумывая всё новые и новые оскорбления для Аббаккио. Ну, зато эта небольшая драка привела к отстранению Леоне от занятий — к сожалению, только на два дня. Затем всё вернулось на круги своя, как будто и не было тех сумасшедших странных выходных, утра понедельника и инцидента в столовой во вторник. Только теперь к рутине Леоне добавились постоянные подшучивания одноклассников и откровенная травля со стороны компании Катто. Аббаккио старался не попадаться им после школы, и, конечно, больше не приходил на тренировки футбольной секции. Но всё происходящее скорее напоминало затишье перед бурей. Наконец, две недели спустя, 13 апреля, грянул неизбежный гром, и Леоне очень пожалел, что вообще заварил эту кашу, поссорившись с Буччеллати.