Дом на побережье

/суббота, 25 марта/ Бруно Буччеллати немного нервничал, хотя и старался не подавать виду, чтобы не расстраивать папу. Он ведь так много работал, все свои выходные тратил на неблагодарных туристов, только бы отправить сына учиться в хорошую (престижную!) городскую школу! И вот момент истины настал: документы о переводе приняты, и уже с понедельника Бруно будет каждый день ездить в Неаполь, чтобы получить достойное образование. Это, конечно, замечательно, но всё равно волнительно и немного страшно. Хотя, на первый взгляд, переживать не о чём: в своей старой школе Буччеллати неплохо ладил с другими подростками, несмотря на парочку инцидентов. Окей, если подумать, последние полгода были не самыми приятными из-за двух бывших приятелей, оказавшихся мудаками, и одного не очень удачного признания… Так, ладно, если опустить всякие ненужные подробности, Бруно прекрасно со всеми ладил. Он любил поболтать и, по всеобщему признанию, был весьма харизматичным и симпатичным парнем. Но, вопреки логике, прямо сейчас Бруно действительно волновался, и даже поездка на лодке с папой — одно из его любимых занятий — не помогало отвлечься. Более того, этим утром всё валилось у него из рук: узлы не завязывались и не развязывались, руль косил влево, сети путались, а какой-то случайный крючок (видимо, туристы потеряли) даже впился ему в палец. И слегка нервное состояние вполне могло перерасти в ужас, кошмар и катастрофу, если бы не отец. — Всё в порядке, Бруно? — ласково спросил Паоло Буччеллати, кладя руку на плечо сыну. — Да, пап, — он вздохнул и передал управление лодкой в опытные руки отца. Они лишь обменялись парой слов, а Бруно уже стало чуточку легче. — Не волнуйся из-за новой школы. Я уверен, всё будет хорошо, ты ведь у меня такой молодец, — усмехнулся отец, ещё раз похлопав Бруно по плечу. Он в ответ вяло улыбнулся. Все эти «не волнуйся» и «у тебя всё получится, потому что ты — это ты» успокаивали лишь отчасти, но Бруно был действительно благодарен хотя бы за попытку. После того, как восемь лет назад его мама ушла из семьи, Паоло Буччеллати вообще надолго замкнулся в себе, стал молчаливым и отстранённым, хотя и раньше не сказать, что был душой компании... в общем, Бруно привык и не ждал ничего особенного. Однако сейчас, кажется, в их маленькой семье всё наконец-то наладилось, и Бруно был просто рад, что он может вот так поговорить с папой и получить (пускай неловкие и не такие, как надо, но всё же искренние) слова утешения. — Оке-ей, — протянул Бруно. Может, взять и вывалить на отца все свои тревоги, это не такая уж плохая идея? Может, от этого станет чуточку легче? — На самом деле… я тоже думаю, что всё будет в порядке… То есть, умом я понимаю, что повода для волнения нет, но всё равно почему-то страшновато. Я же там никого не знаю. Я даже город не знаю! Я запомнил только, как дойти от остановки автобуса до школы — а что, если я как-нибудь по-глупому потеряюсь и опоздаю в первый же день? И отец действительно его выслушал. И даже что-то ответил — предложил съездить с ним в этот понедельник — на что Бруно смущённо покачал головой (он знал, что утром папе, как всегда, нужно будет выйти в море), но поблагодарил за заботу. Нет, он справится сам. Тем более, когда у него есть такой замечательный отец и его поддержка. Вскоре все плохие мысли выветрились из головы Бруно, и он радостно улыбнулся весеннему ветру, бьющему в лицо свежими солёными порывами, и бескрайнему морю, окружившему лодку. Он оглянулся на прибрежные скалы и внезапно заметил на одной из них ярко-фиолетовое, сияющее на солнце нечто. Там, на одной из скал, словно русалочка, сидела... кажется, какая-то девчонка? Бруно помахал ей, всем сердцем желая поделиться с миром своим вернувшимся хорошим настроением — но русалочка ему не помахала, а, вроде, ответила фейспалмом. Ну да ладно.

***

/вечер воскресенья, 26 марта/ Бруно не удивился, когда прошлым вечером, в субботу, отец ушёл выпить и «развеяться» в компании других рыбаков. В конце концов, эта была местная традиция, и, хотя она не очень нравилась лично Бруно, он давно смирился. Грустно, конечно, раз в неделю бездельничать дома в гордом одиночестве, но ничего не поделаешь. Однако папа и на следующий день, в воскресенье, куда-то пропал, и Бруно это очень расстроило (хотя он, как обычно, не подал виду). Вечер воскресенья — это же вечер кино! И прежде Паоло Буччеллати никогда его не пропускал! Ладно, или почти никогда. Но раньше он хоть как-то объяснял свое отсутствие, а сейчас — ничего. Просто «дела». В общем-то, это заставило Бруно по-детски обидеться, и в знак протеста он захватил диван в их маленькой гостиной и полночи с выключенным светом смотрел телевизор. Совсем один, хрустя попкорном из слишком большой тарелки. Он надеялся, что застанет возвращение отца и тот (хотя бы) отругает его за испорченные глаза и просмотр ужастиков — но, увы, Бруно заснул прежде, чем папа явился после своих таинственных «дел».

***

/понедельник, 27 марта/ А следующим утром (если точнее — в пять утра) он, конечно, пожалел о своих вчерашних решениях. Хорошо, что отец разбудил его, прежде чем вышел в море, иначе Бруно точно проспал бы все будильники! А так он даже успел причесаться и с некоторым волнением выбрать лучшую свою рубашку, собрать школьную сумку и вовремя явиться на автобусную остановку. Прохладный утренний бриз, налетавший с моря, окончательно разбудил Бруно, и так привыкшего вставать с рассветом солнца. Всю дорогу до города он с любопытством глазел в окна и разглядывал других пассажиров. К слову, в противоположном конце автобуса он обнаружил ту самую субботнюю «русалочку» — к удивлению Бруно, это оказался парень. Довольно высокий и худой, с дерзкими ярко-фиолетовыми волосами, достающими до плеч, одетый во всё чёрное, он выглядел бы весьма впечатляюще, если бы не комичный антураж. В этот час автобус всегда был забит под завязку, а бедный панк (или кто он?) буквально засыпал стоя. Каждые пару минут он тревожно распахивал глаза, оглядываясь по сторонам, а потом его рука ложилась обратно на поручень, веки слипались, и он снова ронял голову на плечо какой-то грудастой блондинки, чтобы через пару секунд резко вздрогнуть и проснуться. И всё по новой. Эх, Бруно в какой-то момент даже пожалел, что не может оказаться волшебным образом на месте той блондинки. Впрочем, чуть позже автобус резко наехал на какую-то кочку, отчего весь салон встряхнуло, и Бруно смог чуть подробнее разглядеть лицо Незнакомца-со-скалы, который вмиг перестал казаться таким уж привлекательным. Он всё ещё был высоким и стройным, с длинными красивыми волосами, но когда чёлка перестала закрывать половину лица, Бруно увидел несколько странных пятен, похожих на синяки. Это выглядело тревожно и неприятно. Чуть позже — вот так поворот — выяснилось, что они с парнем-панком (или готом? или под кого он косит, прд рок-звезду, эмо-боя? Бруно вообще не разбирался в этих вещах) теперь учатся в одном классе, всего в трёх партах друг от друга. Вблизи два крупных синяка (один жёлто-зелёный, другой синеватый, с мелкими крапинками) ещё сильнее искажали вроде бы красивые черты. Это нормально, что кто-то ходит в таком виде по приличной (вроде) школе? Бруно ничего не имел против волос (он действительно считал выбор цвета дерзким и необычным), но синяки немного напрягали. А потом оказалось, что Незнакомец-со-скалы — тот ещё мудак и, похоже, один из главных хулиганов в классе. По крайней мере, такое впечатление сложилось в первые минуты, потому что какая-то местная шайка придурков поддержала его нападки на Бруно (они назвали его отца идиотом!), а дальше конфликт неожиданно раскрутился, когда Аббаккио (так звали эту «русалочку») отказался извиняться. Резкие слова стали не просто поводом для ссоры, они задели Бруно за живое — и теперь отомстить Аббаккио стало делом чести. За их небольшим противостоянием, кажется, следил весь класс, и Бруно чувствовал, что у него нет права отступать сейчас. Пустить всё на самотёк не выход, и даже просто набить морду этому мудаку нельзя (за драку Буччеллати наругают учителя и, наверное, отстранят от уроков, а этого он допустить никак не мог), и вот... в голову пришло необычное решение — сделать так, как сделали с самим Бруно в прошлой школе. Сговорившись с кое-кем из новых одноклассников, он составил отличный (по крайней мере, так ему поначалу казалось) план, как унизить мудака и поставить его на место. Футболист, спортсмен, крутой рокер? А мерзким педиком не хочешь побыть? Всё завертелось, девчонки в восторге хихикали, парни ржали, вся школа угарала над Аббаккио, а Бруно театрально отплёвывался и строил из себя невинную овечку. Он думал, шутка продлится день или два, и потом все забудут об этой ерунде, но затем всё завертелось и неожиданным образом вышло из-под контроля.

***

/две недели спустя, четверг, 13 апреля/ Хотя эти волосы уже давно не искрились на солнце, а ярко-фиолетовый вымылся до бледно-серо-лилового, Бруно всё равно узнал их даже издалека. Дело в том, что Буччеллати после школы решил пройтись до остановки с Лорой и её подружками, и так заболтался, что пропустил свой автобус. К несчастью для него, следующий рейс в прибрежный посёлок ожидался лишь через два часа, и, чтобы не торчать на остановке, Бруно решил вернуться обратно на школьный двор (всё равно он больше не знал мест в городе, куда можно было податься). Уроки закончились давно, а тренировки легкоатлетов и футболистов ещё не начались, поэтому стадион и школьный двор, по идее, должны были пустовать. Но неподалёку от спортивных снарядов, возле аллеи, по которой обычно сновали школьники, спешащие к воротам школы, происходило что-то странное. Всё, что разглядел Бруно издалека: что там ошивалась группа парней, и что Леоне, с его торчащими во все стороны бледно-лиловыми волосами, тоже среди них. Это показалось немного странным, учитывая, что в последние две недели с Аббаккио почти никто нормально не разговаривал. А может, так было и раньше — Бруно действительно не знал. Он пошёл в сторону компании, а когда услышал перепалку на повышенных тонах, то перешёл на бег. — Отпустите, ублюдки! Аббаккио держали двое одноклассников, заламывая ему руки, а он, хоть и метался как бешеный, не мог освободиться. А потом его ударили в живот, и он на секунду перестал сопротивляться. — Эй, что вы делаете?! — выкрикнул Буччеллати, когда оказался там. Но, всем, кажется, было плевать: их куда больше занимал Аббаккио, больше не пытавшийся удрать. Четверо хулиганов не переставали ржать, перекидываясь короткими фразами. Кто-то (кажется, Анджело, но Бруно не был уверен), схватил Аббаккио за волосы и потянул вверх, на что парень вскрикнул и попытался пнуть обидчика. В этот момент Катто, отчаянно смеясь, выхватил что-то, снял колпачок и с силой провёл этим «чем-то» по лицу вырывающегося Аббаккио, оставляя жирные красные полосы. — Тебе идёт, — выплюнул Катто между хрюкающими смешками, — ха-ха, посмотрите на этого вонючего педика! Аббаккио зарычал, а Бруно вдруг опомнился — надо что-то сделать! Просто потребовать, чтобы они прекратили? И что, разве эти идиоты его послушают? Вместо этого Буччеллати со всей силы толкнул Катто в сторону, врываясь в круг хулиганов. — Что вы делаете?! — снова заорал он, и в этот раз, кажется, был услышан. Или нет. Все четверо загоготали ещё громче, и Катто даже что-то ответил, но это не имело значения. Бруно не слушал, он просто впился взглядом в эту сцену перед собой, и думал только об одном: что всё это неправильно. Нападать вчетвером на одного — неправильно. Лицо Аббаккио, в слезах, помаде и каких-то царапинах — неправильно. Так не должно быть. Внутри Бруно просто вдруг разгорелся гнев такой силы, что совладать с ним было невозможно, и он снова рявкнул на хулиганов — но не с беспомощной жалостью, как прежде, а со сталью в голосе, которая удивила и его самого: — Оставьте. Его. В покое. Все (и даже Аббаккио) в шоке замерли. Бруно непроизвольно стиснул зубы и сжал кулаки, готовясь к драке, но одноклассники попытались договориться: — Эй, Буччеллати, ты этого защищаешь? — как-то даже растерянно спросил Анджело. — Какого чёрта, а? — неожиданно рявкнул Катто. — Тоже хочешь получить?! — Попробуй, — тихо ответил Бруно, и уже замахнулся для удара. — Иди нахуй! Но Катто успел первым: с силой пнул его по ноге, а потом отскочил назад. Анджело выкрикнул «Валим!», и те двое, что держали Аббаккио, резко толкнули (практически бросили) его на асфальт. Все четверо сбежали ещё до того, как Бруно успел подняться. А Аббаккио почему-то продолжал лежать. И содрогаться, лёжа на земле, от рыданий. — Эй, — Бруно быстро подошёл и протянул к нему руку, коснувшись плеча, — эй, Аббаккио… — Отстань, — рявкнул он, и попытался то ли отшатнуться, то ли оттолкнуть Бруно. В любом случае, Буччеллати сам отступил назад. — Ты в порядке? — Нашёл, блин, о чём спросить. Боже, Бруно такой идиот. Конечно, Аббаккио не в порядке. Он резко (даже как-то яростно) сел, и Бруно сразу понял, что ему стало больно от этого простого движения. Леоне зажмурился и закусил губу, а потом попытался что-то вытереть со своего лица, но сделал только хуже. Лицо Аббаккио… Бруно каждый раз немного терялся, когда натыкался на него в классе. С острыми и изящными чертами, но такое странное со всеми этими не проходящими следами старых и новых синяков. Бледная чёлка прилипла ко лбу, почти скрывая три недавних (появившихся пару дней назад) и ещё гноящихся, покрытых коркой, пореза. Лейкопластырь отпал, остался валяться на асфальте. К правой щеке Аббаккио прилипла грязь и мелкие камешки, а на скуле наливалась кровью свежая ссадина. Глаза были влажными и опухшими, и сверкали злобным, практически ненавидящим, взглядом. А ниже — от носа и до подбородка — грязь, слёзы и пот смешались с воском ярко-красной помады, которую намазал Катто. — Отстань, — тише, теперь глядя в глаза Бруно, повторил Аббаккио. — Иди отсюда, Буччеллати. Отстань от меня. Вероятно, дело было именно в том, что всё это вообще случилось по вине Бруно. И он действительно не мог его вот так оставить. — Извини, — он не знал, за что конкретно извиняется. За слухи и ту ситуацию, которую он подстроил? За то, что увидел Аббаккио плачущим? За то, что слишком поздно вмешался? — Извини. Можно я тебе как-нибудь помогу? — Просто иди отсюда. И Бруно остался нелепо стоять под палящим весенним солнцем посреди дорожки, ведущей к школе, напротив Аббаккио, который пока не пытался подняться, а просто сидел на асфальте, тяжело дышал и размазывал по лицу грязь и помаду. — Давай вернёмся в школу, — после нескольких минут молчания предложил Бруно, — тебе надо умыться и сходить в медпункт… — Нет! — выкрикнул Аббаккио прежде, чем Бруно закончил говорить. — Я не могу вот так. Меня увидят. Ладно, в целом Бруно мог его понять. Тащиться в таком виде в школу — сомнительная перспектива. Даже если уроки закончились полчаса назад, всё равно есть шанс попасться на глаза другим ученикам, или охраннику, или завучу, или кому-нибудь ещё. — Тогда давай я провожу тебя домой? — такой была следующая идея Бруно. — Нельзя, — так же резко ответил Аббаккио. — Мой отец сегодня дома, появлюсь вот так — он меня убьёт. Бруно не стал это никак комментировать, только молча отвёл взгляд. Если бы они находились сейчас не здесь, а возле его старой школы, он бы просто позвал Аббаккио к себе. Но теперь до дома Бруно добираться два с лишним часа, так что варианты, кажется, действительно закончились… Судя по очень мрачному выражению лица Аббаккио, парень думал о том же. — …ты знаешь где-нибудь поблизости общественные уборные? — смущённо спросил Леоне. Бруно покачал головой. Он всё ещё очень плохо знал эту часть города, хотя прошло уже две недели. Кроме школы, остановки автобуса, автовокзала и парка, он пару раз заходил в магазины и однажды был в кафе… Точно! — Мы можем пойти в кафешку, где продают пончики! Там есть туалет, — может, с капелькой излишнего энтузиазма, предложил он. Но Аббаккио снова нахмурился: — В этом кафе сейчас половина школы. — Тогда пойдём купим влажные салфетки, — выпалил Бруно ещё одно своё внезапное озарение. До магазина на углу — рукой подать, и Леоне, кажется, тоже понравилась эта идея, но затем он вспомнил о чём-то и вздохнул: — У меня нет денег. О, ну, это не проблема. Салфетки стоили не дорого, наверное. — Пойдём, я куплю, — настойчиво повторил Бруно и протянул Аббаккио руку. Тот посмотрел на Бруно снизу вверх, с практически читаемым сомнением в глазах, но принял помощь и поднялся на ноги. Рука Леоне оказалась холодной и липкой, но Буччеллати всё равно не хотел её отпускать, потому что это был единственный способ поддержать спотыкающегося одноклассника. Единственный способ сказать, что... Чувство вины накрыло с новой силой, Бруно зажмурился и резко отпустил эту несчастную руку. Если бы не вся эта дебильная ситуация, если бы не план мести, который сработал слишком хорошо... но кто мог предвидеть, в конце концов, что Аббаккио в итоге так сильно достанется? Чёрт, а если бы они ему нос сломали, когда на землю толкнули? Но и без того ситуация просто унизительная — и липкая тревога над ухом шептала, что виноват во всём Бруно, он всё это затеял, он подначивал всех на травлю, убеждая себя, что это просто хорошая шутка, что так и выглядит справедливость... Справедливость выглядела не так, а Бруно, похоже, сильно облажался. И что теперь делать? Он украдкой оглянулся на Аббаккио, который тащился позади, и только снова наткнулся взглядом на всю эту боль и грязь на его лице. Бруно почти готов был сдаться и начать умолять «Прости, пожалуйста, прости», настолько ему было стыдно, и сквозь землю хотелось провалиться. Вот сейчас бы не помешал какой-нибудь тупой, но правильный совет... и что бы сказал папа? Помимо того, что Бруно поступил, как мудак и полный идиот (ладно, на самом деле он бы так не сказал, но Бруно всё равно именно это представил)... Что надо срочно всё исправить, вот что! Они быстро добрались до магазина, и Бруно едва не бегом бросился внутрь, а Аббаккио остался ждать на улице. Буччеллати нашёл в отделе с косметикой какие-то салфетки, которыми предполагалось отмывать макияж, и догадался, что взять на кассе бутылку воды тоже не будет лишним... в общем, он справился быстро, но всё равно казалось, что недостаточно быстро. Потому что там, у площадки, Аббаккио ведь его оттолкнул, потому что бросил это «Отстань, просто уйди», потому что он был совершенно прав, а Бруно был почти уверен, что пока он возится здесь, в магазине, Аббаккио успеет уже десять раз свалить куда-нибудь, и тогда... ну, ничего фатального не случится, никто от этого не умрёт, ведь так? Но Бруно точно знал, что тогда он потеряет свой шанс извиниться и исправить... не всё, конечно, но исправить хоть что-нибудь. И он выбежал обратно, под яркое весеннее солнце, сощурился — и вздохнул с облегчением, когда, вопреки дурным мыслям, заметил Леоне в том же месте, на неприметной лавочке возле кустов, где Бруно его и оставил. Всё-таки не ушёл.

***

Несколько минут спустя они всё ещё сидели на той лавочке. Аббаккио неловко умылся минералкой, пролив половину себе на штаны, но теперь у него на лице, по крайней мере, не осталось крови и грязи. Его волосы, которые и так почти всегда хаотично торчали в разные стороны, теперь выглядели ещё страннее (хотя куда уж), потому что местами потемнели от влаги, намокли и свисали сосульками, а чёлка вовсе приклеилась ко лбу. Он так похож на промокшего бродячего котёнка... ну, если бы только бродячие котята могли быть лиловыми. Пока Бруно об этом думал, Леоне вытащил из упаковки уже пятую салфетку и принялся невпопад оттирать оставшиеся пятна помады. Буччеллати сидел рядом на скамейке, повернувшись к нему, и тыкал пальцем в собственное лицо, указывая на места, где всё ещё виднелись красные следы. — Зараза, — прошипел Леоне. — Что, ещё не всё? И зачем они на меня такую хорошую косметику перевели?.. Бруно задумчиво нахмурился, но ничего не сказал. Вместо этого он сам добыл из пластиковой упаковки странно пахнущую салфетку и, даже не спрашивая, потянулся к удивлённо замершему парню. Просто решил уже сам стереть несчастное последнее пятнышко на щеке возле носа, до которого Аббаккио никак не мог добратиться. — Вот, теперь всё, — сказал он. — Как-то странно, что Катто и Анджело вообще решили… И Бруно резко замолчал, поняв, что сморозил какую-то глупость. Опять болтаешь быстрее, чем думаешь, Буччеллати. Разве нужен был тем придуркам какой-то особый повод для издевательств? Вероятно, они просто решили, что это будет крайне удачная шутка — разрисовать кого-то вроде Леоне косметикой против его воли. Ха-ха, очень смешно. «Чёрт, а это не сильно отличается от того, что сделал я...» — с содроганием подумал Бруно. И да, до него только сейчас дошло. — О, так Лора не рассказывала эту историю? — неожиданно весёлым тоном спросил Аббакио, сбивая Бруно и с толку, и с мысли. — Я думал, эта дура уже все школьные сплетни тебе переврать успела. — Эй, не говори так про Лору, она нормальная девчонка, — тут же возмутился Буччеллати. — Ну да, вы ж с ней два сапога — пара, только и умеете, что грязью всех поливать, — язвительно заметил Леоне. Он скомкал груду салфеток и выбросил их в урну, вместе с пустой бутылкой от минералки. Разговор едва не перерос в очередную ссору, но Бруно действительно больше не хотел ругаться с Аббаккио, а потому он проглотил обиду и вместо этого спросил: — Так что за история? — Че, интересно? — Да, хочу послушать. — Ладно. Примерно год назад, — начал Леоне, бросив на одноклассника вызывающий насмешливый взгляд. — В общем. Дело было так: моя мамаша в семь утра вернулась из какого-то клуба. Отца не было дома. Она пришла пьяная в хлам и давай придираться к моей одежде. И к роже моей стремной, я тогда глаза чёрной подводкой обвёл. Я разозлился и сказал, что это — стиль, а она сказала, что я в этом стиле ниче не понимаю. А потом предложила сделать, как надо, ну я и согласился, и мать накрасила мне всё лицо так охуенно, что я сам себя в зеркале не узнал. Там была помпезная чёрная помада, тушь и блестящие тени, ну и вот это всё, я выглядел как звезда с плаката. Реально круто. Ну, как, будешь смеяться, а, Буччеллати? Скажешь, что противно тебе рядом со мной сидеть на одной скамейке? Бруно возмущённо поджал губы и проигнорировал его подначки. Аббаккио лишь бы поругаться, честное слово. — И что было дальше? — А дальше я решил так и пойти в школу. Первым уроком — литра. Представь себе лицо синьоры Моретти, когда она увидела… я думал, её инфаркт хватит, а она меня даже с урока не выгнала. И вообще перед всеми похвалила и сказала, что мне надо в её спектакле играть. Главного злодея! Боже, я никогда так не смеялся. Он и сейчас усмехнулся, и Бруно тоже не сдержал улыбку. Леоне выглядел таким милым, пока просто рассказывал эту историю. И почему он не может всегда вести себя вот так — нормально, а не как мудак? Может, тогда бы они раньше поговорили по-человечески, без криков, агрессии и подначек? А то Бруно вдруг осознал, что все эти две недели они только переругивались в классе, да и вообще... может, у него сложилось не совсем верное представление об Аббаккио. Кажется, он не плохой человек, а просто ведётся себя дерьмово, общается вызывающе и цепляется к тем, кто к нему лезет. Это неприятно, но пережить можно. Всё лишь усугубилось из-за неудачного знакомства и плохого начала, но... это ещё ничего не значит, верно? Бруно был полон решимости начать всё с чистого листа. — Звучит шикарно, — ухмыльнулся он. — И как, тебе дали Оскар? — Синьора Моретти сказала, что на сцене я смеялся как дьявол! Очень по-злодейски, — вроде в шутку, но с какой-то затаённой гордостью ответил Аббаккио. — Хотя Лора потом не затыкалась об этом до самых каникул, а придурки из футбольной секции… ну, ты сам видел. — Держу пари, они просто завидуют, — произнёс Бруно (вроде бы) самую обычную фразу, которую принято говорить в таких случаях. Он даже вполне верил, что там есть чему завидовать: раз Леоне сказал, что готический макияж на нём смотрелся «реально круто», то, наверное, так и было. Но Аббаккио резко помпрачнел и окинул одноклассника оценивающим взглядом. — Н-да? — протянул он и сделал вид, что удивлён, — а ты, типа, больше не на их стороне? Передумал смеяться над «противным трансом»? Или как вы там меня называли, «баба с хуем», «педик», «извращенец»?... — Прекрати! Заткнись! — не выдержал Буччеллати. А Леоне ухмылялся, его, похоже, вообще ничего не смущало. И как самому не... мерзко? Больно? Бруно стиснул кулаки от злости, ему действительно захотелось ударить этого наглого придурка — хотя единственным придурком здесь, вероятно, был он сам. Не лично Бруно придумал все те обзывательства, но... он тоже их повторял, тоже смеялся. И сам он не издевался в открытую над Леоне, но по его вине вообще началась травля, и он ничего не сделал, чтобы её остановить. «Боже, теперь эта вина будет мучить меня до конца жизни, верно?» — Это я «заткнись»? — передразнил Леоне, злобно и с сарказмом. — Знаешь, учёба всегда была отстойной, но когда появился ты, моя жизнь превратилась в настоящий кошмар! Он вскочил с лавочки, стиснул кулаки и скорчил яростную гримасу, схватил свою сумку — она с шуршанием проехалась по земле — и явно собирался уйти, оборвав разговор на очередной ссоре. — Я не… — начал Бруно, но все извинения застряли комом в горле. Что «я не»? «Я не хотел»? О, нет, Бруно хотел — он прекрасно знал, на что шёл. «Я не специально»? Но он специально подстроил всё, даже заранее спланировал. Он знал, насколько эффективны грязные слухи, как чужие слова могут ранить, и каково это — каждый день выслушивать оскорбления от одноклассков. Он знал, как жестоки могут быть подростки, как они легко перенимают чужие убеждения о людях «второго сорта», и гнобят только за то, что кто-то кому-то неправильно понравился. Или за то, что выглядит не так, как они. Бруно использовал против Аббаккио именно это оружие, потому что прекрасно знал, как оно эффективно. Узнал на себе, в прошлой школе, от бывших друзей. — Это всё… — снова попытался выдавить из себя Бруно, растерянно пялясь на Аббаккио. На то, как он, будто приготовившись к драке, весь подобрался и недобро сощурил глаза. Вроде бы карие, но в тени они сверкали странными фиолетовыми крапинками — чёрт, вот нашёл же время приглядываться к его глазам, сейчас не об этом надо думать! — Это всё потому что ты назвал моего папу идиотом, — наконец выпалил Бруно, прекрасно понимая, что перекладывание ответственности на Леоне ему не поможет. — И не извинился! — И не буду! — рявкнул Аббаккио. — Вот ещё, извиняться перед тобой, сплетник несчастный! Ты лицемер и конченая мразь, и знаешь, что? Ты просто жалок! Хотел всем в классе понравиться? Думаешь, издеваться над чужой ориентацией очень круто? — Я не...! Это не правда! — закричал Бруно и зачем-то вцепился в деревянный край лавочки, на которой сидел, изо всех сил пытаясь позорно не расплакаться, потому что чувства просто переполняли голову, а Аббаккио был прав. — И почему ты вообще выбрал это?! Чего у тебя блин, с фантазией совсем плохо? Не нашлось другой темы для этих ваших больных приколов? — всё больше злился Аббаккио. — Я просто... это так тупо! И грязно! Меня из команды выгнали, и теперь никогда не возьмут обратно! Очень весело, да? Ты понимаешь вообще, что если родаки узнают... Он не договорил до конца, потому что Бруно внезапно тоже вскочил на ноги. Хотелось просто… всё сразу. Убежать. Извиниться. Дать по морде. Сказать что-нибудь, какую-нибудь такую фразу, которая бы объяснила всё. Просто сказать Аббаккио, что на самом деле он не хотел портить чью-то жизнь, превращать её в «кошмар», что Бруно просто боялся и злился, и хотел защитить себя, чтобы всё это больше не повторилось — по крайней мере, не с ним, никогда, ни за что, и… Он тоже схватил свою школьную сумку и выпалил: — Я просто… — и запнулся на полуслове. Но попытался ещё раз: — Аббаккио, я не хотел, я просто… О, к чёрту всё. — Просто на самом деле…! Я... я гей! Он действительно выкрикнул это и убежал? Да, Бруно так и сделал. Выкрикнул. Убежал. Перепутал направления, потом чуть не заблудился, пока искал автобусную остановку. Десять тысяч раз сгорел от неловкости. Нет, ему не стыдно! Ему не должно быть стыдно, но… Но снова стало страшно. Он был почти уверен, что завтра придёт в школу и выяснит, что одноклассники объявили ему бойкот — грязному сплетнику и лжецу. И гею, ага. Или что кто-нибудь нарисует на его парте громадный член, как в прошлый раз. Чёрным маркером. Спиртовым, перманентным, который не отмывается. А Аббаккио будет злорадствовать, и будет прав, чёрт возьми. Но на следующий день Бруно пришёл в школу (у него не было никакого морального права прогуливать уроки), но ничего необычного не произошло. Все разговаривали с ним как ни в чём ни бывало, но с Аббаккио они за весь день даже взглядом не пересеклись.

***

/пятница, после школы, 14 апреля/ Бруно с огромным трудом дожил до конца учебного дня, и, хотя ничего дурного так и не случилось, некоторая нервозность не покидала его до тех пор, пока он не оказался на пороге родного дома. Но как только под ногами заскрипели доски деревянного крыльца, ключ с некоторым усилием повернулся в вечно заедающем замке, а глаза Бруно встретились с привычным мраком полутёмной прихожей — с плеч будто свалился метафорический камень. Он медленно выдохнул, сделал ещё один шаг, закрыл за собой дверь и щёлкнул выключателем. Затем скинул обувь, ветровку — на крючок, ключи с громким звяком — на полку, и сумку — в угол возле шкафа, будто сообщая этими резкими звуками, что вот он: здесь, дома, наконец-то. — Бруно, привет, — из кухни выглянул его папа, который, очевидно, уже вернулся с работы. Суровое лицо рыбака буквально осветила тёплая улыбка, которая (Бруно знал точно) всегда предназначалась только для сына. — Привет, пап! — радостно отозвался он. Хотя разговаривать особо не хотелось — Бруно подозревал, что спросят его о том, как прошёл его в школе. Хотелось просто свалиться поперёк старого жёлтого дивана посреди гостиной, перекинуть ноги через подлокотник и под шум телевизора просидеть вместе до вечера, чтобы наконец-то избавиться от тревог. Или послушать рассказы отца о море, вперемешку с глупыми рыбацкими шутками. Да, так было бы даже лучше. — Ты голоден? — спросил старший Буччеллати, возвращаясь обратно в кухню. Бруно проскользнул следом за ним (хватило пары шагов, ведь коридор у них совсем маленький) и оказался в этой небольшой, но действительно солнечной комнате. Окна выходили на юг, так что кухня всегда была залита светом, проходящим сквозь белые кружевные занавески. Жёлтые обои с цветами, жёлтый линолеум, покрытый лаком стол, тоже жёлто-медового цвета, старые деревянные стулья, пёстрая посуда и утварь, фотографии в жёлтых рамках — всё это, разумеется, создавало атмосферу тепла, даже когда никто не готовил. А сейчас обе конфорки плиты работали на полную мощность, и в духовке что-то загадочно грелось. Это было… необычно, на самом деле. Буччеллати-старший не очень-то любил готовку. Бруно подозревал, что если бы не он (ребёнок, растущий организм, которому нужны витамины и всё такое), его папа и вовсе обходился бы едой на вынос из местного кафе, бутербродами и какими-нибудь полуфабрикатами для разогрева в микроволновке. Итак, Паоло Буччеллати готовил еду (судя по запаху, что-то рыбное, но Бруно не жаловался) и был немного странно одет. Не в рабочую одежду, но и не в домашнюю. Бруно раньше не видел на нём эти чёрные джинсы и рубашку с глубоким вырезом. Чёрт, красивые рубашки — это вообще-то его привилегия, и Бруно не думал, что у папы есть хоть одна. Белая, в чёрную крапинку. Он почти завидовал. — Па-ап? — подозрительно протянул Бруно . — Садись за стол, Бруно, — отец, кажется, его просто не расслышал, занятый каким-то своими мыслями и скоровородкой с жарящейся в масле рыбой, — давай, сейчас как раз всё будет готово. Бруно вздохнул, но подчинился: вымыл руки и сел на своё место, принявшись сверлить взглядом широкую спину родителя. В какой-то момент отец всё-таки повернулся к нему и, должно быть, наткнулся на хмурую мину. — Что-то не так? — старший Буччеллати немного забеспокоился. — Что-то случилось в школе? — Папа, что происходит? — прямо спросил Бруно. — Кто-то придёт в гости? Ты уезжаешь? Когда? Отец внимательно посмотрел на Бруно и только обречённо вздохнул. Он прислонился к кухонной столешнице и скрестил руки на груди, отчего рубашка слегка натянулась по швам. — Уеду по делам. На выходные, — коротко ответил он. — Ты уже не маленький, Бруно, проживёшь без меня пару дней. Я приготовил еду, и… Дальнейший инструктаж Бруно не слушал. Какие ещё «дела» у папы в выходные — вот что его действительно интересовало! И опять он пропустит вечер кино! И зачем вообще куда-то ехать, у папы ведь все знакомые и приятели живут по соседству, в посёлке? Какие ещё могут быть... ладно, положим, Бруно догадывался о некоторых «делах» своего непутёвого родителя, но ему очень, очень не нравились его догадки. В итоге он не то чтобы обиделся — Бруно слишком любил своего папу, чтобы всерьёз на него обижаться и устраивать сцены — но, так сказать, явно выразил своё недовольство. Что, конечно, не помешало старшему Буччеллати буквально через час закончить все приготовления и отправиться по своим загадочным «делам», пообещав вернуться не позднее утра понедельника.

***

/утро субботы, 15 апреля/ Таким образом, выходные Бруно оказались испорчены. Словно назло плохому настроению, погода выдалась прекрасная (немного облачно, но тепло), и сидеть весь день дома — не вариант. Но за последние полгода он перессорился с большей частью своих старых друзей, которые жили по соседству, а от других просто отдалился, когда пошёл в новую школу, да и не хотелось никого беспокоить, влезать со своими проблемами... в общем, Бруно отправился гулять в угрюмом одиночестве. Повинуясь какому-то странному желанию (или предчувствию), он захватил с собой ведро — с твёрдым намерением пройтись по пляжу, собирая всякую всячину и ловя крабов, чего не делал, наверное, с десяти лет. Прилив как раз только что отступил, предоставив Бруно возможность шлёпать сапогами по песку, жидкому, как грязь, и пинать мелкий мусор, ветки и камни, попадавшиеся под ноги. Он уже отошёл достаточно далеко от дома, и оказался на пляже в небольшой бухте, окружённой со всех сторон скалами. Бруно отлично знал это место, но таскался сюда редко (обычно в этом не было смысла), поэтому пейзаж вызвал какую-то непонятную ностальгию по тем временам, когда... ему было лет десять, да. Когда он в первый раз прогулял школу и сбежал на весь день, кажется, он прятался где-то здесь, у заброшенного пирса и ржавой трубы. Где-то далеко и высоко, за скалами, пролегала дорога, по которой то и дело проносились машины, по другую сторону теснились коттеджи и туристические домики. Над головой орали и носились наглые чайки, а Бруно мельком оглянулся на море — сегодня у берега полно лодок с туристами, рыбаками и всякими бездельниками. Он перевёл взгляд на скалы: мокрые и чёрные у основания, они поднимались вверх, плавно серели, а наверху становились практически белыми от соли и сияли на солнце. Хотя сегодня оно светило не так ярко, то и дело скрываясь в серых облаках. Но Бруно всё равно заметил. Солёный бриз играл с бледно-лиловыми волосами «русалочки», сидящей на одной из скал. После минутного колебания Бруно решил подняться наверх и поговорить.