Абсурд

      — Мой Король, получается, я выиграл и могу загадать вам любое желание? — довольный собой, перепачканный в грязи настолько сильно, что понять, какого цвета на нём ханьфу — просто невозможно, спрашивает Шан Цинхуа, скорее чтобы потешить собственное самолюбие и лишь недавно появившуюся гордость.       — Да, — говорит в ответ Мобэй-цзюнь.       — Абсолютно любое? — немного тише спрашивает он, хитро щуря глаза, пряча азартный блеск за тенью от ресниц.       — Да, — вновь произносит Мобэй-цзюнь, поудобнее перехватывая корзину, забитую синеватыми бутонами — виновниками их спора.       Около недели назад, Мобэй-цзюнь, в попытке отвлечь Шан Цинхуа от никогда не кончающейся бумажной работы, без долгих раздумий применил, как выражается сам Шан Цинхуа, «запретную тактику» — предложил почитать вслух. Первой под руку попавшейся книгой стал сборник детских легенд, чересчур жестокий для человеческого взгляда, но тем и полезный для демонов северных земель, чьи дети в кратчайший срок должны вырасти и привыкнуть к таящейся на каждом углу опасности. Хотя, если быть до конца откровенным, то углов на северных равнинах как таковых и не было — только белое безликое пространство, каждый сантиметр которого может убить тебя.       Долго не сомневавшись, Шан Цинхуа отложил кисть в сторону, окинул проделанную работу взглядом, утирая перепачканные в туши пальцы о рукав и с запозданием понимая, что сейчас произошло. На жёлтой парче остаётся грязное серо-чëрное пятно, однако и с пальцев тушь до конца не уходит. Раздражённо выдохнув, он поднимается из-за своего столика в углу, направляясь в сторону Мобэй-цзюня, уже расположившегося на кровати, средь горы подушек и одеял. С тех пор, как их отношения перетекли во что-то столь личное и трепетное, Шан Цинхуа окончательно прописался в его покоях и не собирался их покидать, пока ему не укажут на дверь. А он был уверен, что теперь не укажут.       В кратчайшие сроки после неказистого выяснения отношений, всю постель сурового Короля Северных земель Царства демонов заполонили подушки и одеяла, упрямо игнорирующие расставленные по всей комнате фонарики, работающие по принципу обогревателя. «Так просто уютнее, Мой Король» — пожимал плечами Шан Цинхуа, притаскивая в уже общие покои очередной мягкий квадрат, обшитый по краю замысловатыми оборками. Мобэй-цзюнь в ответ на эти причуды лишь кивал — то ли в знак согласия, то ли просто позволяя продолжать захламлять спальное место.       День перетекал в другой, затем в следующий, и вместе с днями перетекали вещи Шан Цинхуа в покои Мобэй-цзюня. Неуверенно, но при этом беспрекословно нагло, то здесь, то там появлялись вещи, явно не принадлежащие ему. Книжки по самосовершенствованию, свитки с подписью «Горному Лорду Пика Аньдин», гребень для волос с одним погнутым зубчиком, что запрещается выбрасывать. Шан Цинхуа каждый раз неловко извинялся, явно не привыкший ко вседозволенности, но упорно продолжал вести своё дело по захвату чужой территории. Абсурдно.       По мнению Мобэй-цзюня, Шан Цинхуа был воплощением слова «абсурд». Просто так не бывает. Горячий снег. Жидкий лёд. С Шан Цинхуа всё так: трусливый, но зачем-то бегущий в самое пекло; глупый, но способный выудить удивительно полезную информацию в подходящий момент; неуклюжий, но ловко уклоняющийся от большинства жизненных невзгод. Мобэй-цзюня это поражало. Даже привычное определение «жалкий» ушло так далеко на второй план, что уже не казалось оскорблением. Мобэй-цзюнь стал сильным, чтобы выжить, и у него была эта возможность. А какая возможность была у человека? Он сделал, что смог — нашёл покровительство, и вот куда это в итоге привело.       Скинув с ног обувь, Шан Цинхуа в пару неловких движений пробрался к середине изголовья широкой кровати. Мобэй-цзюнь развёл сложенные на груди руки, таким незамысловатым образом давая понять, куда сесть. Давя чересчур довольную улыбку закушенной губой, Шан Цинхуа сел между бёдер, облокотившись боком на чужую, согнутую в колене, ногу. Прохладные руки требовательно прижали к не менее прохладной груди, через прикосновения давая понять, что же от него требуется.       Слова Мобэй-цзюнь использует редко и не очень умело. Прожив всю жизнь без надобности вести светские беседы, он с трудом понимал, почему Шан Цинхуа так любит болтать и, кажется, пытается сделать это сразу за двоих. Разговорить Мобэй-цзюня сложно, если не сказать «невозможно». Ло Бинхэ однажды посоветовал ему обсудить всё с Шан Цинхуа, но что стоит обсудить — он так и не понял. Их отношения? Обозначить их как-то? Не является ли очевидным всё происходящее с ними? Когда пелена страха окончательно спала с медовых глаз Шан Цинхуа, под ней оказалось только обожание. Настолько сильное, что не заметить его было сложно. Мобэй-цзюнь не надеялся, что по его взгляду всё так же хорошо видно. Он проецирует свою привязанность действиями и вниманием.       Чтение вслух – верх его возможностей; высшая мера, и кажется, что Шан Цинхуа тоже это понимает, раз тихо и не перебивая слушает, как обычно грубый и раскатистый голос тихо и вкрадчиво произносит слова, лишь иногда чересчур грубо обрывая предложения. В такие редкие приступы любви и уязвимости Мобэй-цзюнь говорил в десятки, а то и в сотни раз больше обычного, пока Шан Цинхуа непривычно долго молчал, изредка ёрзая, дабы поудобнее устроиться.       Говорить необязательно. Это столь очевидно для него, что поспорить будет сложно.       —…Под каменным пологом, средь мрака, сырости и грязи, сокрытые от глаз живых, растут — словно неуклюже разбросанные детской рукой — цветы. Их кварцевые листья прозрачны, и попади на них хоть капля чистого света, вмиг засияют ярче любой звезды. Сорвать такой цветок по силам всем, но любой, осмелившийся вторгнуться в их скромную обитель, под час погибал, взращивая продолжение их рода на своей крови, — Мобэй-цзюнь замолчал, ожидая реакции, но Шан Цинхуа неподвижно лежал у него на плече, только грудь ровно вздымалась, — Цинхуа, — позвал он.       — Мой Король, я задумался, — сказал он, поворачивая голову, чтобы глянуть Мобэй-цзюню в глаза, — Не хотите отправиться к этой пещере?       — Это всего лишь легенда.       — Все легенды пишутся, на чём-то основываясь.       — Ты думаешь, я не знаю, что есть в моих землях, а чего нет? — Мобэй-цзюнь отложил книги в сторону, вопросительно подняв бровь.       — Возможно, – с вызовом бросил Шан Цинхуа, – Я готов спорить.       — И что ты можешь предложить?       — Желание. Предлагаю поспорить на желание. Если я найду пещеру, то вы сделаете то, что я попрошу, если же я не смогу это осуществить, то вы имеете право просить взамен что угодно, — склонил голову набок Шан Цинхуа, — Вы согласны, Мой Король?       Мобей-цзюнь кивнул, смотря на вмиг засветившееся лицо. Какая-то пустая байка так быстро подняла столько азарта и любопытства, что проигрыш не выглядит как нечто ужасное, ради одного подобного взгляда можно поступиться много раз. Мобэй-цзюнь полностью уверен в своей победе, но следя за столь детским запалом, он позволяет уголкам губ чуть дёрнуться вверх. Внимательные глаза напротив без труда улавливают мельчайшие перемены в чужом, практически не читающемся лице, отражая и приумножая его эмоции.       — Сутки, — Шан Цинхуа облизывает губы, — Мне нужны сутки, может, чуть меньше, и я вернусь к вам с картой. Вернее, с маршрутом. По крайней мере, я на это рассчитываю, — он тихо смеется, — С моим возвращением мы отправимся за этими несчастными цветами, Мой Король.       Он неуклюже приподнимается на колени, полностью поворачивается лицом к Мобэй-цзюню, расставляя руки по обе стороны от его головы. Неуклюже целует в бровь, выжидая после этого пару секунд, как обычно, и только потом спускается к вечно прохладным губам. Снова игра температур и контрастов. Колючий снег и прогретый солнцем песок сталкивались, пытаясь хоть на секунду перемешаться в одно целое. Мобэй-цзюнь не успевает положить руку на талию Шан Цинхуа — та вынуждена замереть в воздухе, так и не опустившись.       — Сутки, — в очередной раз повторяет Шан Цинхуа, быстро натягивает обратно на ноги сапоги и, прихватив чужой, отороченный мехом плащ, практически выбегает из комнаты.       Возможно, теперь Мобэй-цзюнь не так уверен в своём знании Северных Земель. Возможно, ему стоит чаще вспоминать, что Шан Цинхуа обладает слишком большими сведениями для Лорда пика Аньдин, что не по праву считается самым бесполезным. Возможно, он уже не готов проиграть, ведь это будет значить, что он оказался неправ. Теперь всё «возможно» придётся отложить на сутки и с головой зарыться в государственные дела, лишь бы не думать о том, что в очередной раз задумал чересчур активный и вечно снующий под носом человек.       К пяти вечера следующего дня, с ног до головы загруженный книгами, свитками и клочками бумаг, в главный зал без стука и разрешения вошёл Шан Цинхуа, прерывая безумно важный монолог какого-то чиновника, решившего, что его проблемы может решить только сам Король. Мобэй-цзюнь небрежно провёл рукой по воздуху: все демоны, не взирая на цель своего визита, молча поспешили покинуть помещение. Раньше кто-нибудь точно попытался бы потянуть Шан Цинхуа к дверям вместе со всеми, но сейчас подобную дерзость позволить себе никто не может — видят, что между королём и слугой, теперь, по всей видимости, бывшим слугой, что-то есть. Но что конкретно понять никто не может — даже сами слуга и король.       — У меня есть три предположения, — на ходу начал объяснять Шан Цинхуа, — они все находятся относительно недалеко друг от друга. Мы можем двинуться завтра, за сутки спокойно проверим все варианты. Правда, у меня есть ещё мысль- А, да, спасибо, — он с облегчением потер освободившиеся руки и засеменил за Мобэй-цзюнем, — О чем это я? М, есть ещё четвертый вариант, но тут будет сложнее, так как это находится вообще в другой стороне. Однако, я склонен считать, что это самый маловероятный исход. А мы куда, кстати? — опомнился он, затихая.       — Ты ведь не спал, — сказал Мобэй-цзюнь, словно это было ответом на заданный вопрос.       — Ну да… — рассеянно проговорил Шан Цинхуа, крутя головой.       — Ты сказал, что если выйдем утром, то всё успеем.       — Так, — кивнул Шан Цинхуа, поравнявшись с Мобэй-цзюнем.       — У тебя есть время поспать.       Промычав что-то невнятное, Шан Цинхуа кивнул, заулыбался и принялся подробно рассказывать план действий на завтра, ни разу не уточнив, занят ли в этот день Мобэй-цзюнь и есть ли у него желание отправляться на поиски выдуманных цветов. Найденные в библиотеке замка книги он решил пока не убирать на место, дабы на утро всё перепроверить — возможность собственной неудачи он не предполагал.       К шести утра Шан Цинхуа, в попытках выбраться из-под всего скопа «уюта», принесённого на кровать, принялся метаться на ней. Эти хаотичные движения разбудили Мобэй-цзюня. Небрежно скинув с сонного Шан Цинхуа все одеяла, подушки и прочее, он притянул тёплое тело к себе, наслаждаясь уже привычными и от того ещё более комфортными утренними объятиями.       К семи утра они оба были полностью готовы к поездке. Каждый как никогда был рад способностям другого: перемещения Мобэй-цзюня и меч Шан Цинхуа позволили им спокойно добраться до границ северных и южных земель.       К часу дня Мобэй-цзюнь смотрел на погрустневшее лицо Шан Цинхуа, что тщетно пытался стряхнуть с себя пыль и налипшие на одежду полусгнившие листья.       К четырём дня погрустневшим выглядел уже Мобэй-цзюнь. Перемазанный грязью Шан Цинхуа, вздëрнув подбородок, тихо хохотал себе под нос, стреляя взглядами на Мобэй-цзюня, несущего синеватые, словно из стекла сделанные, цветы. Корзину они взяли не зря: лепестки были хрупкими и в руках больше двух они унести не смогли бы, в корзинку же удалось уместить восемь бутонов, аккуратно обложив каждый тканью, дабы те не разбились.       — В таком случае, Мой Король, я хочу, чтобы вы не прикасались ко мне, — он чуть призадумался, — пока я не разрешу. Договорились? — Мобэй-цзюнь остановился, сжав руки, — Моё желание вступит в силу, когда мы вернёмся домой. Ну, так что вы скажете?       — Хорошо, — процедил Мобэй-цзюнь. Может, ему показалось, но по лицу Шан Цинхуа тут же пробежало разочарование.       Пропитавшаяся дорожной пылью и грязью одежда была тяжёлой и липла к телу. Смыть с себя накопившуюся усталость хотелось безумно. Даже приветливо светящееся на чистом небе солнце, что так редко показывалось во всей своей красе в северных землях, не радовало, а Мобэй-цзюня оно и вовсе бесило. Всю дорогу обратно он не переставал прокручивать в голове просьбу Шан Цинхуа, абсолютно её не понимая. В голове всплыло привычное «абсурд», ведь, если он и правда не хочет к нему прикасаться, то зачем сейчас так льнëт под его руку? Мобэй-цзюнь сразу перенёс их в купальни, и, стоило Шан Цинхуа уверенно встать на землю, как он тут же отступил на пару шагов, словно обжёгся; отпрыгнул и смотрел как-то загнанно, испуганно.       — Вы помните? Вам нельзя ко мне прикасаться, — тихо произнёс он.       — Я тебя чем-то обидел?       — Что вы! Конечно нет, Мой Король, не подумайте ничего лишнего. Я потом всё вам объясню, договорились? — Шан Цинхуа стал стягивать с себя перепачканную одежду, — А пока мне, да и вам тоже, надо смыть всю эту грязь. У вас в кончиках волос запутались листья и ветки, боюсь представить, что со мной!       Шан Цинхуа быстро спрятался за ширмой, скидывая с себя слои перепачканной ткани и, как только разделался с вещами, по самый нос погрузился в тёплую воду, выпуская на поверхность пузыри воздуха. Мобэй-цзюнь поспешил последовать его примеру, но за ширму заходить не стал — скинул вещи туда же, где пару секунд назад стоял сам, и окунулся в бочку с менее горячей водой. Рукой провёл по длинным, сине-чëрным — как ночное небо — волосам. Пальцы с трудом проходили сквозь спутавшиеся волоски, больно оттягивая кожу. Решив, что с этим можно разобраться позже, он откинул голову на бортик и прикрыл глаза в попытках понять, что вообще произошло и как ему снять этот запрет.       Обычно потребность прикасаться к кому-либо, а вернее к конкретному человеку с волосами цвета земли и глазами, словно ягоды облепихи, никогда не ощущалась так сильно. Точнее, не ощущалась вовсе. Шан Цинхуа, всегда маячивший на периферии зрения, в сознании Мобэй-цзюня давно находился в его руках, стоит только эти самые руки протянуть. Теперь же так резко брошенное «нельзя» невольно заставляло тело магнитом тянуться навстречу. Глубоко вздохнув, он потянулся к мыльному корню, стараясь не смотреть на находившегося сбоку Шан Цинхуа. Движения выходили смазанными, нервными, а вся эта ситуация, безусловно, выводила из себя. Наскоро вымывшись, он ещё несколько минут просидел в воде, и лишь потом сел на скамью возле чистого комплекта одежды.       По купальне эхом разносились шлепки мокрых босых ног о пол. Мобэй-цзюнь, не обращая внимания на Шан Цинхуа, потянулся к гребню для волос, но его опередили. Их взгляды встретились — взъерошенный и мокрый, с румянцем, покрывающим щëки, Шан Цинхуа выглядел непростительно нежно. В раздражении сжатые губы Мобэй-цзюня от такой картины сами собой расслабились, а хмуро сдвинутые брови приняли своё привычное пренебрежительное ко всему положение.       — Я оденусь и помогу вам их расчесать, — Шан Цинхуа положил гребень рядом с ногой Мобэй-цзюня, невесомо прикасаясь к плотной ткани штанов.       Он накинул на себя нижнее одеяние, отодвинул всё лишнее в сторону и сел, расставив ноги по обе стороны от скамьи. Мобэй-цзюнь корпусом развернулся к нему, давая свободный доступ к своим, ещё сильнее запутавшимся после мытья, волосам. Сначала гребень расчёсывал только кончики, Шан Цинхуа аккуратно держал всю копну волос, умудряясь при этом не прикасаться к ничем не прикрытой спине.       — Ты ведь нарушил собственное желание, — оборвал тишину Мобэй-цзюнь, когда его волосы были практически приведены в порядок.       — Почему? — спросил Шан Цинхуа, не отрываясь от дела, – Это вам нельзя до меня дотрагиваться, Мой Король, про себя я ничего не говорил, — и, словно в подтверждение своих слов, он провёл согнутым пальцем вдоль выступающих позвонков, — Ну, я закончил. Мне сейчас надо будет заскочить на свой пик, думаю, я вернусь к вечеру, хорошо? — в ответ лишь кивок.       И опять вздох. И опять будто разочарованный. Мобэй-цзюнь молча наблюдает за тем, как Шан Цинхуа одевается, напоследок долго смотрит в глаза, словно чего-то ждёт, и уходит, снова вздохнув. Это окончательно сбивает столку. Какое-либо осознание приходит Мобэй-цзюню только под вечер, в главном зале, выслушивая очередную просьбу, которую должен исполнить кто угодно, но не король. Когда Шан Цинхуа работал мальчиком для битья и по совместительству секретарëм без отдыха было в разы проще: не надо часами выслушивать чужой трëп, думая лишь о том, что творится в чужой голове с вечно небрежным пучком, так заманчиво оголяющем шею.       Наверное, Шан Цинхуа просто устал от чужой настойчивости, как Мобэй-цзюнь иногда устаёт от его болтовни, прекращая её парой поцелуев. Возможно, его мысли о понимании друг друга были ложны и в их отношения закрались сомнения. По правде говоря, Мобэй-цзюнь ни разу не делал чего-то, что в его традициях было бы официальным началом отношений, и, вероятно, Шан Цинхуа просто в обиде на него за это. Но, с другой стороны, обычаи демонов и людей крайне различаются, и они не раз сталкивались лоб в лоб с этими различиями.       Остаток дня прошёл в никуда не пришедших терзаниях — любая мысль со звоном разбивалась, если думать о ней чуть больше минуты, — а прийти к чему-то единому так и не вышло. Развалившись среди мириад подушек, Мобэй-цзюнь ждал возвращения Шан Цинхуа, в надежде, что он всё прояснит; что щедрое на эмоции лицо покажет обиду, гнев или раздражение, даст хоть какую-то зацепку. Однако, как обычно без каких-либо манер ввалившийся в комнату, немного дëрганный и очень громкий Шан Цинхуа вёл себя также, как и всегда. Лëг на кровать в паре несчастных сантиметрах от Мобэй-цзюня и, зарывшись лицом в расшитую золотыми цветами подушку, промычал:       — Мой Король, я так устал, они из меня все соки скоро выпьют.       Уставший, мягкий, податливый. Глядя на разместившееся на подушках тело, бороться с желанием провести рукой по оголённой шее было невозможно. Громкий хлопок заставил Мобэй-цзюня глупо уставиться на свою вытянутую вперёд руку, а затем уже и на сидящего Шан Цинхуа, что театрально хмурил брови.       — Вы чуть было не нарушили обещание, Мой Король, — серьёзно проговорил он, перехватывая чужое запястье, по которому сам только что ударил, — Больно? Простите, я правда не хотел, но пока пытался подняться, мне показалось это логичным, — он невесомо прикоснулся губами к чужим костяшкам, подушечками пальцев гладя широкую шероховатую ладонь.       Мобэй-цзюнь неопределённо фыркнул, стараясь не двигать рукой. Слово «абсурд» огромными буквами висело над Шан Цинхуа, явно не планируя уходить. Понимание происходящего уже маячило где-то на периферии, как обычно это делает сам Шан Цинхуа.       — Вы так и не поняли, да, Мой Король? — Мобэй-цзюнь неопределённо кивнул, — А я считал вас смышлёным! Скажите, пожалуйста, какое у меня желание.       — Мне нельзя к тебе прикасаться, – Шан Цинхуа кивнул, – А тебе можно.       — Верно. Все ещё ничего? – Мобэй-цзюнь продолжал бездвижно сидеть, когда Шан Цинхуа вновь вздохнул, отодвигаясь, – Ладно, я признаю, что, видимо, моя затея не была столь хороша, – но тягучая тишина окутала комнату не надолго.       — Обними меня, — Шан Цинхуа дернулся всем телом, придвигаясь немного ближе — Тебе ведь не запрещено меня касаться.       Тёплые руки обвили шею, пальцы беспокойно вычерчивали вензеля на спине — Мобэй-цзюнь сжал руки в кулаки так, что на ладонях наверняка останутся полукруглые вмятины от ногтей. Шан Цинхуа затих, щекой прижавшись к заостренному уху и растворяясь в прохладе тела под собой. Каждый его выдох вызывал в теле Мобэй-цзюня приятную волну дрожи.       — Теперь вам понятно, что я хочу, Мой Король? – Мобэй-цзюнь кивнул в знак согласия, — Отлично.       Шан Цинхуа переместил руки на плечи, в пару уже отточенных временем движений снимая плотную меховую накидку. Он принялся усыпать лицо Мобэй-цзюня лёгкими поцелуями, словно бы специально обходя губы. Подрагивающие веки, вечно напряжённые брови, нос, опущенные вниз уголки губ. На прохладной коже, словно цветы, расцветали поцелуи; каждое прикосновение губ оставляло после себя чувство покалывания так, что можно было без труда очертить контуры этих ощущений. Шан Цинхуа невесомо прикоснулся к губам, и хотел было отстраниться, но Мобэй-цзюнь чуть двинулся вперёд, продолжая поцелуй. Контроль надолго забрать не дали: губу несильно прикусили, чуть оттягивая в сторону, а затем Шан Цинхуа и вовсе разорвал объятия.       — Не отвечайте. Это тоже считается.       — И что тогда мне делать?       — Говорить.       Кажется, Мобэй-цзюнь начинает понимать, почему Шан Цинхуа так часто закатывает глаза и говорит, что подобные порывы очень сложно контролировать. Именно сейчас ему как никогда раньше хочется закатить глаза, да так, чтобы не видеть человека перед собой, пока все эти невероятные идеи не кончатся, позволяя жить спокойно. Прочитав растерянность на лице вечно собранного короля, Шан Цинхуа принялся подсказывать:       — Вы можете попросить, о чëм угодно. К примеру, что-то делать, как просили до. Ну или я могу уйти, если вас так раздражают мои затеи. Что угодно. Вам надо только сказать, — Шан Цинхуа медленно проговаривал каждое слово, словно объясняя ребенку.       — Разденься.       — Будем считать, что для начала неплохо, Мой Король.       Подавив смешок, Шан Цинхуа стал стягивать с себя многочисленные слои одежды, откидывая их на край просторной кровати. У него дрожали руки — явно волновался. Возможно, изначальный его план давно рухнул. В очередной раз гадать Мобэй-цзюнь не хотел, а потому молча наблюдал за тем, как шаг за шагом оголяется фарфоровая кожа. Однажды, стоило Мобэй-цзюню озвучить это сравнение, Шан Цинхуа тут же его перебил, начав причитать:       — Фарфоровая кожа у вас, Мой Король, практически бела и блестит как у Ка… Не важно, на самом деле. Зачем сравнивать вас с другими? А в сравнении с вами, я больше похож на розовую глину, — он тихо рассмеялся, оглядывая собственные руки со всех сторон, — Тоже неудачное сравнение, но какое есть.       Что ж, он был прав, но от своей ассоциации Мобэй-цзюнь не спешил отрекаться, рассматривая изредка покрытую старыми, практически незаметными шрамами, кожу. Жадно, словно в первый раз запоминая изгибы тела, расположение немногочисленных родинок, формирующих причудливые узоры, похожие на созвездия. Они практически неуловимы, чуть темнее самой кожи, но стоит только соединить друг с другом расположившееся под рёбрами скопище звёзд кистью, то выйдет рисунок. Мобэй-цзюнь никогда не вглядывался в небо, но Шан Цинхуа наверняка найдёт на нём аналогичную своему телу картинку.       — Что дальше? — вырвал из размышлений обратно в реальность тихий голос.       Чуть ссутулившись, внимательно впиваясь взглядом в лицо Мобэй-цзюня, Шан Цинхуа, закусив губу, неосознанно водил руками по простыням в нетерпении. Наблюдая за чужим еле сдерживаемым желанием, Мобэй-цзюнь не видел смысла говорить очевидного в слух. На выдохе он тихо пробурчал:       — Цинхуа.       — Сегодня это не сработает, Мой Король. Что вы хотите? — с лукавым прищуром проговорил он.       — Помоги мне раздеться.       Бросив тихое «угу», Шан Цинхуа подался вперёд — снимать чужую одежду было в разы проще, как минимум из-за того, что её было в добрые два раза меньше. Ткань беспрепятственно скользит по коже, небрежно отлетая в кучу других вещей. Мобэй-цзюнь приподнимается, облегчая задачу для Шан Цинхуа и сдерживается, чтобы не провести по плечу невесомо. Закончив с одеждой, он вновь садится непростительно далеко, наклоняет голову к плечу и щурится, совсем как какой-то зверек.       — Что дальше?       — Иди сюда.       Шан Цинхуа опять странно вздыхает, но просьбу выполняет, ложится сверху, вынуждая Мобэй-цзюня сильнее откинуться назад, принимая практически горизонтальное положение. Руками очерчивает плечи, уткнувшись носом в шею. Тёплый и взъерошенный, с привычным пучком на голове, выглядящем сейчас чересчур неуместным.       — Я ведь не умею читать мысли, Мой Король. Вам придётся говорить, — бормочет Шан Цинхуа.       Недолго поколебавшись, Мобэй-цзюнь произносит:       — Распусти волосы.       Все фразы сухие и похожие на приказы — ничего нового, но говорить всё равно сложно. Проще сделать, а не дожидаться, когда кто-то это сделает за тебя. Раздражающая, ничем не сдерживаемая беспомощность. Поднять руку, прикоснуться, не взирая на настойчивый взгляд ягодных глаз напротив. Однако, почему-то не хочется нарушать данное обещание — такую редкую, пусть и выторгованную, просьбу. Потешить чужую душу минимальным послушанием.       — Абсурд, — прошептал Мобэй-цзюнь.       — Что?       — Цинхуа, поцелуй.       Тихо фыркнув, Шан Цинхуа принялся покрывать шею влажными поцелуями. Мобэй-цзюнь, мысленно радуясь, что с него не взыскали конкретики, попытался расслабиться, утонуть и прочувствовать все эти неспешные прикосновения. Останавливаться без чужого разрешения, или, вернее даже сказать просьбы, Шан Цинхуа не планировал. Двигался ниже, оставляя линии из тёплых поцелуев на прохладной груди, резко возвращался к лицу, не оставляя без внимания губы, нос, подбородок и опять опускался к груди, плечам, шее. Столь незатейливое действие выбивало из Мобэй-цзюня всё больше судорожных вдохов, а пальцы его мелко подрагивали. Хотелось больше. Голова, звеняще пустая, словно снегом набитая, не могла сформулировать столь очевидную просьбу.       Шан Цинхуа продолжал неспешно покрывать тело лёгкими поцелуями, нетерпеливо шевелясь на бедрах, выдавая себя с головой. Как обычно почувствовав, что Мобэй-цзюню есть что сказать, но он этого никогда не сделает, Шан Цинхуа остановился. Под пристальным взглядом бесстыдных, возбуждённых глаз, Мобэй-цзюнь еще сильнее потерялся. Смотрел неотрывно, стараясь не моргать, в широко распахнутые глаза напротив, в надежде, что те сами всё поймут, невзирая на правила игры.       — Чего хочет Мой Король? — протянул Шан Цинхуа, прижимаясь губами к заострённым уху.       Голос сладкий, распущенный и довольный. Мобэй-цзюнь не уставал удивляться тому, как Шан Цинхуа столько лет хранил эту свою сторону под сотней замков и до сих пор не снял даже половину из них, поражая и поражая.       — Тебя.       Вышло похоже на скулёж, отчаянный и надрывный, непривычно тихий для вечно рычащего тона Мобэй-цзюня. Захотелось провалиться под землю, но ведь Шан Цинхуа, при желании, и из самой бездны достанет. Уже привычный «абсурд» заиграл новыми красками.       — Будем считать, что я вас понял.       Рука Шан Цинхуа нырнула под подушки, и, недолго пошарив, вытащила баночку с вязким кремом, которую он называл смазкой. Зачерпнув пальцами разом больше четверти содержимого, он неравномерно распределил субстанцию по ладони, оставляя большую часть стекать по пальцам. Мобэй-цзюнь приподнялся, практически садясь, Шан Цинхуа же, раздвинув ноги, головой упёрся в широкое плечо, выгибаясь так, чтобы можно было без труда погрузить в себя пальцы.       Мобэй-цзюнь смотрел, как спина перед ним подрагивает, чувствовал всё сильнее сбивающееся дыхание на своём плече. Открытый, жадный и требующий внимания Шан Цинхуа то и дело извивался на нем, шире разводя ноги, практически садясь на бедра Мобэй-цзюня, но, словно желая дольше дразнить, лишний раз не позволял соприкоснуться коже с кожей. Волосы неровными волнами покрывали плечи — хотелось их смахнуть, дотронуться до скрывающейся под ними шеи и провести холодными пальцами вдоль разгоряченной спины; услышать, как с губ срывается стон, просящий о большем. Пытаясь удержать слишком громкий вздох, Шан Цинхуа прикусил плечо Мобэй-цзюня, и для последнего это уже по праву становилось невыносимым.       — Ты можешь продолжить? — абстрактно спрашивает он.       — Да, — Шан Цинхуа поднимает голову и вновь мажет поцелуями уголки губ, — Всё ждал, когда вы попросите.       Скользкая от смазки рука Шан Цинхуа быстро и хаотично проводит по члену Мобэй-цзюня, спеша получить большее. Он, вытирая руку о ближайшую подушку, хватается за плечи Мобэй-цзюня, усаживаясь тому на бедра, но не продолжая.       — Думаю, я могу прекратить свою, м, игру, но только если вы пообещаете потом со мной поговорить.       — Поговорю, — быстро отзывается Мобэй-цзюнь.       — В таком случае, вы…       Договорить не дали — перевернули на спину, подхватив под бёдра и навалившись сверху. Искажённые удивлением губы быстро стали довольной улыбкой. Их хотелось целовать, не переставая, в попытках забыть те томительные часы ожидания. Мобэй-цзюнь не прерывал поцелуй, пока Шан Цинхуа под ним не перестал дышать. Сердце его загнанно билось, румянец расползался по лицу к шее, едва ли не затрагивая уши и плечи. Несомненно, также заждавшийся ласки он тянулся к рукам, что привычно проходились по самым чувствительным местам. На таком податливом Шан Цинхуа хотелось оставлять следы, желая хотя бы для самого себя заявить права на него и не причинить боли, что он так ненавидит.       Прикусив кожу чуть выше ключицы, Мобэй-цзюнь принялся переносить мысль в действительность, покрывая плечи и шею фиолетовыми отметинами, что, наверняка, продержатся недолго и практически сразу спрячутся под слоями одежды. Но они будут, и одного этого знания достаточно, чтобы продолжить начатое и слушать, как Шан Цинхуа уже неприкрыто хнычет, выгибаясь под укусами, за которыми всегда следует поцелуй; пытается развести ноги, зажатые между коленей Мобэй-цзюня и, сталкиваясь с невозможностью сделать это, дёргается из стороны в сторону.       Шан Цинхуа протяжно стонет, когда его ноги всё-таки разводят в стороны и закидывают на колени, резко дергая вперёд, заставляя прогнуться в спине сильнее прежнего. Мобэй-цзюнь ничего не говорит, входит на половину и старается запомнить каждую перемену в чужом лице и понять, если что-то пойдет не так. Но Шан Цинхуа в очередной раз срывает голос на стон, отдалённо напоминающий всхлип, словно прося о большем. От его голоса по телу Мобэй-цзюня расходятся мурашки; он чувствует, как небольшие, по сравнению с его, ладони, скользят по бокам, оглаживая рёбра, живот, талию — всё, до чего удается дотянуться.       Притянув на себя Шан Цинхуа за вытянутые руки, он вынуждает его резко, целиком осесть на член. Громкий стон, мелкая дрожь — Мобэй-цзюнь вновь приник к оголённой, так соблазнительно выгнутой шее, занимая себя делом и давая Шан Цинхуа привыкнуть к ощущениям. Он, под настойчивыми ласками, несдержанно постанывал и пытался тереться о живот Мобэй-цзюня в попытках получить долгожданные прикосновения.       — Мой Король, я больше не могу ждать, — с трудом проговорил он, тяжело дыша, — Пожалуйста, двигайтесь во мне.       Мобей-цзюнь сразу набрал быстрый темп, из-за которого пришлось поддерживать Шан Цинхуа не только под бёдра, но и за спину. Звук соприкосновения тел — шлепки, скольжения, шорохи; тихие вздохи, пресекаемые громкими, развязными стонами. Шан Цинхуа, цепляясь руками за волосы Мобэй-цзюня, вызывал своим незамысловатым действием лёгкую судорогу во всём теле — тёплые, контрастные прикосновения при такой близости казались обжигающими. Мобэй-цзюнь сильнее прижал к себе Шан Цинхуа, до синяков вжимаясь рукой в мягкую ягодицу. Шан Цинхуа несвязно бормотал что-то, стонал громко и неприкрыто — так, как не может позволить себе Мобэй-цзюнь из-за глупых внутренних установок. С его губ срывались лишь грубоватые стоны, легко заглушаемые чужим скулежом.       — Я… Вы можете… — срывающимся голосом попытался донести свою мысль Шан Цинхуа, — Мой Король, дотроньтесь до меня.       Мобэй-цзюнь чувствует, как мышцы вокруг него конвульсивно сжимаются. Ни на секунду не прерываясь, он укладывает Шан Цинхуа на спину, просовывая руку меж их животов — в темп к толчкам начинает водить рукой вдоль возбуждённого члена. Поток новых стонов и невнятной мольбы срывается с припухших губ Шан Цинхуа, он выгибается, пачкая белоснежную руку в сперме. Ещë недолго Мобэй-цзюнь продолжает толкаться в разгорячëнное тело, а после и сам, громко простонав, кончает и, выходя, заваливается рядом на подушки. Он вдруг чувствует, как руку, только что помогшую кончить, тянут ко рту, вылизывая каждый палец от липкой спермы. Мобэй-цзюнь закрывает глаза, позволяя языку Шан Цинхуа умело убирать учинённый беспорядок хоть где-то.       Расправившись с собственной спермой, он укладывается на широкой, прохладной груди; дышит сбивчиво, горячим дыханием обжигая обнажённую кожу. Несколько минут они лежат молча, практически неподвижно. Если бы не усталость, накатившая от долгожданной эйфории, Мобэй-цзюнь сразу бы вспомнил данное обращение.       — Так о чëм ты хотел поговорить? — спустя вечность произносит он, севшим после произошедшего голосом.       — А? А, да, я просто хочу, чтобы вы иногда говорили вслух то, что хотите, — лениво протягивает Шан Цинхуа, прижимаясь ближе, — Я не умею читать ваши мысли, как бы мне этого не хотелось. Пообещайте, Мой Король, иногда просто спокойно говорить со мной, обсуждать там, не знаю, погоду? Метели? Что угодно.       Он абстрактно водит рукой в воздухе, не в силах подобрать подходящих слов. Растрёпанный, раскрасневшийся — Шан Цинхуа сейчас вовсе не похож на Горного Лорда, кои считаются сильнейшими среди людей, не взирая на то, что подконтрольный ему пик вовсе не ценится среди других.       — Попробую, Цинхуа, — спокойно отвечает Мобэй-цзюнь.       — Люблю вас, — спустя недолгую паузу со смехом отвечает Шан Цинхуа.       Мало кому удаëтся так легко и правдоподобно говорить столь серьёзные вещи. Будь на его месте кто угодно другой, Мобэй-цзюнь решил бы, что на человека напала нега, развязывающая язык и заставляющая забыть о последствиях и серьëзности своих слов. Возможно, им стоит обсудить происходящее между ними; разъяснить недопонимания для себя и остальных, чтобы они перестали казаться недописанными иероглифами, а стали полноценной парой в глазах прислуги замка и Горных Лордов. Ло Бинхэ и Шэнь Цинцю прошли через это, с виду, без особых проблем, так что им запрещает официально заявить права друг на друга?