Нечистый

Насильник не щадит жертву, лишая её невинности грубо и безжалостно. Точно так же первое уголовное дело лишило иллюзий начинающего адвоката Стэнли Шепарда. Его подзащитный нанёс своей девушке шестнадцать ножевых. Всё из-за тридцати штук баксов, которые она получила в наследство. Стэна вывернуло, как только увидел в деле фотографии с места преступления, благо опытный следователь держал пакет под рукой. Думал, что готов ко всему, оказалось, нет. В своих мечтах видел себя благородным рыцарем, заступником несправедливо обвинённых. Суровая реальность обязывала его защищать права выродков. Со временем он заматерел, нарастил кожу, обзавёлся бронёй. За десяток лет работы потерял счёт сделкам, в которых продавал свою совесть, применяя к себе же привычную софистику судебных речей. Одни человеческие отбросы не лучше других. Воры, убийцы, насильники. В кого ни ткни, каждый заслуживает тюрьмы. Разница лишь в том, что кому-то из них повезёт с адвокатом. Повезёт с ним. Но кто теперь он сам? Чёртов адвокат, вытаскивающий из ада эти отбросы, или адвокат чёрта в собственноручно созданном аду? Винтик в слаженном механизме правосудия или винт мясорубки, безразлично перемалывающий чужие жизни? Не доезжая до дома, Стэн остановил машину и опустил стекло. После затяжных холодов сегодня резко потеплело, и стаявший снег стекал потоком по склону придорожной канавы. В беззаботном детстве точно по такому же ручью он отпускал в свободное плавание кораблики. Наивный ребёнок вырос, теперь у него не было ни счастья, ни свободы, ни кораблика… и неизвестно, будет ли ещё одна весна. Стэн оторвал глянцевую страницу «Юридического Обозрения» — такая не скоро размокнет — и почти машинально сложил из неё простенькую лодочку. Руки привычно помнили, как это делается. Хлопнув дверцей, он стыдливо оглянулся и, не увидев на пустой дороге свидетелей его ребячества, спустил на воду своё судно. Кораблик подхватило течением, и Стэну пришлось припустить рысью, чтобы угнаться за ним. — Эгей! Полный вперёд! Курс на остров сокровищ! — нечаянная шалость поглотила его целиком. Напускная солидность ненужной шелухой слетела с лица. В этот момент он был похож на мальчишку-подростка. Раскрасневшийся, взъерошенный, с улыбкой от уха до уха. Что-то преградило путь весёлому кораблику. Он несколько раз ткнулся в препятствие и, обогнув его, увлекаемый потоками воды поплыл дальше. А Стэн так и остался стоять — замершей на счёт три фигурой. Сердце тоскливо сжалось, а затем тревожно забарабанило о грудную клетку. Сколько раз он видел мёртвые тела на фотографиях, и всё же в жизни это выглядело гораздо безнадёжнее. То, что совсем недавно жило страстями и надеждами, лелеяло мечты, рвалось достигнуть вершин, обойдя соперников, теперь лежало кучкой бессмысленной органики. Стэн ни на мгновение не усомнился в том, что человек в канаве мёртв. По мартовскому холоду он был одет лишь в футболку и джинсы, потемневшие от воды и крови. Тёмные отросшие волосы колыхались в воде русалочьими прядями вокруг бледного до синевы лица. Худые длинные ноги были подтянуты к животу. «Бедный цветок, растоптанный и выброшенный на обочину жизни. Ты мог бы дарить счастье одним своим видом, одним существованием рядом. Твоя кожа никогда больше не почувствует прикосновение ласковых рук, волосы не взъерошат со смехом. Никто больше не затаит дыхание, восторгаясь твоим телом, таким хрупким, что прошибает дрожью, как при передозе. Если бы существовал передоз прекрасного, — Стэн горестно покачал головой. Мысли о смерти неотступно преследовали его в последнее время, и, столкнувшись с ней лицом к лицу, он не мог отвести взгляд. — Какой же юный и красивый! Господи, за что?» Кораблик скрылся из вида, забрав с собой краткий миг мимолётного бессмысленного счастья. Он присел, протянул руку к бледной шее — мальчика, совсем еще мальчика, лет шестнадцати на вид — и выругался, дернувшись. Под пальцами трепыхалась жизнь. — Не трогай, — голос раздавался слабо, но настойчиво. — Тебе опасно тут. Рядом со мной. Лучше уйди. — Всё будет хорошо. Ты ранен. Я вызову помощь. Парень приподнял голову. Его глаза с огромными зрачками казались почти чёрными и никак не могли сфокусироваться на человеке рядом. Наркотики? Шок? — Нельзя. Мне нельзя в больницу. Я проклят. — Всего-то? — Стэн поднял бровь в кривой усмешке. Если малец будет нести этот бред парамедикам, те наверняка сдадут его в психушку, и, как знать, кем он выйдет оттуда. — Знаешь, я тоже в некотором роде проклят. Не дёргайся, я только посмотрю. Он осторожно приподнял мокрую футболку. Никаких повреждений на теле не было, если не считать того, что из-за неимоверной худобы хозяина его рёбра, казалось, скоро проткнут тонкую бледную кожу. Словно следуя протоколу, он проверил сгибы локтей — чистые, зрачки — не расширены. Он с облегчением подумал, что парню повезло: не похоже, что его жизнь в опасности. Нога травмирована, сильное истощение, вероятно стресс. Его бы согреть, накормить и обработать раны. — Раз нельзя в больницу, могу отвезти тебя домой. Скажешь адрес? — Это там, где Братья. Я жил с ними с самого детства. Но теперь мне туда тоже нельзя, они сказали, что я полон скверны и больше не могу быть членом Семьи… А тебя Бог любит, — возвестил парень, протянув к нему руку. В голове у Стэна тоскливо заскреблась трусливая мыслишка о том, что пора вернуться в машину. Одному. Чёртовы религиозные фанатики хуже наркоманов. — Да-да, разумеется, — рассеянно пробормотал он. — «Кого люблю, того наказываю», как говорится. Судя по всему, любит Он меня особенной любовью. А что насчёт тебя? Тебя-то он любит? — Я сам виноват в том, что случилось. Я проклят. Лучше мне умереть, — настойчиво повторил парень. — Если ты принял такое ответственное решение, как умереть, нужно убрать тебя из ручья. Вдруг какой несчастный олень попьёт из него и отравится… Жалко ведь невинное животное. Стэн подхватил на руки почти невесомое тело, продолжая болтать, чтобы отвлечь мальчишку от навязчивых мыслей. Он читал, что с ранеными и замерзающими нужно обязательно разговаривать. — И какие имена бывают у проклятых? Чувствуя, как одежда пропитывается ледяной водой, Стэн подумал, что всегда терпеть не мог этот дорогущий безликий костюм. Теперь, когда пафосная тряпка залита грязно-ржавыми подтёками и растеряла весь свой лоск, она несомненно, выглядела куда интереснее. Этакий бохо-стиль. Ещё он подумал, что стоит крепче прижать парня к себе и постараться его согреть. — Братья назвали меня Лемюэль. Лемми. Они думали, что я избранный. Учили меня дарить любовь и очищали от скверны. Но ничего не вышло, я так и остался нечистым. — Где же ты успел так запачкаться в свои шестнадцать? — Мне девятнадцать. Все люди грешны. Но у меня много, очень много грехов. И самый большой — жадность. — Интересно, как тебе это преподносили. Ты съел целых полторы корочки хлеба за обедом? — Я могу делать… разное. Но не могу это контролировать. Братья посчитали, что из жадности. Я правда старался. Но у меня очень редко получается сделать что-то… хорошее. Стэн не слишком задумывался, когда решил потащить несущую бред находку домой вместо того, чтобы сдать её медикам. Просто, взяв на руки, не захотел отпускать. Вот и всё. Можно ведь немного подержать у себя хоть этот поломанный кораблик, прежде чем он тоже уплывёт под тёплыми солнечными лучами. — Чудес мне от тебя точно не нужно. Живу один, в доме полно свободного места. Пару корочек хлеба на ужин найду. Может быть, вместо того, чтобы умирать, согласишься отлежаться у меня. Не побоишься? — В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся не совершенен в любви, — подобравшись, как новобранец перед сержантом, оттарабанил Лемми. Это было похоже на условный рефлекс, выработанный долгими тренировками. — Кажется, не так плохо у тебя с головой, раз понимаешь, что опасно с такими замашками в больничку, — добравшись до машины, Стэн устроил ослабевшего парня на заднем сидении, укрыв своим плащом. Светлый велюр обивки покрылся мокрыми грязными пятнами, в салоне потянуло сладковато-тошнотворным запахом крови и благовоний. Садясь за руль, Стэн с отстранённым удивлением отметил, что на машину ему тоже полностью плевать. Деньги, которыми щедро делилась слепая Фемида с адвокатом, позволили ему купить уютный домик в спальном районе Бойсе. Три комнаты и совмещённая с кухней гостиная — большего ему было не надо. Для романтических встреч он предпочитал отели, ревностно оберегая свою крепость от постороннего вторжения. Когда Стэн заносил в этот дом свою находку, у него даже не появилось ощущения, что теперь здесь присутствует человек. Скорее, подобранное на дороге сбитое животное, которое он по недоразумению уложил на диван в одной из комнат. Лемми позволил переодеть себя в сухую чистую одежду, но, когда Стэн попытался снять с него джинсы, болезненно застонал. Его левое бедро представляло собой жуткое зрелище — под кое-как намотанными бинтами оказалась кровоточащая рана, словно кто-то вырезал ножом кусок плоти. — Это тоже сделали «братья»? — Стэн протянул Лемми стакан горячего чая с молоком. Обрабатывать рану лекарствами и пить таблетки Лемми наотрез отказался. «Нельзя, большой грех», — упрямо твердил он. — Они решили, что смогут получить дар, съев кусочек моего тела. Они взяли совсем немного, но тем, кто попробовал, стало очень плохо. — Лемми рассказывал, полный спокойного безразличия, и от его тона становилось ещё страшнее. — Тогда они окончательно убедились, что я осквернён. Поэтому отвезли куда-то, оставили на дороге и сказали идти… к какому-то дому… не помню. Когда они уехали, сразу потерял сознание. Они правы, мне не место среди людей — Сможешь повторить то же самое следователю? Я постараюсь, чтобы это не заняло много времени. — Нет! Ни за что! Они моя Семья. Они не хотели мне ничего плохого. Они любят меня. Бог любит меня, — забормотал Лемми. — Всё хорошо, я сам во всём виноват. «Совсем чокнутый, — пронеслось в голове у Стэна. — Такой, гляди, решит ночью перекусить да отхватит половину окорока. Чисто во имя любви, ничего плохого». Он смахнул со лба не вовремя выступившую испарину. Обезболивающее почти перестало помогать, и приступы накатывали всё чаще. Когда он узнал о диагнозе, о том, что опухоль неоперабельна, конечно, сорвался. Пил. А кто бы не пил, чтобы хоть ненадолго заглушить раздирающий душу, парализующий страх. Пускался во все тяжкие. Потому что мог. Потому что от желающих, падких на дорогой костюм и понтовые часы, отбоя не было. Бросил почти сразу, не помогало. Рядом с людьми, полными жизни, он чувствовал себя уже умершим. С ума сводила обида на них — весёлых, уверенных в том, что их жизнь будет длиться вечно. Тех, кто ещё пока не осознал истину, которая открылась ему. Немного успокоившись, он решил подвести итоги и завершить важные дела. Оказалось, никаких особенных дел у него нет. Те процессы, которые он вёл, никак не пострадают, когда будет назначен любой другой защитник. В конечном итоге вынести происходящее, оставшись полностью в здравом уме, не получилось. Границы восприятия сдвинулись. Время будто остановилось, застыв в одной точке — там, где он пока ещё жив. В этот раз прихватило особенно сильно. Таблеток осталось на две дозы, и Стэн закинул в рот все оставшиеся, но боль успела придавить катком, заставила замычать и присесть на диван. В глазах потемнело, сделать полный вдох оказалось невозможным, и он задышал поверхностно и часто, как пёс. Лемми придвинулся вплотную, внимательно вгляделся, принюхался и спросил, наклонив голову: — Выходит, ты не врал, что тоже проклят? Тогда не страшно, если я дотронусь до тебя? Получив в ответ нечленораздельное стонущее полуругательство, Лемми положил ладони на низ его живота. Туда, где пульсировал дёргающий мучительный сгусток. — Братья сказали, что родители бросили меня, но я хорошо помню маму. Она была очень красивая и весёлая, она любила меня. Уверен, у неё были свои причины, чтобы так поступить… — голова Лемми мягко опустилась на плечо Стэна, его легкое дыхание щекотало шею, а голос звучал плавно и певуче, унося мысли далеко-далеко. Он говорил долго. Стэн молча слушал, выравнивая дыхание, расслабляясь по мере того, как боль под действием таблеток постепенно уходила. Руки на его животе, такие тонкие, лёгкие и поначалу прохладные, быстро нагрелись и потяжелели, кожа под ними словно онемела. Мягкий голос, наговаривающий на ухо ритмичные, как в молитве, слова, вводил в транс. Стэн давно не чувствовал себя так хорошо. Словно не было мучительных месяцев страданий, заглушаемых только обезболивающим. Он будто снова здоров и полон сил. Настолько полон, что та часть его тела, которой почти касались тёплые ладони, недвусмысленно отозвалась на происходящее. Виновника происшествия эта реакция, казалось, ничуть не смутила. — Ничего, всё в порядке, — прошептал он. — Потерпи, мне нужно подержать тебя ещё некоторое время. Потом ты можешь воспользоваться мной, чтобы снять напряжение. Это нормально. — В этом доме никто не будет тобой пользоваться. Как закончишь греть руки, поедим, и ляжешь в постель. У меня всё, — Стэн нервно помотал готовой, скидывая наваждение и давая понять, что не собирается больше обсуждать это. Лемми вздохнул и пробормотал: — Если ты собираешься меня кормить, то еду мне надо заработать. Я могу прибраться или постирать. Только немного посплю. Стэн собрался было отпустить что-то едкое, но Лемми вдруг дёрнулся. Его лицо побледнело ещё больше, губы посинели. Казалось, словно что-то выкручивает его изнутри. Он еле успел отодвинуться от Стэна, когда его сложило напополам и вырвало на пол густой тёмной желчью. Отдышавшись, он виновато улыбнулся: — Теперь убедился, что я приношу только неприятности? Совершенно ни на что не годен… — Это что сейчас было? Сомнение в моём профессионализме? Не бывает не годных дел, если хочешь знать. Бывают не годные адвокаты. Стой! Стой! — Стэн уложил обратно на диван попытавшегося встать Лемми и пошёл за шваброй. Прибравшись, он почувствовал себя удивительно легко, в проясневшей голове начали привычно разворачиваться варианты необходимых действий. Прикрыв за собой дверь комнаты, где засыпал — хотелось верить, что засыпал — подобранец, Стэн вышел в гостиную. Первый, самый срочный звонок он сделал Терри Гудвину, гинекологу, у которого был самым особенным клиентом. Нет, у Стэна было всё в порядке с вопросами самоидентификации, и подружек никогда не водилось. Пару лет назад он спас от притязаний одной слишком предприимчивой леди карьеру и жизнь Терри. Ему грозили потеря лицензии и тюремное заключение. Врач оказался понимающим и благодарным, а главное, молчаливым. — Если возможно, в двух словах, мистер Шепард, — не слишком приветливо раздалось в трубке. — Моя пациентка в недоумении, почему должна делить своего прекрасного доктора с посторонним мужчиной. — Срочно приезжай, — Стэн честно выполнил просьбу, уложившись в требуемое количество слов. — До завтра не потерпит? Тут очередь, знаешь ли. — Отмени, что сможешь. Мне очень нужно чудо, уважаемый Гудвин. С использованием врачебных инструментов, разумеется. — Ты ведь понимаешь, что чудеса не делаются даром? — Я оплачу визит. И компенсирую потерю всех сегодняшних красоток. — Не смею отказаться. Давно мечтал тебя разорить, — связь оборвалась, но Стэн был уверен, что Гудвин уже сворачивает приём и собирает чемоданчик. Второй звонок требовал более тщательной подготовки. Стэн откинулся на спинку кресла и закурил. Была своя прелесть в том, что не надо беспокоиться ни о вреде сигарет, ни о дыме, пропитывающем дорогую кожаную обивку. Жить одним текущим моментом оказалось неплохо. Полиция — значит допросы, освидетельствование, экспертизы. Следовательно, неизбежность психиатрической клиники. Для такого, как Лемми, это будет означать длительное заключение с применением медикаментов. Скорее всего, невосстановимую потерю себя. Стэну приходилось видеть таких — безвольных, с потухшим взглядом, полностью сломленных. К тому же, Стэн тоже кое-что потеряет. Единственное дело, в котором он увидел смысл, которым пожелал заняться, пусть даже не успеет довести его до конца. Когда сигарета дотлела до фильтра, он уже знал, с чего начать. Коллеги из Бюро дали Мэгги Хэнкок прозвище Поршень за чрезвычайно жёсткий стиль ведения расследований и специфические пристрастия в сексе, которые она не слишком скрывала. При первой возможности её буквально силой вытолкнули на пенсию, и Стэнли надеялся, что Поршень заинтересуется вопросом если не по старой дружбе, то хотя бы от скуки. — Мэгги? Ладно тебе, как я мог забыть свою старушку! Что? Да ты ещё меня переживёшь, — он рассмеялся собственной мрачной шутке. На этот раз фраза действительно оказалась правдой. Наверное, не стоило раньше повторять её так часто. — Если позволишь, хочу навестить тебя завтра. Нет, твои эротические услуги мне по-прежнему не требуются. Зато знаю кое-кого, кто не откажется, если тебя это утешит. Дело касается религиозных общин, возможно применение сексуального насилия. Да, всё как ты любишь. Спасибо тебе, Мэгги. Спустя полчаса Стэн встречал длинного и худого, как богомол, Терри Гудвина. Служитель медицины, кинув довольный взгляд на оставленную для него в прихожей пачку зелёных купюр, потребовал скорее показать ему пациентку, на что молча был сопровождён в комнату. Лемми лежал на диване в рубашке от пижамы Стэна, большой ему настолько, что она доходила до середины обнажённого бедра, открывая взору рану и искусанные ноги. — Какая непривычная… м-м-м… полость, — Терри бросил выразительный взгляд на Стэна. — Мог бы предупредить. Я ведь с собой даже инструмент для аборта взял. Стэн развёл руками, не пытаясь отшутиться, потому Лемми смотрел на них с выражением глубочайшего ужаса. — Вы, юноша, совсем голову потеряли, — начал отчитывать его Гудвин. — Позволить этому кретину сотворить с собой такое! И ты хорош! — он зло зыркнул на Стэна. — Раньше никогда не заигрывался настолько сильно! - Это сделал не я! Попридержи язык, не пугай парня! - не сдержался Стэн. В цинизме с адвокатами могут посоперничать только врачи, но сейчас Терри перегнул. На Лемми и так было страшно смотреть, а теперь он и вовсе почти не дышал, согласно кивая головой в подтверждение слов Стэна, что это не он. — Шить здесь бесполезно, и вообще, я не специалист по косметической хирургии, конечно, если вам не требуется восстановление девственности, — ворчал Гудвин, наклонившись над раной. — Сильного воспаления нет. Уколю антибиотик и обезболивающее. Обработаю и наложу повязку. Всё необходимое оставлю, дальше сами по схеме. Покажетесь, если что-то пойдёт не так. — Не надо лекарств, пожалуйста, — жалобно простонал Лемми. — Это недоверие к силам Господа нашего, огромный грех. — Юноша, вы понимаете, что можете лишиться ноги, а то и жизни, если не позволите мне сделать всё, как следует? — угрожающе повысил тон Гудвин. — Не нагоняй страха, док. Лемми, давай так. Я возьму твой грех на себя. Мне безразлично, пусть будет одним больше, — Стэн говорил серьёзно, не обращая внимания, как доктор подкатил глаза к потолку. — Считай, что это я тебя заставил. Только мы обошлись без связываний и всего прочего. Не будем задерживать мистера Гудвина, у него и без нас хлопот достаточно. Лемми, поколебавшись немного, кивнул головой, но выглядел при этом слишком затравленно. Стэн не позволил поставить себе галочку в своём мысленном списке достижений под названием «Дело Лемми», так как не был уверен, что согласие парня продиктовано собственной волей, а не привычкой подчиняться. Он пообещал себе, что впредь станет более терпелив и никогда больше не воспользуется принуждением. Сегодня последний раз, когда Лемми лишён права выбора. Похоже Гудвин действительно был волшебником. Под его чуткими руками даже Лемми расслабился, после обезболивающего его лицо посветлело и озарилось подобием лёгкой улыбки. Проводив врача, Стэн на скорую руку соорудил сэндвичей с сыром и остатками копчёной курицы, достал из холодильника вишнёвую колу. Притащил раненому, отмечая про себя, сколько теперь неожиданных вещей придётся продумывать. Не стоит кормить еле живого мальчишку сухомяткой, надо бы чего горячего, овощей каких или что там ещё едят поборники здорового образа жизни. Придётся изучить и это. Лемми начал было слабо возражать, что не достоин такой хорошей еды, но под мрачным взглядом Стэна быстро смолк и взял ближайший к нему сэндвич. То, насколько он голоден, видно было по подрагивающим пальцам. Однако вместо того, чтобы наброситься на еду, он первым делом закрыл глаза и произнёс благодарственную молитву, не забыв попросить всяческих благ для своего спасителя. Ел он тоже не торопясь, аккуратно, время от времени поглядывая на Стэна, словно опасаясь, что его будут отчитывать. — Ты похож на брата Джона. Тоже красивый и добрый, — Лемми насытился очень быстро и благодарно коснулся кончиками пальцев руки Стэна. — Сравниваешь меня с тем, кто издевался над тобой? — Брат Джон не такой. Он очень хороший. Остальные братья тоже хорошие. Я думаю, они просто ошиблись. Неверно всё поняли, — последнее он произнёс уже с закрытыми глазами. Перед тем, как уйти, полностью обескураженный Стэн посидел рядом с ним ещё какое-то время, всматриваясь в худое лицо и тёмные круги под глазами. Чужой всему миру, выкинутый даже своими «братьями». Видимо, всё же полный безумец, иначе как в нём могло сохраниться столько доброты? Стэн уже и забыл, когда в последний раз спал так долго и крепко — без мучавших кошмаров, без скомканной мокрой простыни под собой. Утром первым делом заглянул в соседнюю комнату — спит. Оставил на кухне записку, некоторое время обдумывая, что написать. Пожелание быть как дома счёл не уместным. Да и вообще не узнавал себя, растерявшего всё своё обычное красноречие, какие слова найти, чтобы подбодрить. В итоге накарябал, что скоро вернётся, дополнил послание улыбающейся рожицей и отправился за рецептом. Осмотрев его, врач настоял на дополнительном исследовании, потом отправил ждать в коридор. Мимо бегали врачи, но Стэн не обращал на них внимания, размышляя о том, насколько основательно Лемми промыли мозги. Было бы непозволительно бросать его одного в таком состоянии. Нужно успеть хоть немного социализировать, а потом… Он слышал, что в Техасе есть частный реабилитационный центр, который берётся именно за такие сложные случаи. Денег на счёте как раз должно хватить, чтобы обеспечить Лемми восстановление и получение образования. Ещё он думал о том, что хочет знать точно, сколько ему осталось. Заходя в кабинет за результатом, он думал о том, что ему необходимо точно знать, сколько времени осталось. Бумаги, лежащие на столе, разглядывали несколько собравшихся врачей, среди которых была та, которая некоторое время назад бесстрастно вынесла ему приговор. Вердикт был однозначным: никаких следов опухоли.