Нечистый

      Просыпаться, ощущая на предплечье тёплое дыхание, было непривычно. Некоторое время Стэн раздумывал — полежать подольше и понять, как он к этому относится, или позаботиться о завтраке для парня с покрасневшими веками, мирно сопящего рядом. Выбрал второе.       Он успел заметить, что Лем падок на сладкое, как маленький ребёнок, и решил, что порадовать его проще простого. Пошарил по полкам, призвал на помощь все свои скромные знания о кулинарии, почерпнутые в основном из комедий, и сотворил нечто, по его представлением вполне подходящее, чтобы быть тестом для панкейков.       Напевая «We are the champions», приступил к приготовлению, но подавился строчкой «No time for losers». От плиты валил сизый едкий дым, разнося по кухне совсем не аппетитные ароматы.       — Вот жулик! В несознанку ушёл! — зашипел Стэн на прилипший к сковороде комок теста. Он тянулся за лопаткой подгорелой вязкой массой и совсем не походил на утренний сюрприз. Стэн нервно стряхнул своё творение в мусорку. — Святые яйца, да что не так? — Не ругайся! — в обычно бесцветном голосе Лемми звучали насмешливые нотки.       Стэн с опаской всмотрелся в припухшее после ночных слёз лицо, но никаких больше признаков нервного срыва не было видно. Лем выглядел выспавшимся, бодрым и целеустремлённым, будто принял какое-то важное решение.       Он заинтересованно склонился над злополучным тестом. Придирчиво рассмотрел, понюхал и наконец макнул в него мизинец.       — Выплюнь немедленно эту гадость! Как раз собирался выбросить! — скривился Стэн. Он никогда не считал нужным тратить время и силы на приготовление завтрака, зачастую вовсе обходясь без него. Но признавать собственную несостоятельность было слишком унизительно. — Лучше закажем что-нибудь. Может, пиццу? С чем любишь?       — М-м-м, тут же мёд? — Лем лизнул палец, обвёл его языком, не спеша погрузил в рот до самого основания и так же медленно вытянул. Полностью сосредоточенный, серьёзный, словно шеф-повар, инспектирующий плод стараний ученика-неумехи. — Выбросить? Это? Сладкое?! Да ты что? Сейчас всё будет!       Стэн замер. Его взгляд неподвижно застыл на сомкнувшихся кольцом губах, плавно выпускающих влажный палец. На втянутых щеках. На задумчиво хлопающих пушистых ресницах. На… он издевается?       — Муки мало. Попробуй сам, — Лем прищурился и добавил, имея в виду, конечно, пахнувшую ванилью массу. — Дать тебе?       Непрошибаемый циничный адвокат отчего-то залился смущённым румянцем, отмахнулся и, ворча себе под нос, принялся старательно оттирать сковороду.       — Ну как хочешь. На твоём месте я бы не отказывался от предложения вкусить, — Лем сделал паузу и мягким лисьим голосом выделил для непонятливых, — что-то сладенькое.       — «Я отведал немного мёда, и вот, я должен умереть», — пробормотал Стэн. — Кажется такая судьба ждала героя в твоей драгоценной книге — смерть за то, что утолил голод?       Лем сделался серьёзным, открыл рот, но промолчал. Отвернулся, немного поколдовал, добавил того-другого, покрутил, перемешал и встал к плите. На ногу он опирался уже гораздо увереннее.       — Не за то, что поел. А за то, что нарушил запрет, хотя и не знал о нем, — сказал он, переворачивая аппетитные кругляши с золотистой корочкой. — Я-то не под запретом. Наоборот, в полной доступности. К тому же, если уж сравнивать, то вовсе не мёд, а скорее… ну не знаю, что-то вроде овсянки, наверное.       — Но ты ведь не испытывал влечения к мужчинам? — вопрос вылетел у Стэна прежде, чем он подумал, что может снова обрушить на Лема поток неприятных воспоминаний. Но что-то подсознательное, не поддающееся логике, требовало его задать, хотело знать ответ. — Я правильно понял, что тебя принуждали к сексу? Только не затирай мне чушь про то, что для Бога нет разницы. Разница есть для тебя, не может не быть. Можешь рассказать честно? Хотя бы в качестве благодарности.       — Хорошо, — проговорил Лемми с трудом, будто каждое слово причиняло ему боль. — Я отвечу. Думаю, сейчас мне действительно безразличен пол. И я не знаю, каково это, заниматься сексом с тем, к кому испытываешь влечение. Я испытывал нечто похожее только к одному человеку, но никогда не был с ним близок в этом смысле. Это был мужчина.       — Достаточно! — прервал его Стэн, которому стало не по себе от тона Лемми и его вымученного признания. Выглядело так, будто он добровольно сдирал с себя кожу перед ним. — Прости. Прости. Хотелось понять, отчего после всего, что случилось с тобой, ты так упорно рвёшься соблазнить меня. Но, кажется, я только запутался. Это потому, что тебя так учили в общине?       — Ещё и огонь слишком сильный сделал, схватиться не успевало, — Лемми стряхнул с лица скорбную маску, ловко выложил на тарелку румяные ровные панкейки и уселся на стул, поставив на него одну ногу. Острая коленка выпирала сквозь оранжевую ткань домашних брюк. Стэн купил их под влиянием момента. Он любил яркие цвета, но, примерив дома, решил, что выглядит как заключённый в робе, и убрал подальше. Однако тощему Лемми брюки удивительно шли. Утопая в них, он становился похожим на персонажа восточных сказок. Принца или бродягу, не разобрать, да и неважно. — Давай сам дальше. Ничего сложного, да?       Стэн с опаской попытался повторить, и в этот раз всё получилось. Не сказать, чтобы идеально, но вполне съедобно на вид и, главное — он сам это приготовил. Лем ловко вывернул ситуацию так, что Стэн вышел победителем, а сам отступил в тень, где ему было привычно и удобно.       — Оставим это. Понимаю. Можно обсудить с тобой ещё кое-что? — начал Стэн, гордо ставя перед ним приготовленное. — Бери кленовый сироп, не стесняйся.       — Т-с-с! — Лемми прижал указательный палец к губам, затем сцепил руки в замок, прикрыл глаза и зачастил. — Дорогой Иисус! Благодарю тебя за пищу и людей, которых посылаешь. Прошу, дай нам сил и разума, милый Иисус. Аминь.       — Э-э-м-м, да! Кстати, о разуме, — вставил Стэн и быстро выпалил заготовленную речь в тон только что произнесённой молитве, отсекая любую возможность вставить хоть слово. — Не знаю, почему ты оправдываешь тех, кто так поступил с тобой. Зачем ищешь их. Почему уверен, что какой-то Джон сможет защитить тебя? А если нет? Если с тобой случится что-то похуже? Можешь хотя бы не спешить? Позволь мне позаботиться о тебе, пока подлечишься и придёшь в себя.       Едва удержавшись, чтобы не добавить «Аминь», он замер в ожидании отказа, но услышал только блаженный стон удовольствия.       — Вку-у-сно! — Лем уже набил полный рот и увлечённо с наслаждением жевал. — Ла-а-дно.       — Не отказывайся сразу, — Стэн приготовился убеждать, умолять, доказывать, поэтому не сразу осознал ответ. — Послушай, ты убедился, что я не причиню вреда. Джон твой никуда не убежит. Устрой себе каникулы, обдумай произошедшее. Отличный повод, как по мне.       — Ладно, — Лемми уже умял свою порцию, щедро политую сиропом и на глазах застывшего Стэна быстро орудовал розовым языком, слизывая сладкие капли. Очистив до блеска, вопросительно выглянул над краем тарелки.       — Я не голоден. Ешь, если хочешь, — Стэн подвинул к нему свой нетронутый завтрак. От необъяснимого волнения во рту так стянуло, что он не мог сделать и глотка кофе. — Стоп, ты сказал ладно?       —       Не могу взять, — Лем с сожалением покачал головой и вновь облизнул губы. — Объедение — великий грех.       — Подожди секунду, — Стэн преисполнился познанием того, как следует обращаться с сектантом. Его же оружием, разумеется. И не спорить. Главное, не спорить. — Ты хочешь сказать, если съешь, вот эти ма-а-люсенькие то-о-нюсенькие лепёшечки, то объешься?       Лем прислушался к себе, потрогал ладонью поджарый, как у борзой, живот и заключил:       — Нет. Не объемся. Совершенно точно.       «Да, — ликовал про себя Стэн. — Немного предусмотрительности, капельку заботы, много-много терпения — и я смогу с ним договориться. Смогу вытащить его. Совершенно точно».       — Ох, Иисус, это божественно! — Лемми, с удовольствием отправил в рот очередной кусочек, прожевал, закатил глаза. — Ладно, я останусь ненадолго.       Стэн чуть не подавился, в очередной раз пытаясь сделать глоток остывающего кофе. Никак не получалось.       «Ненадолго» — это сколько? Месяц? Или всего неделя? Нет, целая неделя. Это же уйма времени, за которое можно изменить что угодно. Бог, в которого Стэн не верил, умудрился создать целый мир за шесть дней. Он же, услышавший неожиданное «ладно», почувствовал себя если не сильнее, то уж точно где-нибудь рядом с Ним — способным вершить судьбы и причинять благо. Он знал, что может быть чертовски убедительным. Разве отказал ему хоть один подзащитный, когда Стэн разворачивал перед ним эпохальный план идеально продуманной стратегии? Ни разу. И юный фанатик, разумеется, не станет исключением.       — Только у меня будут два условия, — Лем прервал его наполненные пафосом мысли, будто слышал их. Видел его насквозь. И добавил обескураживающе. — Разреши спать с тобой ночью. Нет-нет, я не буду тебя домогаться, обещаю. Просто не привык спать один, а твои прикосновения такие уютные, и запах приятный. Мне понравилось чувствовать рядом твоё тепло. Спокойно. И наконец удалось выспаться, без кошмаров. А в одиночестве — сплошное мучение.       Вообще-то Стэна довольно тяжело смутить. Обычно он и бровью не вёл, осматривая вещдоки по делам о незаконном обороте порнографии. Но сейчас снова покраснел:       — Тебе никто не говорил, что не прилично говорить такие интимные вещи малознакомым людям?       — Извини, — Лем изобразил из себя воплощение невинности. — Немного отвык от того, как нужно общаться. Поправляй меня, если говорю что-то странное.       Он провёл большим пальцем по губам, собирая сироп, и отправил его в рот, не отводя взгляда. Влажно чмокнул, вынимая:       — Так что скажешь, можно? М-м-м?       Хитрец. Наплёл паутину слов, набросал грубой лести, прошёлся по болевым. Где научился только? Да ведь и Стэна не в кукурузе нашли:       — Говори второе условие, и я обещаю подумать.       — Второе. Пообещай слушать то, что я тебе буду рассказывать. И вообще, создай мне все условия, близкие к привычным. Веди себя так, будто ты мой брат из общины. У меня стресс, забыл?       Стэн задумчиво пожевал губу. Мелкий шантажист. Терпеть проповеди — настоящая каторга. Да пусть пока творит что угодно, лишь бы выиграть время и изолировать его от «братства».       — Я соглашусь только потому, что о совместных ночах ты подумал в первую очередь и лишь потом вспомнил о необходимости завербовать меня, — Стэн с удовольствием наблюдал как в свою очередь смутился Лем. — И если уж мы заговорили об условиях, вполне справедливо будет обговорить два моих.       — Первое ты уже выдвинул — парировал Лемми. В глазах его блестел азарт спорщика, знавшего, что преимущество на его стороне. — Ты попросил меня остаться. Так что — только одно.       — Пусть так, — протянул Стэн.       Он подумал, что из мальчишки получился бы неплохой законник. Куда только делось забитое, затюканное существо, буквально вчера дрожащее на его руках. Он хотел потребовать, чтобы Лем рассказал всё про общину, в которой находился, но, поразмыслив, решил, что сможет замаскировать свои вопросы под интерес к проповедям. Лучше использовать единственное условие для…       — Если уж мне придётся выслушивать твои россказни, то и ты обещай беспрекословно слушаться меня во всём. Говорю выпить лекарство — пьёшь. Говорю надень эту одежду — надеваешь. Говорю показаться психологу — делаешь без споров. Идёт?       Лемми помрачнел:       — Ты рабство предлагаешь? Говоришь, что братья плохие, а они мне полную свободу давали. Я сам выбирал, как поступать. А ты что? У меня и так ничего нет. Если ещё и право выбирать отнимешь, что останется тогда?       — Это не будет рабство. Потому что мне ничего от тебя не нужно. Совсем ничего, — Стэн не лукавил, он действительно видел себя благородным паладином, спасающим путника от разбойников и потом машущим ему вслед рукой в железной перчатке. Он даже успел умилиться про себя собственной стойкости и бескорыстию. — А ты не думал, что свободы, которой так гордишься, на самом деле не было? Что ты всё время поступал, как хотел кто-то другой? Если уж на то пошло, ты сам предложил, чтобы я вёл себя как член общины. Вот и представь, что теперь я твой гуру, или как он там у вас называется.       — Отец. Пророк. Он любит нас. И я сам всё решал, — глаза Лема начали опасно стекленеть.       — Хорошо-хорошо. Ты ведь ничего не теряешь. Поживёшь немного, подчиняясь моим правилам, вернёшься к своей долгожданной свободе, когда пожелаешь. Зато, представь, сколько радости будет. Подумай, что я от тебя самого страшного могу потребовать? К сексу принудить?       — Да уж лучше бы к сексу. Лучше бы тебе от меня хоть что-то было нужно. Так намного проще, признай это.       — Не всегда бывает просто. Иногда приходится идти длинным путем, — попытался отшутиться Стэн.       — Каким ещё путём?       — Ну сказку «Красавица и чудовище» читал в детстве?       — Это для девочек которая? Про принца?       — Ничего не для девочек. Вот послушай: купец уезжает в страну дальнюю и спрашивает дочерей, какие гостинцы им привести, ну младшая и попросила чудище для сексуальных игрищ.       — Что? Да не было там такого!       — Вот и отец ей такой: что? ты, доченька, или травы какой запретной накурилась сверх меры? И тогда она со вздохом в ответ: ладно, пойдём длинным путем. Привези мне, отец, красную розу.       Лемми некоторое время непонимающе смотрел на него, потом вдруг прыснул и расхохотался.       — Это ты, что ли, чудовище для утех? Не похож. Слишком симпатичный для чудовища. И где, ха-ха-ха, твоя роза красная? Ну правда, покажи! Давай ускорим процесс, ха-ха-ха.       С забавными ямочками на щеках, появившимися от смеха, он выглядел совершенно обычным молодым человеком. Славным и милым. Такой мог бы, не окажись в секте, быть студентом какого-нибудь колледжа. Мог зависнуть вечером на часок-другой с друзьями в баре, а потом, спохватившись, спешить домой к забавному рассел-терьеру, которого он выгуливал вместе с любимой девушкой. И вот так же шутить с ней, и мило смеяться, встряхивая отросшей шевелюрой. И она не могла бы, совсем как Стэн сейчас, оторвать взгляд от этих ямочек на щеках.       Внезапно Стэн разозлился на бедную выдуманную девушку…       Он понял про себя нечто тревожное в одиннадцать, когда в отсутствие отца застал свою мать с любовником. Его разбудило желание пойти в туалет. Из спальни матери доносились странные звуки. Он осторожно заглянул внутрь. На кровати переплелись обнажённые тела. Зрелище было пугающим, но в паху налилось и запульсировало. Он испугался, что описается, изо всех сил сжал ноги и прижал руками вставший член, и на его штанах расплылось влажное пятно. Позже он понял, что не отводил взгляд именно от мужчины. От его ритмично двигающейся задницы.       Циничность проявилась в нём тоже рано. Пройдя через недолгие сомнения и стыд, Стэн сказал себе: «Чёрт возьми, я просто обычный парень. Обычный парень, которому нравятся члены. Что с того? И пусть идут к дьяволу те, кого это не касается».       В первую очередь это не должно было касаться родителей.       — На месте его предков я бы пришиб ублюдка, — лицо отца искажалось ненавистью каждый, когда он видел парня, не соответствующего его представлениям о мужественности.       — Слава богу, наш сын совсем не такой, — поддакивала мать. — Настоящего мужчину вырастили — можем гордится.       — Спасибо, мам, — Стэн лицемерно растягивал губы в улыбке.       Обычная семья. Обычная семья, в которой супруги уже много лет спали в разных комнатах, имея каждый связи на стороне.       Он съехал при первой же возможности. В этом мире или ты или тебя — так он считал, и выбрал быть тем, кто. Выбрал секс, который можно купить за деньги. Выбрал молчание тех, с кем он иногда позволял себе лишнее — его можно было купить за хорошие деньги. Никаких чувств, никаких претензий. Его дом, как и его душа, всегда оставались крепко запертыми от посторонних.       — Договорились. Я поживу у тебя, пока выздоравливаю, — Лем привстал, потянулся через стол и чмокнул Стэна в губы, оставив вкус кленового сиропа, словно протянувшуюся ниточку надежды: всё получится, он сможет.       Сердце Стэна дрогнуло, захлебнувшись волной нежности, и гулко зачастило, отдаваясь в ушах. Нечаянный мимолётный поцелуй, наверняка привычный для Лема, ничего не значащий для него, стал для Стэна откровением. Вызвал приступ жажды — до болезненной судороги в горле, до кислотной рези в глазах. Непривычное чувство толкнулось под лопатки и вырвалось раскрывшимися за спиной крыльями, расколов натянутые доспехи благородного паладина. Да, он сможет вытащить его из секты. Просто не имеет права облажаться. Может, влюбит в себя, если понадобится, заменит одну зависимость другой. Это в любом случае будет благом, ведь он действует из лучших побуждений, желая мальчишке только добра. Правда?       Последующие дни, однако, стали для Стэна настоящим испытанием — Лемми, казалось, задался целью вывалить на него всё самое невыносимое, что только мог придумать, всеми силами пытаясь вывести из себя.       Целыми днями он доставал проповедями о том, что воздержание от секса угодно только Дьяволу, а Бог любит, чтобы люди радовали друг друга разнообразными соитиями во славу Его.       С каждым разом Стэну становилось всё труднее сдерживаться, чтобы не уступить уговорам. Нежный, ласковый Лем манил к себе всё больше. Желание ощутить на вкус его губы, почувствовать тонкие прохладные руки на своей шее постепенно сводило с ума. Но, поступи он подобным образом, чем будет отличаться от тех людей, которые превратили Лема в послушную шлюху, надругавшись над его телом и душой.       Стэн придумал обменивать каждую проповедь на книгу из своей библиотеки, и на прикроватной тумбочке теперь уже общей спальни росла стопка, которую Лем поначалу обзывал Вавилонской башней. Потом уступил, повинуясь обещанию слушаться, и неожиданно увлекся Кристиной Кинга.       — Какая хорошая история! Правдивая. Машина просто не поняла, как нужно себя вести, — втолковывал он ошеломлённому такой своеобразной трактовкой Стэну, — ей всего лишь нужно было не делать ничего необычного. Никаких чудес — ни хороших, ни плохих. И тогда они с Арни были бы счастливы. Я знаю, — мрачнел он.       — Глупости! — не соглашался Стэн, в горячке спора не замечая внимательного взгляда. — Возможность уничтожить всех выродков! Да я б за такую Кристину жизни не пожалел! Вот это я понимаю, счастье!       Лем постоянно пел псалмы и молился вслух по любому поводу, испрашивая у Иисуса благословления даже на поход в туалет. Доставал нравоучениями и запретами. А как только доктор Гудвин сообщил, что в его услугах пациент больше не нуждается, тут же заявил, что желает отправится проповедовать на улицы города.       — Да ты еле ползаешь, посмотри на себя! — Стэн с досадой наблюдал, как раздухарившийся проповедник запихивает в сумку Библию и завернутый в бумагу сэндвич. — Предлагаю для разминки погулять полдня в парке. Увидим, как справишься. Если станет плохо — никаких проповедей до конца месяца.       Предложение звучало как зашибись. Как идея для лучшего в мире первого свидания. Оторвать неуёмного фанатика от компульсивных перелистываний библейских страниц. Развеяться. Устроить ему весёлый день с аттракционами и горячими закусками с лотков. Посмотреть автомобильное шоу, продегустировать вина и сыры в фермерских рядах.       И вроде Лемми обрадовался. Вроде отложил в сторону сумку и позволил нарядить себя в новые, купленные для него вещи. Ничто не предвещало того, что он впадёт в ступор сразу, как только услышит громкую музыку и вопли с американской горки.       — Смотри! Гонки поросят! А вон какой-то парень песни под гитару поёт. Смешные, наверное. За хохотом ничего не слышно. Так куда пойдём? Эй, ты чего? — Стэн обернулся к притихшему, замедлившему шаг спутнику.       — Н-наверное, смешные, — чуть запинаясь, механическим голосом повторил за ним Лемми. — Выбери сам, пожалуйста.       Чтобы оценить ситуацию Стэну хватило беглого взгляда на подрагивающие пальцы, вцепившиеся в воротник рубашки. И дело было не в слабости после ранения — тело Лема восстанавливалось необыкновенно быстро. Сколько ран оставалось незатянувшимися в его душе, Стэн представлял с трудом. Возможно ярмарочный шум или гитарные переборы затронули в нём неприятные воспоминания, запустили какую-то негативную программу.       — Знаешь что? — он аккуратно вытащил ткань из нервной руки, сжал кисть, согревая. — Я тут глаз положил на ларёк с карамельными яблоками. Представляешь, ни разу в жизни не пробовал, всё никак не получалось. Давай там посидим. Если ты, конечно, не против, что это в стороне от общего веселья.       Лемми кивнул, а чуть позже жмурился от удовольствия, отхлёбывая из чашки горячий шоколад с клубничным молоком и смеялся до слёз над тем, как Стэн пытался управиться с гладким скользким яблоком — оно всё норовило выскользнуть изо рта, словно уворачиваясь от зубов — а потом и вовсе уронил. Стэн ни за что никому не признался бы, что изображал из себя клоуна нарочно. Каким-то неведомым образом улыбка Лема, его смех становился ему гораздо дороже всех на свете яблок.       И что теперь? Что если не получится заживить искромсанную душу? На неё повязку не наложить, не найти такого антибиотика, что уничтожит чёрную плесень сотворённого с ней зла. Отсрочка длинной в «немного», после которой Лем опять вернётся в ад…       После случая в парке Стэн решил, что пришло время для психолога. Важная дама среднего возраста, с пачкой дипломов и ещё более внушительной пачкой рекомендаций снисходительно кивнула Лемми:       — Присаживайтесь, юноша. Сейчас мы познакомимся, и вы расскажете всё, что вас беспокоит.       Она многозначительно посмотрела на Стэна, намекая, что их нужно оставить наедине. Стэн пожал плечами, но послушался и заставил себя выйти.       Не прошло и десяти минут, как дама выскочила из комнаты. Глаза её горели возмущением, грудь вздымалась, будто за ней гналась свора адских гончих:       — Прошу прощения, но здесь требуется помощь психиатра. Да. Специальное тестирование, подбор медикаментов. Думаю, придётся поместить в стационар. Не рекомендую оставаться с ним наедине.       Стэн заглянул в комнату. Обнажённый по пояс Лемми, ухмыляясь, развалился в кресле:       — Какого чёрта ты устроил? Что ей сказал? — не выдержал Стэн.       — Ничего особенного. Только, что Иисус любит её. И я тоже люблю. Больше ничего.       Их дневная жизнь превратилась в противостояние, кто кого переиграет, кто сдастся первым. Но каждый вечер Лем неизменно ложился со Стэном на одну кровать, прижимался спиной, становясь совсем другим человеком — тихим, задумчивым. Он выполнил своё обещание и никогда не приставал к Стэну в постели. Он рассказывал истории о своей жизни, о белокуром Дэвиде и молчаливом Эзре, о жестоком пророке Мо и его вредном сыне Мэттью. Стэн терял связь с реальностью в эти моменты. Лемми казался ему ожившим персонажем кошмарной книги, за которого он несёт личную ответственность.       Денег на счете было предостаточно, и это позволило Стэну на время забыть о заказах, клиентах и процессах. Он целиком погружался в новый мир, альтернативную вселенную, центром которой становился найдёныш. И однажды, ответив на телефонный звонок, Стэн с трудом понял, что хочет от него Берн, надёжный поставщик готовых к любой прихоти клиента парней.       — Что? А, нет, не нужно… Да, уверен… Да, всё в порядке, — он потёр виски, желая как можно скорее завершить неприятный разговор. От голоса в трубке голова стала тяжелой. — Эксклюзив? Любит что?!.. Д-д… Нет. Нет, не интересует.       Стэн нажал отбой. Лемми стоял рядом. Он всё слышал.

***

      Мэгги и Патрик с удовольствием приняли приглашение. Они ввалились в тишину дома Стэна — шумные, яркие, галдящие.       Всколыхнули застоявшийся воздух, принесли с собой городские сплетни и запах супермаркета, заполнили почти музейную нетронутость комнат сумками и коробками, разбросали по спинкам диванов и стульев одежду — разве может быть у пары людей столько вещей — и после бурного знакомства и обмена любезностями наконец разбрелись каждый по своим делам.       Патрик, тщательно проинструктированный Мэгги, увлёк Лемми на кухню заниматься салатами и десертом. На самом деле: «Патси, дорогой, вы ведь почти ровесники. Постарайся найти к нему подход. Расскажи, как тебе трудно приходилось и похвались своими достижениями, зайчик. Узнай, о чём он тревожится, чего хотел бы. Ты ведь справишься, умница моя?»       Патрик поначалу был настроен скептически. Что за, мать его, общество анонимных алкоголиков на минималках. Уж он-то знает породу людей, у которых не всё гладко в жизни — от подобных приёмчиков у них несварение и изжога. Но Лем смотрел на него с искренним восхищением — ваа, правда? расскажи ещё — и Патрик расслабился.       Стэн с подругой отправились на задний двор. Поджаривать на медленном огне мясо и собственные тревоги.       Мясо шкворчало и одуряюще пахло. Рассказы, мысли и советы, которыми делились друг с другом, смешивались с дымом и окутывали уютным спасительным коконом, так что к моменту возвращения они успели успокоиться и соскучиться по своим подопечным.       На кухне их встретили перевернутые стулья и разбросанные овощи. Патрик вжался спиной в стену и был близок к обмороку, что-то нечленораздельно мыча — обижать Лема ему было строжайше запрещено. Любым образом. Сам же виновник беспорядка прижимался к нему, забираясь одной рукой под футболку, другой накручивая на палец прядь светлых волос.       Вечер был испорчен. Они вымученно посидели, поковыряв приготовленное, но разговор не клеился. Патрик, отодвинувшись от Лема подальше, выразительно поглядывал на Мэгги, и вскоре они засобирались уходить.       — Я не справляюсь, Мэгг! — опустошённо простонал Стэн, провожая её до калитки. — Чёрт его знает, что с ним делать. Всё становится только хуже.       — Ну-ну! — Мэгги взъерошила ему волосы. — Совершенно неподходящее время, чтобы ныть. Мальчишки не поладили, только и всего. Лем действительно прекрасный и добрый, словно ангелочек. Похоже, что он дезориентирован и протестует. На твоём месте я бы не затягивала с визитом в реабилитационный центр. Там лошадки, ему понравится.       Вернувшись, Стэн долго сверлил взглядом спину Лемми, прибиравшегося на кухне. Тот, словно почуяв что-то, делал вид, что не замечает. Когда Стэн заговорил, его трясло от возмущения:       — Чего ты добиваешься? Чтобы я взбесился и отправил тебя, куда ты там рвёшься? Чтобы прекратил бороться?       — Так мне что? Уйти? — губы Лемми дрожали, когда он развернулся к Стэну. Тарелка выскользнула из его рук и разбилась. В посудном шкафу что-то загрохотало.       — Да нет же! — Стэн глотнул вохдуха, потёр занывшие виски и продолжил спокойнее. — Извини, что вспылил. Я никогда не бросал даже заведомо проигрышные дела. А ты стал для меня уникальным делом. Жизненно важным.       — Делом? Всего лишь делом? — горько произнёс Лем.       Дверца посудного шкафа распахнулась, на выключенной плите взбулькивал чайник, стулья танцевали по полу, словно находились в домике станционного смотрителя, мимо которого тяжело громыхал гружёный товарняк.       — Да что происходит? Землетрясение? — Стэн отвернулся к шкафчику, прикрывая его, и замер — Лем вжался сзади, обхватил руками, зашептал горячо и отчаянно: — Так займись наконец этим своим важным делом! Займись со мной сексом! Если тебе не нравится моё поведение, накажи. Но не игнорируй! Чем я хуже тех, с кем ты спал до меня?       От его слишком откровенных слов Стэна кинуло в жар. Всё же Лем услышал много того, что не предназначалось для его ушей, и сейчас беззастенчиво пользовался этим.       — Нет, — Стэн мягко, но твёрдо высвободился из захвата и отстранился. — Заняться сексом просто из-за приказа каких-то ублюдков? Поверь, после этого ты будешь чувствовать себя очень гадко. Я буду чувствовать себя гадко. Человек, с которым ты дойдёшь до секса… Это должен быть особенный человек, не первый встречный.       — Ты не первый встречный, — отвергнутый Лем обнимал себя за плечи в попытке успокоиться. — Иначе зачем держишь меня рядом, словно домашнюю зверушку? Что стоит за твоими словами? Я не понимаю, что значит — быть особенным. Нам говорили, что все люди особенные и достойны быть любимыми. Один только я, получается, не достоин. Пусть потом мне будет плохо, как ты говоришь. Но я хочу это почувствовать, хочу понять.       Он выглядел таким потерянным, что Стэну стало стыдно и больно одновременно. Стыдно за свою грубую неотёсанность, за то, что не смог найти нужных слов для утешения. Больно за то, что его бескрылый ангел страдает, а он ничего не может с этим сделать. Или может?       И Стэн шагнул к нему, бережно прикоснулся своими губами к тёплым, трепетным, раскрывшимся навстречу. Не давая себе увлечься, чмокнул в кончик носа, в лоб. Собрал влагу с ресниц, чувствуя под губами взволнованное подрагивание. Снова вернулся к тому, с чего начал — быстро, коротко, мягко. Чтобы не страсть, не похоть. Чтобы сказать без слов всё, что никак не решался.       В резко наступившей тишине Лемми зацепился за его шею, по-обезьяньи легко запрыгнул на руки, обхватив ногами бедра. Прижался, уткнулся в ключицу, длинно выдыхая, прикладываясь губами, и Стэн сам не заметил, как оказался в спальне.       Он был не в силах больше думать о том, что нельзя и как правильно, быстро и жадно прикасаясь губами к шее, дразня языком, задирая футболку, припадая к соскам.       Лемми, обычно всегда бледный, раскраснелся и еле слышно постанывал. Его пальцы впились в плечи Стэна, зрачки расширились, мутный взгляд расфокусировано блуждал в пространстве.        — Я не против. Чтобы ты… взял меня. Я бы хотел, — проговорил он наконец еле слышно.       Ничего не ответив, Стэн уложил его на кровать, подцепил резинку брюк и осторожно потащил их вниз вместе с трусами, следуя губами по коже за движением ткани.       — Ох, нет! Не нужно! Мне никогда…х-х-х, — задохнулся Лемми и попытался оттолкнуть от паха голову Стэна.       Бесполезно. Ничто на свете в этот момент не могло заставить Стэна бросить обнаруженное сокровище — напряжённый член, вид которого не оставлял сомнений в том, насколько происходящее нравится его владельцу.       Он нетерпеливо прочертил носом от основания к головке и обратно, втягивая запах, как втягивает дорожку дорвавшийся до дозы. Дотронулся языком. Задержался на самом верху, чувствуя ладонями напряжённые движения бёдер, прислушался к умоляющему поскуливанию и оторвался:       — Не бойся, я не собираюсь тебя брать.       Грудь Лемми быстро вздымалась. Широко распахнув затуманенные одуревшие глаза, он вцепился зубами в кисть и согласно кивнул.       Стэн мягко улыбнулся в ответ и покачал головой.       — Давай лучше попробуем по-другому, — его большой палец вклинился между сжатыми от напряжения челюстями, заставляя освободить руку. — Вот, можешь грызть это.       Лемми растерянно приоткрыл рот. Несмело прикоснулся языком к подушечке пальца, затем обхватил его губами и, присосавшись, втянул до основания.       — О-у, чёрт, — беззвучно выдохнул Стэн, дёрнувшись так, будто во рту у Лема сейчас находилась совсем другая часть его тела.       Развернулся, с блаженным стоном насадился ртом сразу глубоко, до самой гортани. Задвигал головой размашисто, жадно, с трудом контролируя глубину, будто на самом деле стремился поглотить доставшееся ему лакомство.       Стоны Лемми перешли в судорожные всхлипывания. Услышав их, Стэн до боли сжал свой член, судорожно толкаясь в кулак, в представлении своём втрахивая в кровать тощую задницу нежного ангела, вжимая его лицо в подушку, кусая загривок, и кончил раньше, чем его горло наполнилось тёплой влагой.       Кончил ярко, с болезненной, пульсирующей вспышкой в голове, но никак не мог успокоиться, продолжая вылизывать и целовать, пока Лемми не попросил страдальческим полушёпотом:       — Хватит. Пожалуйста.       Но и тогда не захотел расставаться. Прислонился щекой к обмякшему, тёплому. Потёрся, обнимая за бёдра, пробормотал:       — Прости. Я не должен был. Такой дурак! Идиот!       Лем с трудом поднял ослабевшую руку, нашарил голову Стэна и принялся гладить, приговаривая:       — Всё в порядке. Мне было хорошо. Очень. Так не бывает, как мне было. Правда.       — Не уходи, — Стэн испугался, что действительно всё испортил. Что Лему больше незачем оставаться с ним, таким же, как все остальные, кто использовал его. — Пожалуйста, останься со мной. Насовсем. Я всё исправлю.       — Зачем насовсем? Зачем я тебе?       — Не знаю, — честно ответил Стэн, обводя пальцами место, где на светлой коже бедра алела зарастающая новой плотью рана. — Впервые в жизни мне захотелось забрать себе. Оставить. Присвоить. Может, это и есть любовь?       — Если бы я получал по доллару каждый раз, когда слышал «люблю», сейчас был бы миллионером. Но, знаешь, даже мышь-полёвка богаче меня. У неё хотя бы есть нора. Кладовочка с зерном. Мышата под боком. Сейчас я думаю, что я не верю… в любовь.       — Я не знаю, как это назвать. Но мне нравится наблюдать, за тобой, пока ты спишь. Как из-под пледа торчат твои пятки. Мне так забавно, что тебе плевать на мой статус. На то, во что я одет. Черт, да тебе кажется даже плевать, как я выгляжу. Если вдруг завтра у меня отрастут рога, ты скажешь что-то вроде «О, прикольно. Будет круто, если завязать бантик». Как назвать желание, чтобы ты был рядом? Жил в моей норе, пользовался кладовочкой. Не уверен насчёт мышат, но, если настаиваешь, можем приобрести в зоомагазине… Такую причину ты примешь?       Стэн не соврал ни в едином слове, которое произнёс вслух. Его ложь была другой, но грызла изнутри почище своры бешеных собак. Она таилась в том, за что он был готов сам себе выбить зубы, крылась в постыдных мыслях, как он на самом деле хотел бы поступить с хрупким телом. Как жаждали его глаза увидеть красные полосы на белой коже, слышать стоны гораздо громче тех, которые издавал Лем. Связать, увидеть слезы, услышать мольбы. Почувствовать себя полным хозяином, знать, что Лем признаёт себя его собственностью, что никуда не денется. Как же этого безумно хотелось и как же он ненавидел себя за это. Допускать подобные мысли о том, кто уже испытал насилие — само по себе преступление.       — Нет, бантик тебе не пойдёт! — Лем оттянул прядь его волос, скрутил жгутом, имитируя рог. — Обещай, что не обманываешь меня. И если присвоишь, то не отпускай! Слышишь? Никогда не отпускай, что бы ни случилось. Даже, если буду умолять. Найди способ удержать. Ты сможешь.       — Не говори так. Ты свободный человек, и мой дом — не тюрьма.       — Опять свобода! Да не хочу я её! Ты был прав: я устал от глупой свободы. Свободы от тепла. Свободы от хотя бы маленькой капли нежности и заботы. Не надо её мне. Я хочу каждую секунду чувствовать, что необходим. Хочу, чтобы ни шагу не мог ступить без тебя. Только тогда я буду уверен, что нужен. Именно я, именно тебе. Хочу, чтобы касался меня, говорил обо мне. Не хочу слышать только одно: «люблю».       Кожа Лема оставалась прохладной, словно у мистического существа, не принадлежавшего этой реальности. Как оно оказалось здесь? Почему решило остаться? Стэн снова прижал пылающее лицо к его бедру, терзаясь только что услышанным.       Лем хочет быть с ним. Так почему на восторженную радость наползает тень обречённости? Не вышло ли так, что он окончательно доломал хрупкую конструкцию, что зовётся человеческим разумом?