Нечистый

      Стэнли Шепард

             С чего бы начать? Пожалуй, придётся издалека, иначе вы можете подумать обо мне лучше, чем я есть на самом деле.       Нет, это не оговорка. Да, я нахожусь в здравом уме, твёрдой памяти и ясно понимаю, что не являюсь специалистом, в компетенцию которого входит оказание квалифицированной помощи жертвам деструктивных культов.       Я осознаю, что совершал сомнительные поступки по отношению к человеку, который длительное время подвергался насилию.       У меня нет ложного желания оправдаться, и, если бы вдруг вышло вернуть во времени всё произошедшее с того дня, когда я встретил Лемми, не изменил бы ничего.       Пожалуй, это всё, что вам нужно знать перед тем, как выслушать мой рассказ.              Мне было около семи, когда я подобрал его. Он лежал в узком замусоренном промежутке между забором начальной школы и стеной старой котельной. Выщербленной стеной из красного кирпича, мочиться на которую заглядывали застигнутые нуждой случайные прохожие. Крайне неудачное это было соседство, будто по чьему-то злому умыслу.       Он был потрёпаный и грязный. Неопределенного цвета шерсть свалялась, но яркие глаза следили за мной с надеждой.       Взял в руки, осмотрел поближе и не захотел отпускать. Мне захотелось забрать его себе, чтобы чувствовать на руках его приятную тяжесть. Пусть и дальше смотрит на меня, пусть будет рядом.       Родители не разрешали заводить животных. Откажут и в этом случае — я был уверен, но, когда положил его обратно на землю, мне стало тоскливо и одиноко. Будто бы я в один момент лишился чего-то важного, и мне не понравилось это чувство.       — Мам, разреши мне взять котёнка, пожалуйста, — со всех ног примчавшись домой, я приложил все имевшиеся тогда в моём арсенале способности, чтобы вызвать её расположение. Смотрел большими глазами снизу вверх и говорил высоким голоском, какой подслушал у знакомых девчонок. — Ну, пожалуйста, я буду тебя слушаться всегда-всегда, только разреши.       — Не пытайся меня разжалобить, Стэнли! — мать разгадала мою уловку и сердилась. Она не любила непослушания. Не терпела, когда ею пытались манипулировать. — Нет никаких причин возвращаться к тому, что мы не раз обсуждали. Ты не сможешь нести ответственность за живое существо. Ты не умеешь заботиться о нём. Ты не будешь кормить его, ухаживать за ним. Оно умрёт.       — Но мам! — меня осенила гениальность моего выбора. — Он не может умереть! Ведь он — игрушка.       Игрушку мне тоже не разрешили бы подобрать на улице. Зараза, инфекция, представь только, кто мог трогать её своими грязными руками. Мы что, плохо заботимся о тебе, Стэнли? Тебе не хватает того, чем заставлены полки?       Да, мне не хватало. Во всём нашем огромном доме не было никого, кому я был нужен.       Мне удалось её удивить. Всего на мгновение она потеряла контроль и растерянно моргнула.       — Да! Спасибо! — не давая ей опомниться, как бешеный заорал я и побежал к котельной, больше всего на свете боясь, что моего чудесного котёнка забрал кто-то другой.       Разумеется, он был там. Лежал себе в куче мусора, не нужный никому, кроме одинокого мальчишки, разглядевшего в нём какую-то выдуманную ценность.       За игрой других детей я мог наблюдать только из окна с молчаливой завистью — родители были против того, чтобы их драгоценный сын сбивал коленки и учился плохому, общаясь неизвестно с кем. Всегда находились занятия поважнее. Будущий юрист должен усердно учиться, не тратя времени на всякую чепуху. Когда пошёл в школу, ничего не изменилось. Дети чувствовали во мне чужака и сторонились. Я не умел играть, не разделял их увлечений, разговаривал слишком по-взрослому.       Так я придумал себе самого лучшего, самого любимого друга детства. Сам отмыл его в ванной с порошком и Клороксом. Он оказался светлым и очень приятным на ощупь. Одна нога еле держалась, и я, как смог, пришил её. Засунул внутрь набивку, торчащую в местах, где плюш был порван, и заштопал неровными стежками. От того, что на белой шёрстке были видны тёмные нитки, он не стал для меня хуже. Напротив, я был счастлив, что смог помочь ему стать чистым и целым.       Я не хотел расставаться с ним ни на минуту. Клал его с собой в кровать и засыпал с ним в обнимку. Шептал в его мохнатые уши свои детские беды, и он никогда не отказывался выслушать меня. Когда я писал в своей школьной тетради, он сидел рядом и внимательно следил за мной своими глазами-пуговками разного цвета.       Он никогда не бросал меня и всегда был рядом. Я так привык к его присутствию, что тащил с собой на семейные обеды и ужины, но мать пригрозила вышвырнуть его обратно на мусорку, где ему самое место.       Тогда я понял, что он нужен только мне. И мне понравилось это ощущение. Это делало меня таким же уникальным для него, каким он был для меня. Я таскал ему в карманах бутерброды с арахисовым маслом, чтобы мы вместе уплетали их под одеялом.       Так любил его, всё готов был отдать, лишь бы нас не разлучали. Если это была не любовь, то я не знаю, что такое любовь.       Отцу тоже не нравился мой котёнок. Я слышал, как он выговаривал матери:       — Это не нормально! Парень не должен спать с девчачьей игрушкой. Ты бы отвела его к мозгоправу, что ли.       Однажды котёнок исчез. Мать сказала, что постирала его и вынесла на улицу сушиться.       — Какая-то большая собака схватила его и убежала! Представляешь, Стэнли? Я и глазом не успела моргнуть. Может, и к лучшему, правда? Зато мама с папой купят новую развивающую игру, чтобы наш талантливый мальчик мог с пользой проводить своё время.       — Нет! Это нехорошо! Мне не нужна никакая игра, мне нужен только он! — заорал я, чувствуя, что не могу сдержать слёз. Хотя за слёзы меня тоже отчитывали. Мужчины не плачут.       В этот момент мне было на всё плевать. Я убежал и до позднего вечера обшаривал окрестные дворы и мусорки. Его нигде не было. Я догадывался, что никакой собаки не было тоже, но всё равно продолжал искать.       Тогда я понял ещё одну очень важную вещь — люди всегда попытаются отобрать то, что тебе дорого, даже если им самим это совершенно не нужно. Даже если эти люди — твои родители.       И я отказался учиться. Демонстративно делал ошибки в заданиях и плохо вёл себя в школе.       После второго вызова к директору мать с отцом долго шушукались на кухне, и на следующий день я обнаружил у себя в комнате огромного белого кота. Плюшевого, разумеется. С ярко-голубыми глазами, роскошным хвостом и забавным розовым языком.       Я взял ножницы и не успокоился, пока шкура животного не была полностью испорчена. Не хотел его. Это был не мой котёнок.       Родители никогда не били меня. Не лишали просмотра телевизора, похода в кино. Не помню, чтобы они вообще меня как-то наказывали.       Моя мать — вот кто гуру эмпатии. Она научила меня быть внимательным к чужому настроению, читать его по еле видимому движению бровей, дрогнувшему подбородку. Неверный шаг — и взрыв, и ты, ребёнок, весь истыкан осколками её негодования. В тот раз я забыл об осторожности. Наступил на противопехотную, и она взорвалась так, что я был готов на что угодно, лишь бы прекратить эту бессмысленную пытку.       Взял красную нитку, зашил все порезы и посадил его на самое видное место. Сколько бы я ни смотрел, как ни старался — подаренная игрушка ничем не напоминала моего котёнка.        Я пошёл в школу и снова стал лучшим в классе по успеваемости. Родители успокоились. Они не знали, что я никогда не брал нового котёнка в свою кровать, не доверил ему ни одной своей тайны и прикосновение к его шерсти не доставляло мне удовольствия.       Повзрослев, я понял ещё несколько простых вещей. Не обязательно любить то, что тебе навязывают, можно просто поставить на видное место для отвода глаз, и жить спокойно. Это касается всего — учёбы, отношений, работы, людей. В привязанности нет никакого смысла, она приносит лишь боль.        Поэтому — каждый раз новый живой котёнок, каждый раз глаза другого цвета. Аккуратные следы на белой коже. Главное — не переступить черту. Выплеск собственной боли не должен быть больше, чем хотят принять.       Попробовав раз, не смог остановиться. Мне казалось это правильным, единственно возможным. Платить тем, кто с удовольствием принимает мою тёмную натуру, нуждается в ней, чтобы залатать собственные дыры в душе. Главное — не задумываться о причинах, по которым они стали такими. Почему текут от грубости, ударов, унижений и жёсткого секса. Одна встреча, подстёгивающая чувства до предела. И снова новый виток порочной спирали. Не слезть, не освободиться…       Наверное, подаренная родителями игрушка до сих пор так и сидит на полке, неподвижно уставившись в пространство своими бездушными голубыми глазами. И громко хохочет, когда этого никто не слышит.       «Детская прихоть избалованного мальчишки, не знающего, что такое настоящие проблемы. Посмотрим, как бы ты жил с отцом-тираном или матерью-алкоголичкой», — скажете вы и, возможно, будете правы.       Но каждый раз, когда мне не удаётся в суде оправдать невиновного, я вновь возвращаюсь в свою безнадёжную детскую беспомощность.       Думал ли я, что вид Лемми всколыхнул во мне наивное желание обрести близкого друга?       Не знаю. Разве у меня нет права попытаться искупить ошибку, загладить свою вину за то, что не уберёг, не защитил? Возможно, не смог отвернуться, когда мой котёнок явился мне в человеческом облике.       Как я понял, что это он? С ним по-прежнему невероятно хорошо спать в одной кровати. Только с ним всегда приятно находиться рядом. Только его взгляд не раздражает. Он словно необходимая часть моего жизненного процесса. Возможно, когда-нибудь смогу вновь делиться с ним своими тайнами, но не сейчас. В его отсутствие я был очень плохим мальчиком.       Я решил, что теперь глаз с него не спущу. И никто больше его у меня не отнимет.       Заметил ли я, что Лемми склонен замещать душевную боль физической? Разумеется. Мышь для кошки всегда пахнет мышью. Провокации, сознательное выбешивание — иногда он словно нарывается. Думаю, он тоже безошибочно определил во мне хищника.       Боюсь ли я, что когда-нибудь сорвусь на него или захочу вернуться к своим прежним встречам? Честно, не хочу произносить громких речей, но Лем влияет на меня больше, чем я на него. Словно я нашёл недостающую, потерянную часть, стал целым. Кажется, могу теперь абсолютно всё, и это не хочется разменивать ни на что другое.       Теперь о самом сложном. Зависимость. Предполагал ли я, что он привяжется ко мне так сильно, что решится оставить прежнюю жизнь?       Вынужден признаться, что всеми силами стремился к этому. Прежде, чем направить в мою сторону обвиняющий палец, прошу ответить на один вопрос: осудите ли вы мать за то, что делает зависимым от себя маленького ребёнка? Могу поклясться на Библии — Лем в плане самостоятельности был самым настоящим младенцем, когда попал ко мне. И последнее: тот из вас, кто скажет, что не хочет быть для дорогого человека центром вселенной, просто никогда не любил.       

      ***

      — Зря стараешься, я не верю в Бога, — прерываю очередную попытку Лема завести разговор о высоком.       В Техасе в это время года днём вовсю жарит солнце, пришлось надеть тёмные очки, чтобы удобнее было вести машину. Если не думать о конечной цели нашего путешествия, легко вообразить нас парочкой, отправившейся на романтическую прогулку к морю.       Рискую угробить нас обоих, залюбовавшись на своего спутника. Он улыбается. Высунув руку в окно, позволяет ветру бесцеремонно лохматить волосы. Фантазия тут же припускается галопом, высушивает губы навязчивыми мыслями, непрошенной одержимостью.       — Конечно, веришь, — произносит Лем, мечтательно высматривая что-то в клочковатых облаках на небе. — Ты бесконечно добр ко мне. Заботишься, терпишь мои психи, ни разу не обидел ни словом. Я счастлив быть рядом. Это всё и есть Бог.       Чуть не давлюсь от столь вольного трактования, но не спешу разубеждать. Знал бы он, о чём секунду назад думал этот бесконечно добрый человек. Как он хотел свернуть с дороги, остановиться под сомнительным прикрытием зарослей юкки, и, отняв у ветра привилегию трогать тёмные пряди, самому запустить в них руку. Как желал целовать улыбчивые губы, не позволяя вывернуться. Представлял, как уложит на заднее сиденье, прижав над головой тонкие запястья. Задерёт вверх футболку.       Возвращаюсь в реальность с трудом, со скрипом, через сопротивление. С Лемми нельзя так вольно, он до сих не осознает произошедшего с ним. Считает принуждение нормой. Живёт под девизом: «Возлюби насилующего тебя». Трахать его будет так же аморально, как человека без сознания. Не представляю, как это исправить. Все мои познания использованы, все знакомые задействованы. Ничего не меняется.       Лем по-прежнему слепо верит всему, что впихивали в его бедную голову. Во всех своих злоключениях винит только себя. Не может, а главное, не хочет думать о своём будущем: начать общаться с людьми, завести друзей, получить профессию. Стоит завести об этом речь, замыкается, молчит по полдня.       То, что удалось узнать о Семье, заставляет поверить в Дьявола даже такого закоренелого атеиста, как я. Наркотики, проституция, порнография. Связи в полиции. Похоже кто-то из сенаторов их тоже прикрывает.       К ним невозможно подступиться, раздавят и не заметят, как клопа. Да и почему я должен? Разве кто-то просил меня вмешиваться, назначал спасителем от зла? Неужели не достаточно того, что я занялся одной исковерканной душой?       — Всё в порядке? — в голосе Лема слышится тревога.       То, как он чувствует мои мысли, пугает. Этому наверняка есть логичное объяснение: изменение дыхания, сжатые губы, нахмуренные брови. Да, он прав, я не в порядке. Я злюсь так, что зубы скрипят. На Семью, чёрт бы её побрал. На дорогу, что ведёт не на морской курорт, как хотелось бы, а к уединённому ранчо, где, по уверениям Мэгги, Лемми могут помочь собрать себя по кусочкам. Не верю, что получится, и этим закручиваю пружину злости до предела. Но больше всего бесит собственное бессилие.       — Всё хорошо, — бросаю быстрый взгляд на его оголившееся плечо.       У парня полная сумка новых шмоток, а он напялил на себя мою старую футболку, которая ему непристойно велика. Я не смог возразить, видя его довольное и гордое лицо.       Если подумать, ни у него, ни у меня никогда не было отношений.       Он словно смакует каждое повседневное действие. Совместный завтрак. Совместная поездка. Его делают счастливым совсем простые вещи. Например, моя реакция на сползший с плеча ворот.       Поправляю его, иначе мы оба испытываем судьбу. Невозможно уделять пристальное внимание дороге, когда рядом открывается вид на сексуальные ключицы. Он быстро прикладывается губами к моим пальцам и кладёт поверх руку. А мне остается некоторое время глубоко дышать, преувеличенно внимательно всматриваясь в указатели.       Если британские учёные вздумают узнать, сколько раз в день человек думает о сексе, им определённо не стоит брать меня в качестве испытуемого. Не уверен, что способен думать о чём-то другом в присутствии Лема. Проклятый окситоцин сведёт меня с ума.       Почти приехали.       Если подумать, то, что происходит между нами, у обоих можно назвать первыми отношениями. Странными, не совсем здоровыми, но я не променял бы их ни на какие другие.       Резная вывеска с пафосным названием «Ковчег» сообщает, что мы на месте. Мэгги узнала об этом ранчо в одной из своих командировок. От начальника местного почтового отделения поступило заявление, что на ранчо обосновались подозрительные личности, практикующие оргии и человеческие жертвоприношения.       Фамилия заявителя уже успела изрядно примелькаться — ни одна из его многочисленных кляуз не имела под собой основания. Но сигнал есть сигнал, и Мэгги, как профи по религиозным делам, направили проверить предполагаемое гнездо порока.       Впоследствии она рассказывала, смеясь, что из сексуально озабоченных на ранчо были только она сама и огромный петух, без устали трепавший куриц. Хозяева оказались бывшими священниками, милыми интересными людьми, основавшими Ковчег как пристанище для попавших в беду, особое внимание уделяя жертвам насилия в культах.        Они ничего не проповедовали, ни к чему не призывали. Давали кров и общение тем, кто в этом нуждался. Помогали с адаптацией и поиском работы. Ничего интересного для федералов, но Мэгги была впечатлена поездкой. Мне кажется, немалую долю в этих впечатлениях сыграл некий Джексон, помощник местного шерифа, служивший проводником и оставшийся равнодушным к её заигрываниям. Ума не дам, отчего её так тянет соблазнить гея, но у каждого свои фетиши.       Прелестное место для романтической поездки, нечего сказать. Однако, каждому своё, у нас вышло вот так.       Что ранчо, я отвёз бы Лема хоть на самый край света, лишь бы не сидеть на месте, молча наблюдая, как он пытается превратиться в заросшее мхом дерево. Мы бы ехали по бесконечному пустынному шоссе всё дальше и дальше, ночуя в обнимку на скрипучих кроватях придорожных отелей. Восхищались марсианскими видами каньонов Аризоны и радужным гейзером Невады. Спустились в ледяную синеву пещер Мендельхолла и подъехали на катере к самой Ниагаре. Под грохот водопада я бы наконец во всё горло проорал, как хочу его. Он бы ничего не услышал. Я бы видел, как шевелятся его губы, и не разобрал ни звука. Потому что слова между нами — лишнее, бессмысленная шелуха, придуманная теми, кто желает запудрить мозги ближнему.       Юный сектант действует на меня удивительным образом — в его присутствии я мягок и воздушен как маршмеллоу. Он не заслуживает иного. Не хочу, чтобы он когда-нибудь увидел жёсткого похотливого ублюдка, которым я на самом деле являюсь.       Припарковав машину, вспоминаю о неудачном визите в группу поддержки, и моя недоверчивость рвётся наружу. Цепляю на себя максимально надменную, презрительную рожу, беру Лема за руку и готовлюсь морально уничтожить любого, кто косо посмотрит в его сторону.       На моё удивление, поупражняться в роли цепного пса мне не доводится. Встречают нас, как дорогих гостей. Приветливый парень, назвавшийся Дюком, без лишних расспросов провожает в отведённую нам двоим чистую комнату в новом деревянном доме. Даёт время привести себя в порядок и отводит в столовую. В меню хэш с индейкой, щедро посыпанный домашним сыром и салат Тако, а на десерт — такой роскошный вишнёвый коблер, что ради него одного стоило проделать весь этот изнурительный путь.       «Разве могло быть по-другому, учитывая сумму «пожертвования», которая переведена на счёт Ковчега?», — хорошо, что не произнёс это вслух. Жаль было бы побеспокоить Лема, с наслаждением уплетавшего пирог.        Его кроссовок под столом касается моего ботинка. Без всяких намёков. Так он выражает своё желание быть рядом, не разрывать связь. Я еле заметно двигаю ногой. Он поднимает глаза и улыбается. Нос перепачкан вишней. Трогательно до остановки сердца. Знать бы, есть ли такое место, где он всегда будет беззаботно-радостным, уехал бы с ним туда, не задумываясь.       Хозяева ранчо приглашают нас сразу после обеда. Несмотря на то, что они давно сложили сан, упоминая их имена, местные не забывают прибавлять почтительное «отец». Похоже, они пользуются здесь уважением и любовью вне зависимости от своих регалий.       Отец Джереми, высокий, крепкий, начинающий благородно седеть, спрашивает разрешения побеседовать с Лемом наедине. Он соглашается без колебаний, и я не возражаю. Тем более, что меня приглашает на прогулку по окрестностям второй бывший отец.       Габриэль, мужчина примерно моего возраста, ангельской внешности и характера. Может и старше, кто их, утончённых и бледных, разберёт. Они и в зрелых годах потрясающе красивы в своей благости, подсвеченной изнутри негасимым светом. Эту породу выводят где-то в недрах семинарий, выращивают в освящённых питомниках?       Мой скептический настрой растворяется с первой фразой, произнесённой ласковым спокойным голосом. Может, Лем сделал меня таким чувствительным к людям не от мира сего.       — Не бойтесь. Вашему спутнику ничего не угрожает. Трудно найти человека более тактичного, более чуткого к душевным терзаниям людей, чем Джереми.       — Вы оба производите благоприятное впечатление, — вежливо склоняю голову. — Отец Габриэль, могу спросить, почему вы отказались от сана?       — Наши с Джереми отношения не позволяют находиться под покровительством католической церкви.       Я проникаюсь его откровенностью. Невозможно остаться безучастным, когда тебе протягивают сердце на открытой ладони.       — Вот даже как? Прошу прощения, но разве ваш случай единичен? Насколько мне известно, не вы одни совершили грех мужеложества в лоне церкви. И все прекрасно живут в спокойствии и достатке, не делая это достоянием общественности.       — Разве можно требовать от людей соблюдения правил, которые сам нарушил? — произносит Габриель. — Думаю, Он провёл нас по этому болезненному пути, чтобы наши сердца смягчились. Чтобы мы поняли, насколько нестерпимым может быть страдание, причиняемое как самими запретами, так и их нарушением.       — За любой тучей прячется солнце. Зато ваш опыт даёт неоспоримое преимущество. Должны же у геев быть свои священники, — попытался я пошутить, но Габриэль не улыбнулся.        — Иногда совсем наоборот. Помните парня, что встретил вас сегодня? Дюк сбежал из католического приюта в шестнадцать. Бродяжничал, пока его не обнаружил и не привёз к нам помощник шерифа. В первую свою ночь здесь Дюк попытался убить Джереми. Ножом, который стащил на кухне. Оказалось, Джереми похож на священника, который регулярно насиловал Дюка в приюте. Прошло немало времени, прежде чем он перестал выбегать из столовой, когда там появлялся Джереми.       Я застыл на месте, поражённый услышанным. История Дюка была словно списана со злоключений Лема. Он тоже боялся меня? Думал, что я могу принудить его? Поэтому решил первым предложить себя? Только что съеденный превосходный обед запросился наружу.       — По вашему опыту, сколько дней может понадобиться на это? — в этот момент меня волновало только это. Волшебная возможность стереть его память, начать всё заново. — Когда Лем сможет забыть то, что с ним произошло?       Габриэль остановился, с недоумением развернувшись ко мне:       — Дней?       — Хорошо. Сколько недель?       Он смотрел с молчаливым участием:       — Стэнли…       — Месяцев? Я готов ждать. Это тяжело, но я научусь. Скажите мне, что нужно делать.       — Лет, Стэнли. На это может понадобится много лет терпения, внимания, любви. К этому вы готовы? Предположим, через пять лет он соберётся поехать в тибетский монастырь просто потому, что ностальгия по ощущениям станет невыносимой. Вы готовы, что он может бросить вас, если не разделите его стремления?       Я задумываюсь, но не о вопросе Габриэля. Вспоминаю ночь, когда Лем впервые пришёл ко мне в кровать, рыдая так безутешно, и решаю, что беспокоиться надо не о том, что не справлюсь в будущем. Нужно думать, как провести без его слёз следующий день. А потом ещё один. О том, что будет через пять лет, подумаю, когда они пройдут. В конце концов, отведённое нам время — понятие переменчивое. Как я успел заметить.       — Но у вас получилось, — произношу я с надеждой. — Дюк не выглядит жертвой, скорее, любимым сыном. Он приветливый, общительный, уравновешенный, в прекрасной физической форме.       — Да-да, — рассеянно кивает Габриель, — и откладывает деньги на свадьбу с фермерской дочкой. Но до сих пор ничто на свете не заставит его остаться с Джереми наедине.       Он делает приглашающий жест ладонью, предлагая продолжить прогулку.       Густой, насыщенный запахами земли и зелени воздух, расслабляет нервы не хуже алкоголя. Несколько коней пасутся неподалёку, пофыркивают и трясут ушами, щипля бархатными губами свежую траву.       Наш путь лежит мимо невысокого деревянного строения, на коньке которого сидит обнаженный до пояса парень. Завидев нас, он машет рукой и, красуясь, вертит в руке довольно увесистый молоток. От каждого движения мышцы перекатываются под его гладкой, блестящей от пота кожей. Снизу ему что-то кричал другой, показывая на лестницу и на заставленный снедью столик, за которым уже вовсю стучат ложками.       Я ошибался: название ранчо не было пафосным. Это действительно был Ковчег — пристанище потерянных и одиноких душ, стремящихся стать хотя бы немного более целыми.       — Мне кажется, Лемюэлю очень повезло, — Габриель, внимательно наблюдавший за мной, прервает любование пасторальными картинами.       — В самом деле? — изумляюсь я. — Это какая-то шутка?       — Видите ли, проблемой реабилитации постадавших от деятельности сект специально и централизовано не занимается никто. Мы с Джереми действуем по наитию, бредём в тумане, как слепой с глухим. Это всё равно лучше, чем не делать ничего. Так вот, мы успели понять — если не считать психиатрическую помощь, которая зачастую также бывает необходима, для таких людей нет иного лекарства, чем находиться рядом с близким человеком. Им нужна особая среда для адаптации в обществе, к которому они не приспособлены, как тепличные растения к жизни под палящим солнцем и ветром. Можете не согласиться, но я уверен, что большинство рядовых выходцев сект морально чище тех, кто рвётся их «спасать». И уж точно они более хрупкие. Доверие, терпение, поддержка, понимание — вот что должен обеспечить тот, кто возьмёт на себя подобную ответственность. Как думаете, у Лемюэля есть такой человек?       — Есть! — произношу, не задумываясь. Немного разочаровало, что я не услышал ничего принципиально нового, не получил коробочку с волшебными пилюлями — всё же глубоко в душе теплилась надежда на существование некоего тайного знания по обращению с сектантами. Немного страшило, что, оказывается, основную работу я должен проделать не с моим подопечным, а с собой. Это мне надо следить за чистотой помыслов и духовным ростом, чтобы вскарабкаться на тот уровень, на котором находится Лем. — Человек есть, но боюсь, что он может наделать ошибок. Раньше Лем полностью зависел от своих гуру. Теперь зависим от меня. Так в чём разница?       — Не стоит этого бояться, — мне показалось, что во взгляде Габриэля промелькнуло уважение, — если вы будете использовать свой авторитет с другой целью. Не для использования сломленного человека, как они, а для возрождения его желаний. Требовать от него немедленных самостоятельных решений — всё равно, что заставлять плыть связанного человека. Возможно, вам будет неприятно это осознавать, но в текущий момент вы с ним словно связаны пуповиной. В духовном смысле, разумеется. По-другому он пока не умеет — его воспитывали для подобных взаимодействий. Но аккуратно, без наскоков, вы сможете пробудить в нём собственную волю.       От слов Габриэля словно вырастают крылья. Начинаю понимать, что люди находят в исповедях. По сути, мы позволяем простить самих себя за ошибки и начинаем видеть то хорошее, что, безусловно, есть в нас, и о чём мы забыли. Искреннее желаю расцеловать руки Габриэля за его дар. Но это было бы странно и нелепо, так что ограничиваюсь благодарностью и спешу увидеть Лема, поделиться с ним полученным светом. Обнять, расспросить, как прошла его беседа, что наобещал ему отец Джереми. Уверить, что мы справимся.       Насмотревшись на привлекательные фигуры обитателей ранчо, я завидую жизни на свежем воздухе и здоровому физическому труду. К домику, в котором нас поселили, нёсусь скачками, как олень по весне, в мечтах о прекрасных каникулах, которые мы проведём в этом райском месте. Освою профессию плотника и заберусь с обнаженным торсом прибивать доски на крыше. А Лем, загоревший и румяный, с расцелованным солнцем веснушчатым лицом и непременно в ярком цветочном венке, принесёт мне кувшин молока и свежевыпеченный хлеб на обед.       Идиот, да?       Вам смешно, а мне вот совсем не было, когда моё бледное тощее чудо нервно заявило мне, расковыривая заусенцы:       — Уедем. Пожалуйста.       — Что такое? Тебя испугал тот чёрный козлище, что пасётся рядом с домом? Я сам чуть не обделался, когда он заорал прямо над ухом, — пробую обнять, но он уворачивается. — Серьёзно, что не так?       — Просто уедем. Здесь нельзя оставаться, — Лем не реагирует на шутки, продолжая уничтожать свои многострадальные пальцы. Приходится взять их в плен, переплести со своими.       — Поговори со мной, я пойму.       — Тот парень, Дюк. Он странно смотрит на меня.       — Не выдумывай, — выдыхаю с облегчением. Маленький манипулятор. Увидел во мне собственника, и решил сыграть на этом. — Правду и ничего, кроме правды. Джереми обидел тебя?       — Нет-нет, он был очень добр. Расспрашивал о нас с тобой, о моей жизни, занятиях. Сам не заметил, как начал упоминать Семью и... Стэн, я облажался. Джереми хочет, чтобы я рассказал свою историю помощнику шерифа. Он приедет уже завтра.       — Что в этом плохого? Никто тебя ни в чём не обвинит. Помни, ты будешь разговаривать с ним в присутствии личного адвоката, — поправляю воображаемый галстук, зазывно поигрываю бровями, но мой флирт не производит никакого эффекта. Теряю хватку.       — Нет. Никаких разговоров, — заявляет Лем непривычно твёрдо и несколько зло. Ого, каким грозным бывает мой котёнок. Чистый лигр, ягупард по меньшей мере. — Джереми говорит, что Джон меня использовал. Что пророк Мо должен сидеть в тюрьме.       Надежды на райское времяпровождение испаряются без следа.       — Может быть, в чём-то отец Джереми прав? — чувствую себя сапёром с отказавшим миноискателем. Каждый следующий шаг — и то, что спит внутри Лема, может сдетонировать. Джереми действовал слишком резко, но он сделал необходимый шаг, на который мне не хватало силы воли. Пока я в приятной компании наслаждаюсь пирогами и пением петухов, кто-то насилует таких, как Лем.       — Нет! Джон не такой! — Лема потряхивает, и это нехороший, не нормальный приступ, словно у него ломка: пот на висках, остекленевшие глаза, тремор. Те, кто доводит людей до такого, не должны разгуливать на свободе. — Обещаю, я буду слушаться. Всё, что захочешь, только уедем прямо сейчас.       — Ладно-ладно, — ненавижу, что излишне мягок с ним. В таких вещах нужно быть настойчивым, до грубости, если придётся. Но как разглядеть ту грань, за которой жёсткость может уничтожить хрупкое доверие, которое установилось между нами. Презираю себя за то, что состояние Лема мне дороже всего остального. Недолго презираю. — Отправимся сразу, как переночуем.       Укладываю его голову себе на плечо, глажу по лопаткам, сначала поверх рубашки, потом пробираюсь пальцами под неё. Действует. Замолкает, замирает. Напряжение постепенно оставляет его, уступая… о нет, только не снова.       Слёзы.       Как? Это? Вынести?       — Спасибо. Не хочу, чтобы Семье причинили вред, — тихо всхлипывает он. — Я люблю. Люблю… Джона.       Ну вот. Приехали. Любит он.       Кому-то он может сказать это слово.       Святые отцы не пытаются удержать нас, но Джереми суёт мне в карман клочок бумаги с номером помощника шерифа. В зеркало заднего вида я вижу, как Джереми обнимает за плечи расстроенного Габриэля.       

      ***

      — Прости, что тебе пришлось проделать такой длинный и тяжёлый путь впустую, — виновато произносит Лем, едва переступив порог дома.       По дороге назад мы перебросились лишь необходимыми фразами. Никакой нежности, улыбок, прикосновений. Всё исчезло, словно незримая тень Семьи встала между нами плотной стеной серого тумана, через который не разглядеть выражения лица.        — Я ценю твои старания и не хочу выглядеть неблагодарным, но не мог поступить по-другому, — он заметно терзается произошедшим, но я не спешу приходить ему на помощь.       — Мы не будем ничего обсуждать, сначала душ и отдых. Иди первым, — отвечаю довольно холодно, но не потому, что зол на него.        Было время всё обдумать, успокоиться. И, кажется, я знаю, что нужно нам обоим прямо сейчас. Мы слишком измучены противоречиями. До предела взвинченным нервам нужна передышка. Кто-то должен взять на себя смелость дёрнуть стоп-кран.       В ванной после Лема — отпечатки босых ног на кафеле и «прости» на запотевшем зеркале. Рисую вокруг него глупое сердечко, вдыхая едва уловимый сквозь аромат шампуня запах его присутствия. И не могу удержаться — выхватываю из корзины с грязным бельём его дорожную одежду. Прижимаю к лицу.       Какой, однако, робкий извращенец. Кто знает, трахнул бы его сразу, пометил бы собой, может, всем было бы проще. Не услышал бы мучительное «люблю» в адрес другого человека.       Вымывшись, выхожу, как в своих ковбойских мечтах, голым по пояс, со стекающими по груди каплями.       Лем притаился в засаде у двери. Напрыгивает с объятьями, с жарким шёпотом:       — Я соскучился.       Прижимается губами к губам. Каким образом он каждый раз влезает мне в голову, оказывается настолько чутким даже не к желаниям, к мыслям?       Но Стэнли Шепард ни для кого ещё не был открытой книгой. Боюсь, даже ты, Лемми, не подозреваешь, что я приготовил для тебя.       — Если это твой способ извиниться, то не нужно. Я не сержусь, — пытаюсь сохранить остатки самообладания. Это сложно, когда по тебе ёрзает истосковавшийся по вниманию парень, которого ты…       Пальцы сами нащупывают его позвоночник, рёбра, ползут вниз.       На самом деле мне не нужны его слова, чтобы понять, насколько искренним, не имеющим иного подтекста, является его порыв. Не только Лемми является королём эмпатов. Я тоже знаю, что такое — ходить по битому стеклу чужих эмоций.       Когда он затыкает меня настойчивым поцелуем, перестаю выделываться, подхватываю его под задницу и тащу в кровать. Его невеликая тяжесть котёнка приятна. Будь моя воля, не спускал бы с рук. И отчего только у людей нет сумок, как у кенгуру?       Никогда раньше не задумывался о том, что цвет постельного белья имеет смысл. Да какая в самом деле разница, белые или красные простыни впитывают твой холодный пот в болезненном одиночестве ночи.       Когда в моей жизни появился Лем, стало стыдно лицезреть его спящим на невнятном серо-розовом убожестве в полосочку. Я выбрал шёлк цвета обсидиана, отливающего глубоким синим. Оказалось — именно то, что нужно. Алебастровая кожа требует особенно почтительного обрамления.       Трудно безмолвным паломником стоять перед ним, раздетым, лежащим с полуулыбкой на кровати, с его присутствием превратившейся в жертвенный алтарь. Упасть на колени и в благоговении прижаться губами к узким длинным стопам — вот что нужно сделать.       Он слишком далек от этого грешного мира, он смотрит только на меня. И в этой божественной даже для атеиста картине не хватает одного маленького штриха.        — Не будешь против, если свяжу тебя? — спрашиваю осторожно, готовый поймать малейшую тень недоверия. Голос подводит. Срывается. Дрожит. — Не испугаешься?       Он приподнимается на локтях, одурманенный, на всё согласный, и трясёт головой:       — Конечно. Но зачем? С тобой мне нравится всё. Не бойся сделать больно или что-то в этом роде. Я не буду сопротивляться.       Его кожа покрывается мурашками, то ли от прохладного шёлка простыни, то ли от предвкушения неизвестности.       — Ничего подобного. Никакой боли. Что за глупость пришла тебе в голову? — будь я трижды проклят, если когда-нибудь обману его доверие. Будь я проклят стократно, если он не говорит о боли с интересом. — Только то, что тебе понравится. В любом случае, останови, если покажется слишком.       Кивает, сглатывает, и у меня во рту пересыхает от волнения. Перед тем, как решиться, я не раз спрашивал себя: зачем. Каждый раз ответ был одним и тем же: не будь я уверен, что Лему это нужно, не стал бы и начинать. Отбрасываю последние сомнения и беру алую верёвку, каждый дюйм которой тщательно проверен, чтобы ни одна случайная ворсинка не причинила дискомфорта. Верёвка должна стать продолжением моих пальцев, а они для Лема — сама нежность.       Его взгляд неотрывно следует за моими движениями. Интересно, представляет ли он, как будет лежать передо мной, беспомощный и обнажённый, не в силах свести ноги, изменить позу, открытый моему взгляду, доступный рукам и члену. Это должно быть страшно, но его покрасневшие щёки и припухшие влажные губы говорят об обратном. Ошибки нет: Лем ждёт продолжения.       Он твёрдо уверен, что должен отблагодарить меня за спасение, и под благодарностью понимает, конечно, секс. Всегда считал себя мастером красноречия, но в случае с ним у меня не получается подобрать слов, чтобы объяснить свой страх — секс поставит меня в один ряд с теми, кто надругался над ним. А, может, этой отговоркой я малодушно прикрываю боязнь себя самого. Того, что стоит мне переспать с ним, как Лем станет одним из десятков парней, что были до него, игрушкой на ночь-другую. Как я смогу жить дальше после этого?       Поэтому я лгу, что приготовил верёвку только для него. Мне она нужна не меньше.       Никто и никогда не бывает так честен, как голый связанный человек. В этом положении просто невозможно врать. Любое притаившееся внутри чувство — будь то похоть, злость или страх — непременно вылезет наружу.       Никто и никогда не бывает так честен, как голый связанный человек. Кроме того, кто его связал.       Парни, что любят быть связанными и оттраханными, любят ощущать силу и власть — для них я тоже игрушка, инструмент для получения минутного удовольствия. Они забывают обо мне сразу после того, как оросят постель своим семенем, и я отвечаю им тем же. Это сделка, основанная на взаимной честности.       Теперь я хочу знать, какая она, честность Лема. Понять, насколько честен я, чего жду от него, чего ждать от себя.       Неправильно истолковав моё замешательство, вызванное желанием как можно дольше любоваться его трепетом, он вскакивает в нетерпении, целует горячими губами, обволакивает мягким коконом своего желания. Трогает верёвочные кольца, предлагая начать.       Виток за витком. Шея, грудь, бедра. У меня словно вырастает множество рук, и все они одновременно трогают Лема. Ласково и грубо. Нежно и жёстко. Руки-верёвки скользят по коже, спускаясь всё ниже. Обнимают и держат — не вырваться. Он и не пытается. Закрывает глаза, кусает губы и длинно выдыхает, отдавая себя полностью на волю многорукого меня.       Виток за витком. Пропускаю верёвку между ягодиц, приготовив небольшой сюрприз — плотный узелок, который располагаю в чувствительной ложбинке. Будто дотронулся там пальцем. Он вздрагивает и сжимает ноги, пытаясь распробовать, усилить. Не даю. Укладываю спиной на кровать и раздвигаю бёдра.       Верёвка гладит его бедра слева и справа от члена. Она, мягкая и крепкая, ласкает и сдавливает рядом с тем, что давно жаждет внимания, дрожа и истекая прозрачными каплями. Узелок между ягодицами смещается от каждого движения, каждого вдоха, бесконечно дразня и не давая самого главного.        Лем сильнее грызёт губы и начинает постанывать, чтобы я пожалел и дотронулся. Невозможно хочу отозваться на его призыв. Обнять, опутать, заполнить собой, не оставив свободным ни одного дюйма ни снаружи, ни изнутри. Вытеснить все страхи, тревоги, глупые мысли — всё, что не является мной. Пусть ему будет не нужно другое наполнение.       Сдерживаюсь. Усаживаюсь между его ног, сгибаю их в коленях и продолжаю плести, притягивая икры к бёдрам. Он лежит передо мной, бесстыдно открытый, уязвимый, пьяно возбуждённый, не имея возможности прикрыть сгибом локтя своё поплывшее, искажённое желанием лицо — руки стянуты за спиной.       — Свободен, — шепчет он восхищённо.       Пальцы приобретают невероятную чувствительность, прикосновения доставляют острое наслаждение. Когда дохожу до ступней, не выдерживаю. Бросаю плести — знаю, это всё портит, но картина передо мной настолько невероятна, что сосредоточенно обвивать петли вокруг его ног становится не в моих силах. Требуется перерыв. Моё сознание плывёт и туманится, я утрачиваю связь с реальностью, как под гипнозом. И дело не только в снежной белизне кожи, перечёркнутой красными росчерками. Не только в бесконечной чёрноте простыни вокруг его широко разведённых ног.       Восторг, желание с которым Лем принимает мои действия — вот перед чем невозможно устоять. Из-под полуопущенных век он следит за моими движениями. Невозможно объяснить, но, кажется, я вижу, как по его коже пробегают световые всполохи, подсвечивая линии верёвки кровавым.       И я веду пальцами по этим линиям, тянусь за ними по наэлектризованной возбуждением коже. Вниз по бедру и вверх по груди. Задерживаюсь на ней и обвожу маленькие кружочки сосков. Если притронуться к ним губами, сорвусь, и всё окончится раньше времени, потому что хочу его так, что яйца сводит судорогой.       На его шее под моей ладонью часто бьётся пульс. Ещё немного, и я не смогу себя контролировать. Нужно прекращать. Не собираюсь идти до конца. Не сегодня. Но разве я не заслужил один особенный поцелуй? Только один.       Наклоняюсь к его паху — туда, где над тёмными завитками волос подрагивает моё сливочно-карамельное наслаждение. Судорожно выдыхаю — не заметил, что на какое-то время забыл о необходимости втягивать кислород — и мой ангел стонет, и зовёт меня, и выплескивается себе на живот.       Что-то бормочет, и мне слышится: «Не отдавай меня. Пожалуйста».       У меня сердце перестает биться от его слов. Поднимаю его, укачиваю, баюкаю:       — Никому. Ни за что на свете. Ты только мой. Слышишь?       Он не слышит. Захлебывается слезами, восторгом, чёрт знает чем. Он доверяет мне полностью после всего, что выпало на его долю, он хочет быть рядом. Осознание этого бесповоротно и целиком меняет меня.       Лем — не игрушка. Не котёнок. В моих руках — тёплое живое существо, за которое я несу ответственность, которое я…       Я воин. Я садовод. Я архитектор.       Распелёнываю веревочные объятья, вытираю его скомканной наволочкой, укутываю одеялом, обнимаю, и мы лежим рядом долго-долго, до тех пор, пока он обретает возможность разлепить высохшие губы и произнести:       — Спасибо. Спасибо.       До комка в горле хочется верить, что так будет всегда. Что мы проживем вместе долгую и счастливую жизнь. А когда состаримся, будем ходить гулять в парк. И там, кроша хлеб воркующим голубям, Лем обернётся и спросит:       — О чём думаешь?       Я улыбнусь и отвечу:       — Так, вспомнил кое-что приятное. Вот послушай…       

      ***

      С появлением Лема чудесным образом исчезла боль. Врачи уверяли, что это неоперабельный рак. Я и сам это знал, я был готов.       Но проще поверить во врачебную ошибку, чем в то, что ты подобрал на обочине дороги раненого ангела. Удобнее внушить себе, что сможешь заменить ангелу его потерянный рай.       Так легко поверить в собственное всемогущество, стать беспечным, и непредусмотрительным, когда видишь, как в его глазах плещется счастье. Я и сам был счастливейшим из людей в эти несколько недель.       А потом пришёл он.